Просибо

Не могу припомнить, в какой именно момент я в очередной, может быть, даже в сотый раз подумал о Дэниале и в какое утро мама спросила это свое: «Как там дела у твоего друга?», которое окончательно меня добило, и что же конкретно послужило мотивом, но, так или иначе, практически в самом конце моего последнего учебного года средней школы я отправился к Дэну, неся в рюкзаке контейнер с только-только приготовленным мамой печеньем и всю вину за происходящее скидывая на него. Не помню также, как я добирался, было ли тогда светло или темно, солнечно или пасмурно, встретил ли я кого-нибудь по дороге или нет, да и вообще — про печенье я тоже не очень хорошо помню, вполне возможно, что я его и не нес вовсе, хотя мысли о нем, как ни странно, я помню отчетливо. И еще точно помню, что это была суббота. Хреновая суббота. С того момента, как мать Дэниала была увезена в больницу, меня никто не встречал на пороге дома семьи Барнс, и поэтому я всегда мог спокойно зайти в него, если знал расписание занятий Дэна и, соответственно, понимал, когда он возвращается из школы и находится у себя в комнате или на кухне. Конечно, ему бы стоило запирать дверь на замок до возвращения с работы Скотта, но по каким-то причинам Дэниал этого не делал, а потом, бывало, пугался, когда я внезапно появлялся в его комнате. Но то была, как я уже написал, суббота, а в выходные белая со стеклом наверху, прикрытым изнутри легким тюлем, дверь оставалась открытой с утра до вечера, поэтому я, не изменяя своим привычкам, без звонка и стука тихонько проскользнул в дом, в ту же секунду услышав со стороны кухни то ли вскрик, то ли звук падения чего-то неизвестного. Я еще сильнее затихорился и, вжав голову в плечи и не снимая кед (весь этот дом был застлан мягкими коврами и паласами, и мама Дэниала всегда просила меня разуваться в прихожей), пошел в сторону кухни и встал как вкопанный еще в метре или двух от главного входа. Уже оттуда я заметил спину Скотта в серой клетчатой рубашке и его залысину, жалко прикрытую рыжими тонкими кудряшками, и все это странно двигалось, что и заставило меня замереть. Я услышал возглас, похожий на короткий скулеж собаки, и на негнущихся ногах прошел еще пару метров, пока не остановился у самого кухонного входа и не положил вспотевшую ладонь на дверной косяк. Возглас повторился, почти с той же интонацией, и я наконец-то смог различить за широким торсом Скотта маленького Дэниала, который и издавал эти беззащитные стоны, пытаясь, по всей видимости, вырваться из стиснувших и прижавших его к столешнице рук. У него были спущены до самого низа джинсы, и я задержал ошарашенный взгляд на его тонких, подрагивающих ногах, а мистер Барнс, светя в нескольких метрах передо мной своей белой задницей, вытворял что-то ужасное, отчего Дэниал и всхлипывал, совсем как ребенок. Ребенок, которому очень и очень больно. Прошло несколько секунд, пока я наконец не догадался, в чем дело. В моей голове возникла огромная страшная мысль: «Его же насилуют!» и яростно замигала красным светом, что разморозило меня и заставило испуганно-возмущенно вмешаться: — Мистер Барнс! Их движение прекратилось, и я увидел обернувшееся ко мне оранжевое лицо, неровно покрытое алыми пятнами, и голубые, мутные глаза, испуганно уставившееся на меня из опухших нижних век. — Брайан! — несчастно, быстро вскрикнул Дэниал, тоже оглянувшийся и, как оказалось, лежащий грудью на столешнице прямо возле препаратов миссис Барнс. В эту же секунду он снова попытался как-то оттолкнуть Скотта, но тот мгновенно закрыл его всей своего тушей. — Брайан, немедленно выйди! — попросту заорал на меня отчим Дэниала. — Я сказал тебе: