Просибо

Растущее под окнами Дэниала дерево со временем стало получать все больше и больше внимания, пока не стало для меня единственным путем в его комнату. Скотт слишком много времени торчал в доме и при каждой встрече со мной цедил сквозь зубы: «Как твои дела, Никлз?» и награждал недоброжелательным взглядом, отчего мне хотелось разбить его лицо. Забираться по стволу прямиком к Дэниалу было удобнее и спокойнее. Он уже давно отодвинул от окна свой стол, чтобы я, когда залезал, не опасался наступить на очередной чертеж или усесться прямо на циркуль или подставку с острыми карандашами, и никогда не затворял створку, обычно оставляя окно чуть-чуть приоткрытым. Мои подобные посещения стали привычным делом, когда мы поступили в одну старшую школу, и я имел право завалиться к нему в любое время и в любом состоянии, с пустыми или непустыми руками и даже просто для того, чтобы сказать ему, какой же он отморозок. Помимо этого, я знал код от его шкафчика в школе (между нами было ровно двенадцать шкафчиков) и периодически заглядывал туда, каждый или практически каждый раз натыкаясь на стикер с каким-нибудь посланием, адресованном лично мне. На нем могло быть написано цветным карандашом что-то вроде: «Я проебал физру, потому что у меня эти дни, приходи в муз класс ровно в 14:50 и ни минутой позже или раньше», или «Нэнси Пат. выглядела сегодня как шлюха, я видел красную лямку ее лифчика. Когда начнешь одеваться как местная давалка ты?», или даже: «Когда Джефф снял майку на репе гимна, у меня встал один лобковый волос». На самом деле на стикере могло быть жирно выведено просто: «Пидрила» и ничего больше, и это тоже относилось бы конкретно ко мне, и возражений у меня на этот счет никогда не возникало. Куда больше тревожило отсутствие каких-либо записулек в течение долгого времени или же наличие в шкафчике полнейшего бардака, перемешанного с бумажным мусором, что чаще всего говорило о дурном настроении Дэниала, причину которого угадать было невозможно. Мы учились в разных потоках: я в том, что был в плане учебы сильнее, он же среди «отстающих» и «отсталых», уроки у нас совпадали крайне редко, и это давало Дэниалу возможность избегать меня в течение целого дня или даже двух или трех. В любом случае, он умел это делать. А я умел лазать по дереву и бесшумно проскальзывать в окно. Мы были в расчете. В комнате Дэниала почти все время стоял кисловато-горький запах пива и незаметно присутствовал дурманящий голову аромат табачных самокруток. По вечерам светила только настольная лампа и иногда вяло горел торшер, а дверь в саму комнату неизменно оставалась закрытой, и я знал, что с той стороны на ней прикреплен белый лист с красным фломастерным словом «STOP». Все стены за исключением той, что с окном, были облеплены плакатами — с брутальными чуваками из Рамштайна, Металлики, Роучей* и более щупленькими парнишами из Горизонта* и Романса*. Также стены украшали постеры Фаллаута, Ассасина и Масс Эффекта, каких-то еще игр (мои знания и воспоминания не безграничны) и просто вырезанные из журналов и комиксов картинки и надписи, приклеенные на большие листы. Удивительно, но даже женщины присутствовали на этих стенах — это была Леди Гага и красноволосая сексапильная красотка из игры Блад Рэйн. В общем итоге за плакатным апокалипсисом было практически не видно самих стен и обоев, не менявшихся со времен детства Дэниала, а о том хаосе, что творился уже на полу, столе и кровати, нет смысла и вспоминать. Дэниал восседал на всей этой помойке, как король на своем троне. Наведываясь к нему, я обычно притаскивал купленный, взятый в долг или выменянный сиди-диск с музлом, которое мы затем заслушивали вместе до дыр в голове и, разумеется, обсуждали. В нашем привычном