Собери из осколков

Кто только не пел заслуженные оды питерским дворам! Притаившийся в конце узкого переулка дом под номером 14 – старый, с кокетливыми балкончиками и облупившейся башенкой-ротондой – определённо заслуживал своего звания знакового места, во многом из-за захватившей его шумной, пёстрой, разнокалиберной творческой братии. Впрочем, сама братия даже не догадывалась о каком-то своём особом статусе. Дверь в это весело бурлящее общество была открыта всем. Между столбов солнечно-сентябрьской пыли бодро сновали художники, обитатели мастерской на чердаке, студенты-фотографы с хохотом перебрасывали с одного отражателя на другой густой янтарный сполох осеннего солнца, рыжеволосая натурщица, едва завернувшись в драпировку, лениво курила, поцелуйно вытянув губы – где, где ещё, скажите на милость, полуголая красавица-амазонка может считаться привычной частью интерьера? Ваня стоял перед полуприкрытой дверью фотостудии – провалом в неизвестность, очерченным строгой рамкой дверной коробки – искал и не находил силы толкнуть дверь и переступить порог. Первый раз в жизни он так мучительно боялся кого-то не встретить. — Не выходи из комнаты, не совершай ошибку, – посоветовал ему кто-то сзади. – Вано, будь человеком, открой дверь, мы сейчас штативы перетаскивать будем. Трёмя метрами левее ничего не подозревающий объект Ваниных страданий яростно препирался с Мамаем. — Илья, ещё хоть слово про эротическую фотосессию с розой в зубах, и я клянусь, что в следующий раз ты точно проснёшься с татухой в виде хуя на лбу! Ехидно ухмыляющийся Мамай вдруг округлил глаза и замахал руками: — Тише ты… Видишь, мужик бегает? Это местный комендант-вахтёр-администратор. Ищет того гондона, который припарковал машину прямо на его клумбе с маргаритками. Мирон скептически взглянул на него. — А гондон этот, конечно, ты? Подошедший администратор смерил подозрительным взглядом двух явно не местных мужиков и вкрадчиво поинтересовался: — Молодые люди, а вы случайно не знаете, чья это серая «Мазда»… — Конечно, знаем, – тут же перебил мстительно открывшего было рот Мирона Илья. – Это хачеватый владелец концертного агентства. Такой наглый мудила с травматом. Где-то он тут был… Явно стушевавшийся администратор буркнул что-то маловразумительное и растворился в толпе. — Знаешь, Илья, – медленно произнёс Мирон. – Если бы законы этой страны разрешали, я бы женился на тебе в первый же день знакомства. Мамай томно закатил глаза. — Всё вы только обещаете, да обещаете… Пошли, вон твой фотограф лапками машет. По планировке и габаритам фотостудия была копией квартиры Мамаевских друзей, но на этом сходство с тем хламовником заканчивалось. Мирон, никогда ранее здесь не бывавший, в кошачьей манере начал обход с углов. Явно стесняющийся, а оттого ещё более дёрганный, Ваня нервно повёл рукой. — Ну, вы пока осматривайтесь… Если что из реквизита понравится – можно брать всё, если оно не занято. На ребят наших не обращайте внимания, они классные, на самом деле, могут подсказать что-то. Мне ещё с техникой немного поковыряться надо. Мирон мягко коснулся его плеча. — Вань, ты извини, если при первой встрече впечатление обо мне было не очень. Я вообще дружелюбный чел, правда, просто сам понимаешь – утро, похмелье, хуё-моё… Я, кстати, фотографироваться не умею. Ну, позировать там, и вообще. Первый раз за всё время знакомства Ваня посмотрел ему прямо в глаза. — И не надо. Я ненавижу эти искусственные позы и неживые образы. Тем, кто делает фотографии красивыми мёртвыми картинками с насмерть отфотошопленной рожей, дорога только в ателье «Фото на паспорт». Я себе другие цели ставлю. Мирон неосознанно подался вперёд, как хищник, почуявший кровь. Ладно, кровь-не кровь, но эту острую, трепетную