выйди! — повторил он через две секунды, ибо я даже моргнуть от ужаса всего происходящего был не в состоянии. — Выйди вон, Брайан, я наказываю Дэниала за хреновую учебу ремнем, — сказал он уже мягче, когда я опять не шевельнулся. — Да… извините, — прошептал я и, чуть не запутавшись в ногах, отвернулся и дал деру до самого выхода. Затем выбежал на улицу и, захлопнув дверь, пробежал еще метров пять или шесть по дорожке между газоном, за которым уже около полугода никто не ухаживал. С бешеной скоростью стучало мое сердце, а ноги и руки потяжелели и ослабли, отчего я не мог оправиться еще несколько минут. В то самое время отчим насиловал своего малолетнего пасынка, а я, мучительно переживая увиденное, метнулся было к забору, чтобы окончательно свалить из этого места, но тут же передумал и, пригибаясь, потрусил обратно к дому, пробежал мимо окон и остановился на заднем участке. Мы с Дэниалом не были безбашенными американскими подростками, убегающими по ночам из дома, но, заговорив однажды о растущем в его дворе дереве, лезущим своими игольчатыми листьями прямо в окна Дэна, договорились и вместе по-тихому спилили несколько нижних веток, чтобы была возможность легко забраться наверх к нему в комнату. Занимались же этим мы всего несколько раз, пока было интересно и пока в нас не погас дух авантюризма. Заходить в дом через основной вход и подниматься по лестнице занимало куда меньше сил, чем лазанье по сухому крону лиственницы. Но тогда я побежал именно к ней. Даже не посмотрев, приоткрыто ли окно в комнате Дэниала, я подпрыгнул, ухватился за обрубленный сук, затем за второй, третий, добрался до целых ветвей, что кололись своей хвоей, и уселся на одну из них, что была прямо напротив окна. И да, оно было приоткрыто. Боясь зацепиться рюкзаком о какую-нибудь крепкую шишку или наткнуться глазом на зеленую иголку, я пополз по ветке, дотянулся дрожащими руками до окна и поднял створку наверх до упора, что показалось мне тяжелейшей физической нагрузкой. Поддавшись вперед, я ввалился в комнату и, очухавшись, понял, что оказался прямо на столе, как обычно, заваленным всякой канцелярией. В доме не было ни звука. Пускай я и слышал только свое прерывистое дыхание и шум от собственных лихорадочных неуклюжих движений, которые были бы характерны для слона, но никак не для такого худого и длинного подростка, как я. Наконец я сполз на пол и, сняв с плеч рюкзак, начал носиться с ним туда-сюда, придумывая, где же спрятаться. Конечно, вполне возможно, что мне незачем было это делать, и следовало бы просто ждать возвращения Дэниала, но слишком опасным тогда казалось оставаться на виду, поэтому, считая все риски неоправданными, я приметил подходящее для укрытия пространство под кроватью и вместе с рюкзаком залез в него, чуть не задохнувшись в первые секунды от пыли. Места и воздуха мне хватало, но я понятия не имел, сколько придется ждать, поэтому подложил рюкзак под голову и замер, не отрывая взгляда от выхода, в любую секунду ожидая прихода кого угодно. «Я наказываю Дэниала ремнем», — всплыло в мыслях услышанное меньше, чем четверть часа назад. Самое примечательное, что никакого ремня в руках Скотта я не видел. Я видел только его озлобленное, перекошенное лицо, его истеричный взгляд и, никогда этого не смогу забыть, бледный морщинистый зад, еле прикрытый сверху концом рубашки. Еще я видел бедного Дэниала, буквально микроскопического по сравнению с нависавшим над ним грузным телом, который прокричал мое имя, всем своим видом моля о помощи, и еще я видел со стороны себя, обосравшегося от страха и предательски побежавшего прочь. Мне не было стыдно. Максимум, что я мог сделать, это