Собери из осколков

Неловкая пауза затягивалась. Наконец Мирон вспомнил, что надо делать с протянутой ладонью и как издавать звуки ртом: — Привет, а я Мирон. Хотя ты это, наверное, и так знаешь…Всё нормально, мы просто вчера с друзьями слегка перебрали…Но ты не мешаешь, всё нормально. Мирону казалось, что Ваня смотрит на него как на идиота. Ване казалось, что он смотрит на Бога. Очень трудно говорить с Богом. — Слушай, я не буду распинаться, какие у тебя классные треки, просто…Ты как-то говорил, что тебя часто слушают тупые малолетки, не понимающие даже трети того, о чём ты читаешь. Так вот, чтобы ты знал – не только, нормальные слушатели у тебя тоже есть. — Рад слышать, – кивнул Мирон, разворачиваясь. – Ладно, Ваня, нужно проверить нашу братию. Приятно было познакомиться. Не так, мать твою за ногу и об забор, всё должно было быть не так! Ваня спешно ловил разбегающиеся по черепной коробке мысли, пока не нащупал спасительное озарение. — Мирон, послушай! – боясь упустить эфемерный шанс, торопливо заговорил в полуобернувшуюся спину. – Я ведь фотограф, говорят, неплохой. Давай я тебя поснимаю как-нибудь? Очередная затянувшаяся пауза. Положение спас Мамай, который, как истина, всегда был где-то рядом: — Конечно, поснимаешь! Вы ведь тут каждый будний день тусуетесь? Мы тебя в пятницу во второй половине дня перехватим. — По рукам, – согласился Ваня, предательски покраснев ушами. — Ну и какого хера? – доброжелательно поинтересовался Мирон, когда они отошли на достаточное расстояние. Мамай невозмутимо пожал плечами. — А что? Я не знаю, Мирон, в каких ты там Оксфордах кончал, но фотки у тебя, как у околофутбольной низоты: «Я и кореша», «Я в дешёвом баре», «Я за сценой с бутылкой бормотухи». Сделает тебе мальчик пару нестыдных кадров, будет что на афишу лепить. Давай лучше поговорим о насущном. И началась знакомая песня…Мамай, будучи хорошим менеджером и очень хорошим другом, всерьёз воспринял слова Мирона об усталости и кризисе жанра. Результатом несколькодневных раздумий стало множество идей, которые сучистый жид, обидевшийся на «низоту», браковал одну за одной. — Почему ты такое упрямое говно, Мирон? – со вздохом сказал Илья, когда тот закончил страстно обхаивать последний вариант. – Дуэт ты не хочешь, молодняк на подпевки ты не хочешь…Тебе правда до сих пор настолько невыносима мысль, что на сцене можно выступать не в одиночестве? Может, пора отпустить прошлое? Сказал – и тут же залепил себе мысленную затрещину. Даже внешне Мирон подобрался, оледенел, сжав губы в горькую складку. О том, что творилось внутри, не хотелось даже думать. Всю свою боль, обиду и горечь он хранил внутри, трепетно охраняя от посторонних взглядов и мнений. Только единожды этот душевный гнойник прорвался, вылившись в письмо, четырнадцать страниц, исписанных небрежным мужским почерком. «…наверное, ты удивлён. Я ретроград, ты же знаешь, даже черновики текстов предпочитаю хранить в рукописном варианте. Мой психиатр порекомендовал мне вести дневник и записывать туда свои переживания. Потрясающий совет, не правда ли? Сразу понятно, за что я плачу ему по пятьдесят евро. На самом деле, я так и делаю, только обычно пишу в стол. Но сейчас мне нужно, чтобы эти строки хоть кто-то прочитал. Итак, я заперт в Берлине. Чувствую себя Наполеоном, позорно улепётывающим из России – приехать с таким апломбом, чтобы осесть в халупе на окраине, строча сентиментальные мемуары. Я заперт, Илья, среди чужих лиц, чужих улиц, барахтаюсь в омуте языка, так и не ставшего мне родным. Гортанный, рокочущий, звучный, этот язык никак не желает обжить мою гортань. Может быть, дело в моём происхождении, в генетической памяти, которую навсегда заело на печах крематория и полосатых робах, кто же знает. Я не вечный жид, Илья, я вечный иммигрант, в любой стране мира я чувствую себя чужеродным элементом, ни к кому и ни к чему не прислонённой голью перекатной, но именно в Берлине чувство, что меня прикладами в спину гонят к расстрельной яме, становится невыносимым. — Маниакальная фаза. Нужны препараты посильнее, – сказал бы мой психиатр. И за это я плачу ему пятьдесят евро… Антидепрессанты могут убрать ощущение, будто надо мной смыкаются серые берлинские стены, могут отогнать изломанные тени, что приходят за мной во снах, но им не убить чувства вины, что сжимает мою грудную клетку. Méine Schuld, мой заступник и обвинитель, моё