любовь к своему ремеслу он угадывал в людях безошибочно. — И что фотография для тебя? Смутившись от такого неподдельного интереса, Ваня парадоксальным образом почувствовал себя свободнее. — Я не верю в то, что люди по своей природе цельны. Я каждого вижу расколотым на множество масок, образов, социальных ролей… Просто для удобства мы всё это прячем под одним, самым привычным лицом. Ну, знаешь, как у Кинга было – «Мир под покровом другого мира». Мирон отрицательно мотнул головой. — Не читал. — Зря. Так вот, я своей целью ставлю что-то из глубинного вытащить и запечатлеть. Знаешь, для меня самый дебильный совет человеку перед камерой: просто будь собой. Просто собой ты каждый день в пробке перед работой можешь побыть, а ты побудь такой своей частью, о существовании которой ты и не догадывался. И люди бессознательно боятся того, что может из них вырваться. И ведь не то что бы невероятный красавец – болезненно бледное миловидное лицо, обычные губы, светлые волосы… Глаза яркие, это да, так мало ли у кого они яркие. Так почему же Мирону хотелось смотреть и смотреть на него, жадно вслушиваться в переливы торопливой речи, ловить и запоминать малейшие мелочи, из которых складывался этот парень? Может, потому что он понимал, что такие искренние души делаются Богом только по спецзаказу? А Ваня, полностью погрузившись в родную стихию, едва ли замечая, что происходит вокруг, на всех парах мчал дальше: — …и тут самое сложное. Мы все заключены в условности и нормы, как в клетку. Ты просто не можешь отделить себя от того лица, которое каждое утро смотрит из зеркала. Тогда я даю образ, маску, за которой можно спрятаться, стираю привычную личность с устоявшимися правилами – давай, действуй в границах новой сущности. И вот тогда ты понимаешь – границ на самом деле нет. Ты трикстер, безымянная сущность, которая никого не боится и не стесняется, живёшь эмоциями и инстинктами, а не разумом. Заслушавшийся Мамай наконец подобрал челюсть и задумчиво протянул: — Делааа…То есть мы будем из Мирона тайные сущности извлекать? Ставлю на немолодую многодетную еврейку в розовых панталонах. — Слушай, Ваня, – не удержался Мирон. – А у тебя из кого-нибудь извлекался образ толстой татарской свиньи? Могу подкинуть экземплярчик. Ваня только криво ухмыльнулся: — Не, с тобой другое. Воспринимай как хочешь, Мирон, но я уверен, что вот именно ты прекрасно осознаёшь раздробленность своего сознания, более того, сталкивался сам с собой лицом к лицу, и сомневаюсь, что тебе это понравилось. Я другую херню придумал. Не успел Мирон переварить тот факт, что Ване потребовалось меньше получаса, чтобы его расколоть, как в руки ему ткнулась не маска даже – заготовка венецианской маски, белая и пустая, лишь с прорезанными щелями глаз. — Это мы на Илью наденем, – Ваня правильно истолковал его недоумённый взгляд. – И вон ту чёрную хламиду с капюшоном. Теперь на него смотрели две пары непонимающих глаз. — Понимаешь, Мирон, я не могу снимать тебя в пустом кадре, тебя за счёт харизмы получается слишком много, нужен ещё кто-то, кто будет тебя уравновешивать. — Ну допустим, – робко подал голос Мамай. – А костюм Смерти мне зачем? Ваня обернулся на него с раздражённым видом человека, вынужденного объяснять очевидные вещи. — У большинства образов ограниченное количество трактовок. Кроме этого. Ты – Безликий. У Безликого нет роли, потому что ему подходят все роли без исключения, нет пола, характера или личной истории. Альтер эго, судья, палач, кукловод – каждый вкладывает тот смысл, который увидит. Это нулевой образ, он привлекает внимание, но не перетягивает его на себя. В голове Мирона лихорадочно заметались мысли. Он тут же вскинул глаза на Мамая, который понимающе кивнул.

