Глухая Методика Надежды

…Итак, они двое были здесь и сейчас. Джим все ещё чувствовал, как его незримо поддерживают, не давая снова упасть в бешеный водоворот, но грань реальности продолжала слегка колыхаться.       Его физически затошнило от слишком большого количества информации, от того, как деформировалось восприятие, вынужденное принимать реакции и сигналы от сразу двух источников, — как оно, его бедное восприятие, содрогается, мучимое нарушением естественного равновесия человеческой жизни. Призрак в лисьей маске, Блуждающий Огонек, «круговская вечеринка», «три Праматери», Виалка…       Как Джим и предполагал, этот способ обмена информацией выгодно отличался от разговора — всего за пару мгновений он узнал то, на обстоятельный пересказ чего потребовалось бы не меньше часа. И можно было не опасаться, что что-то важное упустят, забудут или попросту не догадаются подробно описать. Джим помнил все так, как будто все произошло с ним самим. Но все-таки это было непросто.       Видимо, почувствовав, что Джиму немного не очень, Ветер прервался. Образы, рождающиеся в его сознании, слегка побледнели, выцвели, — Эванс понял, что он пытается просто ни о чем не думать, чтобы позволить ему прийти в себя.       Джим был за это благодарен. Он постарался перевести дыхание и упорядочить хаотично мечущиеся размышления, которые принимались сплетаться в сложные цепочки все разом, мешая друг другу.       Итак, займемся его любимым — систематизируем. Что понятно из того, что он видел: а) есть «междумирие», а если оно есть, то, логично, что оно что-то разделяет. Выходит, «миров» точно больше, чем один; б) есть «Страна Мертвых» — то место, откуда его возлюбленная мифологическая фауна зовет тени для бесед; в) есть «мстительные духи» — что-то, вроде призраков из ужастиков.       Безумно интересная для расширения кругозора, дико любопытная с точки зрения уникальных знаний об устройстве Вселенной, но на первый взгляд не то чтобы очень полезная конкретно в их ситуации информация. Про Направляющих, их возможные слабости, — ничего нового. Про аманодзяку… подтверждается теория, что они могущественные и крутые.       «Но, по всей видимости, в любой семье не без урода», — мысленно «фыркнул» Винс, который, разумеется, моментально узнавал обо всем, мелькающем в голове Эванса.       «Нет, дело не в этом. Я полагаю, здесь уместнее «любое ограничение не без причины», — возразил Джим. — Вспоминай, откуда взялись шрамы на спине».       На него коротко огрызнулись в духе: «Если не помню, то я, блин, не помню», но Джим не обратил внимания и продолжил думать. Что там ещё?       Похоже, что у мироздания нет фантазии, и оно повторяет одни и те же сюжеты, слегка изменяя детали и декорации. То, что с ними происходит, на другой манер, но где-то и когда-то уже было. «Трагедия с тремя участниками» — блять, неужели вся жизнь и впрямь базируется на драматургии в духе дешевого пафоса?.. Ладно. Что имеем: г) В некие времена, в неком месте произошло, исключая лирику, следующее: некий ублюдок-садист (Кровожадная Тварь, собственно) влюбился в прекрасную танцовщицу по имени Мидорико и замучил её до смерти. Она стала мононокэ (Мстительный Дух) и прокляла убийцу и всю его семью.       …и Ветер откуда-то знал историю, сиквелом или новым витком развития которой стали истрепанные судьбы их двоих. Когда они говорили с Мидорико у того черного разлома под кроваво-красным небом, ему будто бы все было известно так, как, наверное, не могло бы быть человеку: это знание было так же безусловно встроено в его суть, как алгоритм в программу. Он видел призрачные образы высоких стен, длинных одежд с пышными рукавами, лица, глаза — рассыпанные зерна граната, мелодичный смех, густой одуряюще сладкий запах…       Первый глоток крови.       «Лишь сделав этот первый глоток, мы нарушили все правила».       И небо красное — закатное. Земля черная.

«Она идет!!!»