завопить и начать кидаться в Скотта чем попало, но даже в таком случае он мог бы отпустить Дэниала и наброситься на меня, и тут я бы уже не отбился. Чувство самосохранения стояло на первом месте, а чувство страха на втором. На третьем месте стояло желание выручить и защитить Дэниала, но я уверял себя, что об этом не могло быть и речи. Был бы я выше, крупнее и бесстрашнее, то не раздумывая оттащил бы Скотта и избил бы его так, чтобы он стал просить прощения и пощады. Нет, я бы забил его до полусмерти. Будь я старше и опаснее, от этого ублюдка не осталось бы ничего. Так я размышлял о своем поведении, пока отчетливо не услышал быстрые и легкие шаги по лестнице, все равно заставившие меня затаить дыхание и приготовиться непонятно к чему. Через пару секунд открылась дверь, и я увидел ноги Дэниала в разноцветных носках, быстро побежавшие в сторону кровати. Я не успел напрячься, как он плюхнулся сверху, почти не оказывая давления, и весь превратился в слух. Дэниал громко, неровно дышал, но более ярких звуков не издавал, и я испугался, не задыхается ли он от возможно причиненной ему физической боли. Выждав еще минуты три-четыре, я начал медленно, как жук, выползать из укрытия, сперва выдвинув из-под кровати рюкзак, а потом уже показавшись собственной персоной. — Это я, Дэн, — предупредил сразу, как только смог глотнуть чистого воздуха, и услышал, как он от неожиданности только тихо ойкнул. Я сел и посмотрел на Дэниала сверху вниз. Он, как я и представлял, лежал лицом к стене, но обернулся и глядел на меня полными отчаяния и страдания глазами, а, когда я поднялся, сжался в комок и отвернулся обратно. Я этого не понял. — Дэниал, он правда?.. — выдавил я совершенно ненужные слова, от которых он закрыл ладонями свое лицо и снова заплакал. Я встрепенулся: — Господи, какой же он грязный извращенец. — И метнулся к двери, чтобы закрыть ее. Благо, там оказалась щеколда, и я задвинул ее, считая все происходящее полной катастрофой, достойной полиции, копов, разборок, суда и, конечно же, казни на электрическом стуле. — Ублюдок, — снова не выдержал я, нервно возвращаясь к Дэниалу, — чертов старик, старый пидор, кусок дерьма. Ругаясь и размахивая руками, я носился по комнате возле Дэниала, как петух, снесший яйцо, и чуть волосы не рвал на голове от желания сейчас же позвонить в полицейский участок и наказать Скотта за совершенное им изнасилование. Я отчаянно матерился, не в силах посмотреть на Дэниала, пока не выдохся и не сел на кровать к нему спиной, чтобы прийти в себя. Он вроде уже не плакал, но лежал так тихо, что я и представить не мог, какие он испытывает мучения, и даже подумал, что, возможно, он не так сильно и расстроился. Наконец я обернулся и прилег рядом. Осторожно взял его за плечи и попытался повернуть к себе — он оказался так слаб, что поддался без единого слова. Увидев заплаканное, аккуратное личико, закрытые карие (я же знал, что они карие) глаза с подрагивающими ресницами и искусанные тоненькие губы, я всем телом ощутил прилив нового для меня чувства, пробивающегося сквозь все остальные, уже привычные. Наверное, мне стало по-настоящему жаль Дэниала. Его мама умерла ровно три недели назад, а теперь произошло это. Я понял, как, должно быть, он был в тот момент несчастен. И я знал, что абсолютно ничем не смогу ему помочь. Дэниал всхлипывал и стал прижиматься ко мне, судорожно глотая воздух и хватаясь руками за мою футболку. Я его обнял. Да, мне определенно было жалко его, но так, как бывает жалко одинокого маленького котенка, мокнущего под ливнем возле канавы, куда оттащили его сбитую машиной мать, и льнущего к неподвижному, остывающему мягкому животу.