***

Они уже час как закончили съёмку, но никак не могли уйти из гостеприимной студии. Оставив Илью развлекать публику, Мирон направился к стене с работами студентов. Ему хотелось лично опознать среди десятков фотографий именно Ванины. Спустя десять минут Мирон готов был позорно капитулировать, но вдруг выхватил взглядом среди радостной пестроты чёрно-белый снимок. Остроскулое, холодновато-гордое лицо дикарки и воительницы, почти зримо трепещущие крылья носа, надменный изгиб верхней губы, и над всем этим – невозможно печальные глаза зверя-подранка. Так смотрят только на тех, кому безгранично доверяют. Он не увидел – почувствовал Ванино присутствие за спиной. Спросил, указав на снимок: — А она кто? Твоя девушка или подруга? Смешок, прокатившийся волной тёплого воздуха возле виска. — Не девушка и не подруга. Святая Анна, мой ангел-хранитель. Мнительные люди не любят стоящих за спиной. Чуть резче, чем хотел, Мирон поинтересовался: — То, что ты рэп слушаешь, я уже понял. Сам читать когда-нибудь пробовал? Секундная заминка. — Шутки ради. Не шутки ради пробовал писать своё. Хуёво получилось, или не очень – не мне судить. Хотя мне кажется, что хуёво. Он закрывается, конопатит все щели, ещё миг – и не пробьёшься ни под одну из тех масок, что этот странный парень с небесными глазами так лихо срывает с других. Интересно, отстранённо подумал Мирон, я когда-нибудь перестану принимать важные решения вот так – в омут с головой? —Вань, я перестаю вывозить концерты в одиночку. Мне нужен человек на бэках, и ты сегодня подкинул шикарную идею. Давай со мной на сцену, Безликий? Мирон ждал какой угодно реакции, но только не горькой ухмылки и вскользь брошенного тяжёлого взгляда. — Одной хорошей идеи маловато, тебе не кажется? Мирон, мне правда приятно, но вот сейчас ты мне пообещал, а завтра окажется, что Илья против. Или что таких как я не берут даже в переходах на гитаре бренчать. А я уже губу раскатал. Зачем тебе это? Мирон правда не понимал истоки настолько сильного желания обогреть это странное создание, привязать к себе, сделать частью той семьи, которая выходит за рамки кровных связей. Желание обогреться самому? Надежда на ответную благодарную нежность? Иррациональная жажда доказать Диме, что приручить можно и не ломая об колено? Неважно. Остаётся лишь поблагодарить того, кто в такие моменты вкладывает нужные слова ему в голову. — Только не подумай, что я играю сейчас в эдакого вершителя судеб – ах, мальчик, я сделаю из тебя звезду. Пойми, я настолько редко встречаю людей, с которыми смотрю в одну сторону, что не хочу упускать ни одного. За Мамая не беспокойся – он знает, что я никогда не буду работать с человеком, которому не доверяю. — Целых три часа меня знаешь, – хмуро бросил Ваня, не глядя в его сторону. – Солидный срок. — Мне достаточно. Давай обговорим свободный день, чтобы ты подъехал к нам на студию, и вот там уже посмотрим, чего ты можешь, чего не можешь. Через стенку разливающий по кофейным чашкам виски Мамай внезапно задумался – а пойдёт ли ему седина на висках?