репертуаре находился ню-металл, хардкор, альтернативный рок и для особых дней вечный и неугасаемый рок-н-ролл. Мы запойно слушали "AC/DC", "Korn", "Mindless Self Indulgence" и "Bring Me The Horison", временами включали Нирвану и "SOAD" и один раз общими усилиями достали диск с Марсами*, от которого вопреки ожиданиям не могли потом отплеваться и на который я даже помочился в туалете, после чего уже вернул одолжившему. Слушая музыку, Дэниал обычно сидел или лежал на кровати, потягивая пиво, и часто закрывал при этом глаза. Я же вертелся туда-сюда на кресле и пялился в окно, рассматривал разбросанные по столу или аккуратно лежащие в папочке нереальные чертежи: сборочные, монтажные, архитектурные или просто, как он сам пояснял, «для удовольствия», хотя все они походили на работы сумасшедшего гения, готовящемся к Армагеддону и болеющего явно не за светлую сторону. Иногда я подсаживался к Дэниалу на кровать и мог открыто посмотреть на него или хотя бы толкнуть, чтобы он вздрогнул и назвал меня «гандоном обсосанным», а затем снова впал в собственную нирвану. По большому счету мне было все равно, что он в пятнадцать лет курил и постоянно пил алкоголь, кое-как учился и матерился через каждые два слова. Он все равно оставался Дэниалом — моим дружком, с которым всегда было достаточно весело и спокойно, с которым можно было поговорить и о музыке, и о фильмах, и даже о телках. Или просто посидеть и покайфовать. Поругаться, помириться и пить из одной банки, подраться, поволноваться и поржать над какой-нибудь дикой херней. В школе я пользовался своей популярностью и именно, что пользовался, выбирая при этом модель своего поведения в зависимости от целей и настроения. С Дэниалом же я по-настоящему отдыхал и расслаблялся, пускай и бывали нередкие моменты, когда и с ним мне приходилось нелегко. Он резал свои вены. Он, блять, чуть ли не еженедельно полосовал руки бритвой, когда ему было «плохо» и когда его «все доставало». Не предупреждая об этом меня, Дэниал раздевался, залезал в набранную ванну (на втором этаже была своя ванная комната) и, щедро проведя вдоль и поперек запястий лезвием, млел в воде, постепенно окрашивая ее в мутный красный цвет. Я несколько раз оказывался невольным участником подобной сцены и непоколебимо вытаскивал его, несмотря на рвотные позывы от такого кошмарного зрелища, пачкался в крови, кряхтел и ругался на него, но не успокаивался, пока лично не перевязывал изуродованные руки почти ничего в такие моменты не соображающего Дэниала. Он никогда не благодарил меня за это. Кровопускание было для него совершенно будничным занятием, набирающим бешеные обороты во времена настроенческих упадков и депрессии и становившемся более редким в дни и недели хорошего или хотя бы среднего настроя. Но когда он занимался этим, то становился будто не самим собой. Что-то жуткое и необъяснимое скрывалось в его взгляде и выражении лица, но осознать, что же именно, мне было, видимо, не дано. Однажды я спросил Дэниала про его отношения с отцом. Можно сказать, я прямо спросил: «Сколько еще раз он насиловал тебя?», но в прямых вопросах необходимость возникала редко, потому что мы хорошо понимали друг друга на уровне более тонкой материи. Поэтому Дэниал сразу ответил: «Он портил меня еще раза три или четыре, пока я не сказал, что пойду к шерифу, отцу моего школьного приятеля, и не расскажу ему обо всем. Скотт знатно пересрался и больше не трогал меня». Я кивнул. «Тогда тебе не нужно было бояться. В свои четырнадцать ты был для него уже перезрелым фруктом», — добавил Дэниал, а у меня кусок сникерса встал поперек горла. Пожалуй, мы чересчур хорошо знали друг друга. Точнее, знал о нем я, а понимал меня — он. Иногда это заходило слишком далеко.