      Небо синее — ночное.       Теперь красной стала земля.       «…И в конце я поклянусь любить тебя». …слишком уж сложно, чтобы перевести в категории, которыми мыслят люди.       Неизвестно, в общем, откуда у Винса взялось очередное волшебное читтерство, но Джим вот уж точно ничего не знал. У него никогда не было воспоминаний о жизни другого человека (или иного?). Он и свою-то жизнь помнил не полностью.       Значит, как там было с его, Джима Эванса, ролью? «Блуждающий Огонек» — так это называется?.. д) У Кровожадной Твари был брат, которого тоже настигло проклятие Мстительного Духа. Он был самоубицей, после своей гибели тоже стал призраком — уже в посмертии они познакомились с Мидорико, и у них внезапно случилась глубоко трагичная, безнадежная любовь.       …Вывод тут, к сожалению, один: в общем-то, этот Огонек максимально бесполезный персонаж. Ничего он не сделал, появился постфактум, только чтобы ещё больше драмы нагнать. Похоже, единственный его смысл в том, что он — объект чувств Мстительного Духа.       «Эванс, не ворчи на Кацуми, — снова вмешалась реакция Ветра, и Джим ненароком узнал, что и имя изначальной версии Огонька этот читтер откуда-то знает. — Он был младше, чем ты, и без твоих бонусов сверхчеловека. Мидорико сказала, что хочет обнять тебя, но, по-моему, с тем Блуждающим Огоньком, которого она любит, вы даже не очень похожи. А ещё это он убил Тварь… — здесь на языке заиграла сухая горечь чужого сожаления, древнего, как исток жизни. Горечь была — остывший пепел. — Да, он убил ее. Перед собственным самоубийством».       Так Огонек все-таки убил Тварь?.. (Несвоевременно, тогда, когда это уже ничего не исправляло).       «Её?» — несколько удивился Джим. В бессловесном разговоре это не могло быть путаницей местоимений, потому что они обменивались не словами, а их смыслами. И ответ снова пришел в образе-ассоциации: молодой прекрасной женщины со сложной прической. Она была гордая, даже чуть надменная, но улыбалась. Она улыбалась — улыбка быстро стала безумной. Она плакала — эти слезы обратились кровавой росой.

      «И в конце я запела тебе

Со всей своей любовью!!!»