искупление – Дима. Я ищу его в каждом лице на этих улицах, я боюсь увидеть его глаза, я никогда не извинюсь, я бесконечно виноват перед ним. Знаешь, Илья, я не буду рассказывать тебе все хитросплетения наших взаимоотношений – гомоэротического романа в эпистолярном жанре ты мне точно не простишь. Просто меня никто никогда так не любил. Он меня даже на час в общей компании оставить боялся, поверишь? Выходил за сигаретами, по приходу шутливо спрашивал, не обижал ли меня кто, а в глазах стояли все сочинённые за время его отсутствия беды. Постоянно закидывал на меня конечности, даже во сне боялся отпустить дальше, чем на полметра. Я до сих пор учусь жить, не чувствуя на плече тяжёлую руку. Знаешь, что было самым тяжёлым? Не обернуться, когда я уходил. Я Лаокоон, безуспешно борющийся со змеями своей совести, я Одиссей, который никогда не победит многоголовую гидру, я Сизиф, которого раздавит этот камень запоздалого раскаяния. …Становлюсь сентиментальным. Вот до чего меня довёл прозак. Сегодня у Димы День Рождения. Никогда не вспоминай при мне это письмо.» Мамай сидел, боясь пошевелиться, нарушить тишину, в которой был слышен лишь шорох сгорающей папиросной бумаги. Бесконечно долго эти двое сидели в мглистой вечерней тьме и молчали – каждый о своём. Огненный блик автомобильной фары красной искрой скользнул по краю бокала, словно бы безуспешно пытаясь привлечь внимание этих молчаливых двоих. Гулко охнул большой колокол Петропавловского Собора, и сразу же в ещё не растаявшем эхе загалдели восходящими, сталкиваясь и перебивая, малые колокола. Резонируя от стен, покатилась по городу переливчатая волна перезвона. — Красиво, – глухо сказал Мирон, не оборачиваясь. – Мы с ним ездили в Кёльнский собор, послушать карильон…Дуэт так дуэт, Илья. Прослушиваниями будешь сам заниматься. Илья молча смотрел в разом сгорбившуюся спину. Смотрел устало, осуждающе…и с бесконечной жалостью. По крайней мере, в этот вечер Мирон был не одинок в своей тяге к самобичеванию. На другом конце Петербурга страшно терзался юный фотограф, а заодно терзал женскую эманацию Мамая по имени Аня. —Анют, я просто в осадок выпал! – сокрушался Ваня, трагически заламывая тонкие пальцы. – Я двух слов связать не мог, ясен хер, ему со мной не о чем разговаривать! — Или он просто зазвездившийся сукин сын, – скептически предложила Аня, вычерчивая окурком узоры на загаженном подоконнике. Обшарпанный подъезд, залитый тусклым светом сиротской лампочки, изрисованные стены – эти двое явно не обращали внимания на бытовые мелочи. Это был их личный маленький мир под покровительством Подъездного Бога, который живёт на лестничных клетках и чердаках, и прячет под своим голубиным крылом всех подростков, тайком бегающих курить на площадку по ночам. Бледный, кажущийся прозрачным Ванин профиль на фоне окна, подсвеченный уличными фонарями, худенькая девушка, греющая ладони о кофейную кружку – дети блочных девятиэтажек и пыльных дворов. Такие и в сорок лет садятся прямо на ступеньки, не боясь запачкать брюки. — Джооонни, – Аня ободряюще сжала его предплечье. – Завтра вы встретитесь, и это уже неоспоримый факт. Ты отличный фотограф, так чего ты боишься? Ваня прикусил губу. — Я не хочу, чтобы всё просто так закончилось, – тихо сказал он, не отводя взгляда от переплетённых пальцев. – Мне очень многое хочется с ним обсудить. Но я не знаю, как убедить человека, что я не самый хуёвый собеседник, если я сам в это не верю. Я совсем идиот, да? В темноте Анины глаза мерцали как у кошки. Этажом выше в дверь отчаянно царапалась жаждущая прогулки собака. Мягко потянувшись, девушка обняла непутёвого, несчастного, самого лучшего человека в своей жизни. Зашептала в ухо: —Вань, мы дружим с девятого класса. Я знаю, что ты на голову выше их всех. Если этот говнюк этого не поймёт, значит, просто отдашь ему фотки, а потом мы придём на его концерт и забросаем яйцами. Ваня ответно обнял, слабо усмехнулся: — Нюта-Анюта, ты мой ангел справедливости и мщения, как бы я без тебя жил…А как мы яйца пронесём? Мимо полосатым зигзагом деловито прошмыгнула кошка, пружинисто вскочила на широкий подоконник, свернулась уютным клубком. Прямо под пушистым боком, сейчас надёжно закрытая краской, красовалась надпись «Ваня – козёл!», оставленная девочкой, которая страшно, отчаянно и безнадёжно любила этого козла с девятого класса. Кошке не было до этого никакого дела.