***

Будоражащая кровь предконцертная суета никого не может оставить равнодушным – многоголосая, многоногая, удивительно организованная масса бегает по закулисным закоулкам, осязаемый мирный гул то и дело взрезается острым штопором матерка. Мамай, за полчаса до выступления ухитряющийся размножиться на десять Мамаев поменьше, сегодня в свой обычный список хлопот включил и Ваню – первый концерт у мальчика, не хуё-моё. Перехватив Мирона, толкнул его в гримёрку. — Поговори с ним, Мир. Первый раз на сцене всегда пиздец, сколько бы ни репетировали. Мирон прикрыл дверь, смерил оценивающим взглядом мрачно-громоздкую фигуру, нахохлившимся вороном восседающую на столе. С виду обманчиво спокойный, вот только взгляд, якобы вперенный в новостную ленту вк, неподвижен. — Хьюстон, у вас проблемы? – Громко поинтересовался Мирон у пустоты. Ноль реакции. Ладно, пойдём окружным путём. Мирон вытянул и откинул в сторону телефон, упёрся ладонями в чужие колени, зашептал, прикоснувшись лбом ко лбу: — Ваня, послушай, я всё понимаю, всем страшно, ты держишься получше многих, я вообще в первый раз очковал пиздец. Ты молодец, ты охуенно умный и спокойный человек, я это ценю, но сейчас нам нужно другое, другая маска, понимаешь? Нам нужен Охра, скалящийся демон, хренов безумец с угольным лицом. Давай, малюй страшную рожу и спускай своих псов с цепи. Ваня поднял глаза, и от грозного девятого вала, поднявшегося со дна обычно тёплой небесной сини, Мирон едва не отшатнулся. И отшатнулся бы, если бы не сильная рука, цепко перехватившая за загривок и притянувшая обратно. — А ты веришь, что мне и грима не надо, чтобы стать тёмной тварью? Тут бы отшутиться, свести двусмысленную ситуацию на нет, но… По ряду причин Мирону больше не нравилась роль подконтрольного, но свинцовый Ванин взгляд, тяжёлая рука на затылке, и всё – паралич воли, подгибающиеся колени, сладкая истома. Когда Ваня резко поднялся, рывком вздёрнув его вверх, Мирон успел только досадливо осознать, насколько же Ваня превосходит его по габаритам. Кажется, это была последняя внятно оформленная мысль. Потому что потом существовали только жёсткие, требовательные, точно не Ванины губы, впившиеся в его собственные кусачим поцелуем, только сильные пальцы, собственнически ощупывающие рёбра и лопатки под майкой. И немного изумлённого восторга. Одномоментно разорвав и поцелуй, и объятия, Ваня невозмутимо посмотрел на Мирона, чей взгляд плавал, как после серьёзного сотрясения мозга. — А что? Ты решил меня подразнить, а я ёбнул предупредительный. Пойду за красками схожу, поможешь мне рожу разрисовать. Оставшись в пустой гримёрке, Мирон дрожащими руками пытался нашарить в заднем кармане пачку сигарет. Только сейчас он начал понимать, за что платил психотерапевту по пятьдесят евро.

***

— Это же не кровать, Мир! Это какой-то трахательный снаряд, на котором спать невозможно! Мамай нам номер для новобрачных взял? — А ты спи на полу, – посоветовал Мирон, который уже свил себе гнездо из одеяла и двух подушек, и в целом-то, был вполне доволен жизнью. Ваня предпринял очередную отчаянную попытку утрамбовать коленями жёсткий матрас. — Я люблю мягкие матрасики! Пуховые перинки! А не какую-то резиновую херню с сотней ортопедических пружин! — Госпоооди, принцесса на горошине…Вань, ты сейчас точно пойдёшь ночевать на коврик перед дверью. Ваня покосился на Мирона, уже вполне готового к ночному окукливанию – уставшего, мягкого, расслабленного. Тщательно просчитанный бросок, и придавленная к кровати жертва слабо трепыхается, отчаянно матеря восьмидесятикилограммового лося, которого на ночь глядя обуяло игривое настроение. Не обращая внимания на вялое сопротивление, Ваня стаскивает с желанного тела мешающиеся под руками тряпки, затыкает жадным поцелуем протестующе мычащий рот. Постепенно Мирон под ним расслабляется, отвечает на ласки, проводит кончиками пальцев по контуру наручников на груди, осторожно скользит по выступам-впадинкам рёбер, дразнящее щекочет самый низ живота. Они были вместе уже четыре года, но каждый раз во время секса Ваня будто впервые видел его изящно прогнутую линию позвоночника с отходящими лепестками острых лопаток, сокровенный ракурс запрокинутого лица над вытянутой до хруста шеей, немыслимо тонкие щиколотки, вокруг которых пальцы смыкались внахлёст. Может быть, это просто их маски, соответствующие случаю. Самые жаркие, самые страстные маски, окаймлённые красным и золотом – ну как такую не надеть, когда Мирон ведёт почему-то всегда ледяными ладонями по Ваниной спине, томительно нежно разминая перекатывающиеся под горячей кожей сильные мышцы. Возможно, это просто красивый образ пылкого любовника – Ваня, привычно удерживающий в широкой ладони оба хрупких запястья заложенных над головой рук, а вторую руку всегда кладущий Мирону на живот. Нет, не то чтобы что-то особенное ощущалось, просто приятно знать, что там, внутри, под слоем нежной кожи и мягкой плоти ритмично и размеренно двигается твой член. Может быть, это просто маски. Лучшие из всех существующих масок.