…поправка: в той версии событий Кровожадная Тварь была женщина. Но, собственно, это тоже никакого значения не имеет.        Джим был в курсе только того, что маска, которую он использует, чтобы скрываться, называется, собственно, «маской Блуждающего Огонька». По итогу… значит, эти две маски, попавшие к Джиму практически случайно (то есть, да, он их стащил, но с самого начала у него не было цели обязательно их добыть для себя), выходит, по воле мироздания достались им от предыдущих исполнителей главных ролей.       Лисья маска тоже магический артефакт, но его свойства, если и удавалось о них выяснить хоть что-то, представлялись максимально невнятными. Как можно было бы рационально использовать её? — Блять, Джим, — проворчал Ветер, потирая висок. — Слишком вопросов много, — «…ты слишком быстро думаешь». — Тормозни, а то меня сейчас тоже замутит.       Эванс выдохнул и откинулся назад, лопатками упираясь в стену. Кажется, им обоим требовалось несколько мгновений «в тишине».       …Однако разум таков, что не думать совсем ни о чем мы не способны. В более-менее ровном «молчании» затухающие недавние мысли, вернее даже их обрывки, стихийно цепляющиеся за ощущения, вспыхивали охотнее всего. И «свои», и «чужие». И Джим с совершенно не нарочной бесцеремонностью, действительно совершенно случайно, ухватился за несколько.       Щеки на вполне физическом уровне обдало жаром.       Это было вообще не то, на что он собирался посмотреть.       «Прости, Винс, прости, пожалуйста. Я случайно, — тут, вот опять, чисто машинально, разумеется, без осознанного согласия Джима на озвучивание, само по себе в голове мелькнуло: — Что ж, по крайней мере, тебе и впрямь было хорошо со мной…»       Ветер будто бы хотел снова огрызнуться, но короткий укол агрессии не разгорелся в недовольство. Кажется, это «недовольство» успел перебить опаляюще разгоревшийся клубок мысле-эмоций-воспоминаний, которые на сей раз исходили от Джима.       Он был таким красивым.       Эвансу захотелось провалиться. Как глупо!.. Он не собирался выставить себя примитивным хорни-подростком, но почему-то все свернуло не туда.       Винс вздохнул. Здесь ему тоже не удавалось ничего выбирать, естественно: его реакция возникала быстрее, чем он мог решить, каким именно будет его ответ.       «Ты поцеловал меня, когда мы закончили, — только и донеслось до Джима. — Столько раз спросил, не больно ли мне, хотя вообще-то ты в курсе, что мое тело в любом случае после исцелится. И я никогда не сидел рядом после, никогда не ел вместе с теми, кто со мной был, и меня уж точно никогда не приобнимали так, как ты. Сейчас я чувствую, как ты ко мне относишься. Мне правда было безумно приятно».       За время, которое они провели вместе, Джим успел понять, что когда связь становится более-менее тесной и близкой, то он делается… нет, не то чтобы несносно ревнивым, но что-то жадное в нем точно появлялось. Но сейчас из-за непроизвольного сравнения себя с теми «другими» возникло больше мучительной горечи, чем обиды или недовольства. Легкая боль засвербила в горле.       «Я не разбираюсь в этой сфере, но, по-моему, ты спал с какими-то ублюдками», — это было без осуждения, снова само собой, но новая волна стыда обожгла, как кипяток. Джим, не привыкший к этому, чуть снова с дыхания не сбился от неожиданной оглушительной боли — уже чужой, своей.       …И вместе с болью где-то в районе затылка запульсировала простая и противная мысль о том, что да, так и есть, и он, Ветер, вполне понимал, с кем соглашается кувыркнуться. Но позволял, если вдруг выбор оказывался за ним.       Джиму, честно говоря, захотелось его пнуть. Ну или хотя бы встряхнуть за плечи. Как бы он ни относился к Ветру, теперь стало понятно, почему он был уверен, что Нильс не читает его мысли постоянно. Ощущать этот терзающий стыд и самоненависть и впрямь было тяжело. Это было как орущая прямо над ухом сирена, если не хуже, — вырубите это кто-нибудь, черт побери!.. Невозможно же слушать, оно буквально голову рвет!       «Господь! — слегка раздраженно подумал он, тряхнув головой. — Ветер!.. Перестань, пожалуйста. Я понимаю, что ты не специально, но это же реально невыносимо, — он имел в виду силу его эмоций, которые Джиму сейчас тоже волей-неволей приходилось переживать. — Для меня невыносимо. Окей, ты видел, что ублюдок и соглашался с этим, но не надо все скидывать на то, что ты «сам согласился». То, как себя вели другие, остается на их совести, это же логично?» — Вопрос сложный, — он фыркнул вслух. Звук речи странно царапнул, создавая причудливую полифонию с бессловесным. — Но, кажется, мы здесь не для нового этапа терапии, да?.. Ты сам полез к сегодняшнему сексу, негодник, — он с показательным осуждением цокнул языком, а Джим снова смутился. Он готов был поклясться, что это было неспециально! — Отдохнул? Что ты ещё хотел?.. Или с тебя хватит на сегодня?       Ну нет уж.       «Нет, продолжаем, — Джим ещё раз сжал и разжал пальцы, пытаясь удержаться в границах зыбкого «себя». — Я бы хотел узнать про «круг» все, что возможно. Начни с начала?..».       В идеале, нужно было увидеть и понять что-то важное. Но это оказалось нелегко, потому что, в отличие от одной, конкретной, ситуации с Мидорико, «круг» был огромной частью его жизни. Непроизвольные ассоциации постоянно вырывали из одной картины и бросали в другую. Управлять этим стихийным потоком, в котором одна мысль-эмоция тянула за собой другую порой самым причудливым образом, казалось почти невозможным.       Нежданно-негаданно вылезали сразу десятки мысле-ощущений-реальностей.       Абстрактное «я», на время соединившее двух разных людей, некий «он», сидел под столом, куда мог без труда пройти, не наклоняя головы. Отовсюду доносились голоса, они были чудовищно громкими и ужасно раздражали. «Его» восприятие изрядно отличалось от привычного для Джима: мир наполняли неосязаемые запахи и ощущения, для которых не подходили человеческие органы чувств, которые не укладывались в существующие в языке понятия и которые Джим никогда не испытывал и, видимо, просто не мог бы испытывать, будучи человеком.       «Твой мир и впрямь сильно отличается от моего», — непроизвольно подумал Эванс.       Завидовать было нечему. Картина в сущности была мрачная, пол был грязный и холодный, силуэты взрослых в первую очередь были связаны с опасением, угрозой и необходимостью защищаться.       Моргнешь — и уже другое.       Он стоял босиком. Джим не понял, сколько ему лет, он понял, что вокруг «пахнет нежитью», хотя из того, что подходило для обычного «пахнет», были только запахи грязи, дешевых духов и пота. — Все это закончится, — говорила она, расчесывая выцветшие светлые волосы. Джим, который тоже оказался там и тогда, понимал, что голос звучал как-то судорожно, но Ветер был слишком мелким, чтобы нормально понимать эмоции. Хотя что-то все-таки даже он уже понимал.       Она повернулась к «нему». Джиму показалось, что она смотрит на него как-то чуть-чуть с опаской, как на дикого зверька, который может укусить. Ну, хотя бы не злобно. — Не споешь мне что-нибудь? — вдруг предложила она. — Что? — спросил он. Ему было её жалко. Он тоже считал, что она незлая, хоть и нежить. — Не знаю. В церкви, кажется, поют гимны? — она даже улыбнулась. — Тебе там нравится?.. Я хренову тучу лет там не была.       «…молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь».       Аллилуйя, Аллилуйя, Аллилуйя…

Dies Irae

      «…умер и был погребён, сошел в ад, в третий день воскрес из мертвых, восшёл на небеса и восседает одесную Отца Всемогущего, и оттуда придет судить живых и мертвых».

Dies irae, dies illa

      …Когда он закончил, она засмеялась больным смехом умирающей или уже мертвой. Он смотрел на то, как блестят облезшие сережки у неё в ушах. Он хватал каждую частичку света, до которой мог дотянуться.       Да, больше всего завораживали огоньки. Постоянно вспыхивала эта круговерть огоньков: это были то иллюминации рождественской ярмарки, то свечи, горящие у алтаря в церкви, то просто играющее отблесками битое стекло. Все это как-то выравнивалось в чужом сознании, и все из этого было примерно одинаково красивым. Этот красивый блеск был волшебным — это были звезды, сияющие даже среди самой непроглядной мглы.       В некотором роде Джим даже завидовал этому. Чуть-чуть. Отыскать мерцающие серебрянные звезды и взглянуть на них никогда не просто, а не забывать о том, что они вообще есть, и того тяжелее. Он никогда этого не умел.       «Бог любит тебя, детка. Просто чуть-чуть недостаточно, чтобы тебя спасти».       Оранжевый фонарь мерцает в темноте. Улица почти пуста. Пальтишко — как на похороны, шаги — шаркающие. Сразу очевидно, что ловить нечего. — Хотите кофе? Только что купил. Ещё даже не пробовал.       «…Мне нужен Нильс», — в очередной раз мысленно извиняясь, попросил Джим. И поток, повинуясь его просьбе, с глухой безнадежной покорностью, полной стыда и сожаления, потащил его прочь от мерцания.       Картина, прыгнувшая в голову, была неожиданной. Джим резко увидел «свое», то есть, Ветра лицо, очень близко, в мутном замызганном зеркале. Это отражение оказалось небольшим шоком: настолько безумный, больной, бегающий у «него» был взгляд. Джим никогда такого у Винса не видел за время их знакомства. Он рисовал кривые жирные стрелки чем-то, больше похожим на гуталин, и усмехался. Больно, больно, больно, больно