Глухая Методика Надежды

      Небо ещё было черным, как вороньи крылья, и лишь где-то далеко, с восточного края, чернота начала постепенно вымываться слезами спрятавшейся луны — там смутно наметился серовато-синий цвет. Вокруг не было ни одного оранжевого огонька, и тишина стояла такая, будто они попали в причудливую параллельную вселенную, а все остальные люди остались в обычном мире.       Под ботинком тихо треснула хрупкая наледь, обычно истаивающая с наступлением рассвета.       …сложно сказать, почему в итоге они двое, договорившись отложить дела «на эту ночь и часть завтрашнего утра», решили ехать на кладбище для попытки беседы с предполагаемой древней Направляющей «вот прямо сейчас», не дожидаясь, пока приближающийся завтрашний день полноценно вступит в свои права. Казалось, будто ими обоими овладела похожая мучительная горькая тревога, требующая действий немедленно.       Возможно, немедленные действия попросту помогали отсрочить необходимость как-то осознавать, как-то принимать, как-то реагировать на все, что они увидели и узнали друг о друге.       Во всяком случае, за себя Джим точно мог ответить, что чужие воспоминания его оглушили и обезоружили. Он примерно знал, что именно увидит, и ему казалось, что он более-менее готов, насколько это вообще возможно. У него есть неплохой навык «оставлять голову холодной и не прекращать думать». Но по итогу, он вовсе не оказался «готовым». Хотя он отлично чувствовал, что его старались щадить, что его взгляд упорно отводили от того, что Ветер определял в категорию «совсем уж жесть», но даже слабые отголоски, доносящееся до него из-под непрозрачного мрака чужого «неосознанного», напоминали эхо долгого мучительного крика. Долгого-долгого, надрывного крика. Это оказалось попросту жутко, сколько ни убеждай себя, что голова у тебя холоднее некуда.       …Ноги его не держали, он сидел на коленях. Перед глазами расходились круги, и было в общем-то ничего не видно.       Ему будто сломали позвоночник, раз и навсегда лишив всего «своего».       Боль была такая чудовищная, что ни одно избиение, ни одна физическая травма не могли с этим сравниться. Его словно окунули в расплавнный свинец, раз и навсегда сжигая кожу. Теперь больше ничто его не защищало, и к каждому нерву прицепили крючок, вынуждая повиноваться даже легкому мановению чужой руки, державшей все нити.       Он чувствовал каждый из сотен этих проклятых крючков. Они все причиняли невыносимую боль. Они все застряли в нем, в его сути, и это было гораздо, гораздо больнее, чем если бы их загнали ему глубоко под ногти или чем если бы из него вытягивали жилу за жилой. Он больше не был собой, он сам больше не принадлежал себе. — Выходит, теперь мы будем вместе, пока смерть нас не разлучит, мой дорогой. Ты уже четвертый, — донеслось откуда-то издалека. — Четвертый… ты знаешь, что четыре — это и есть число смерти? Забавно.       «У Нильса все-таки есть ещё как минимум трое миэру, — подумал Джим, огромным внутренним усилием стряхивая со своего восприятия кроваво-алые брызги чужого страдания. Страдание жгло как кислота. — Если ничего не поменялось с того момента, — по его прикидке, воспоминание о подчинении было около десятилетней давности, может быть, чуть больше или меньше. — Если вся наша теория о неком «сосуде» верна, то в принципе заставить одного из миэру защищать свою «смерть на конце иглы» выглядит более-менее логичным… Но, опять же, могут ли другие проявлять такую же непокорность, как Ветер? В каком положении они находятся и как относятся к этому блядскому Нильсу?..» — Кажется, это кладбище тоже довольно старое, — сказал Джим вслух, чтобы убедиться, что он все-таки ещё живой. И сам же коротко, неуместно усмехнулся, в очередной раз удивившись фантасмагории, разворачивающейся в его жизни. — Если тебе так легче работать.       Ветер, бродящий неподалеку, будто в поисках наиболее подходящего места, задумчиво остановился между двух могил и обернулся на Джима. Он был растрепанный и бледный, в черной одежде, так что вполне напоминал призрака. Можно было подумать, что он пропадет среди теней, если луч света упадет на него. — Не то чтобы очень старое, если сравнивать с европейскими. Но если не сравнивать, то вполне. Кажется, ему лет двести, — Винс тоже растянул губы в обычной кривой усмешке, продолжая делать вид, будто его ничуть не покоробило, что его голову недавно вывернули наизнанку. — Я и не помнил, что здесь есть такие прелестные местечки.       Эванс понял, что ему до сих пор несколько больно смотреть на него и слышать его голос. Снова и снова вспоминались эти невыносимые ощущения, которые приходилось испытывать. Нет, Джим на самого Винса не злился, да и не за что было, но какое-то время Ветер невольно был для него источником боли. Нужно было немного времени, чтобы ассоциация стерлась. — Сейчас, Джимми, — тем временем пробормотал аманодзяку. — Я немножко дух переведу. Тень, видишь, древняя, так что может быть чуть-чуть запарненько… — Да, конечно, — согласился Эванс, косясь на смутно виднеющийся в низине справа от дорожки пруд. Вода была темной, лишь тусклый металлический блик подсказывал, что там что-то есть. Напоминало сгустившуюся до жидкого состояния ночную черноту. — Мы ведь в итоге так и не отдохнули.       Ветер неопределенно повел плечами, опустился прямо на землю и, уперевшись лбом в чей-то надгробный памятник, прикрыл глаза. Во всем его облике появилась неподвижность, как у покойников, чьи мышцы утрачивали гибкость и каменели, а лица обращались в восковые маски. — Буквально несколько минут, зайка, — попросил он вслух, не поднимая век.       Джим не стал отвечать, чтобы не нарушать повисшей тишины. Кажется, было лишним уточнять, не замерзнет ли это магическое существо и не простудился ли. Вместо этого Эванс со вздохом прислонился лопатками к одному из раскидистых деревьев, поскрипывавших голыми ветками. На удивление, у него не болели ни голова, ни колени, но в общем-то он тоже не очень отдохнул.       Пахло сырой холодной землей, и неподалеку высился силуэт каменной смотровой башни. Полуразрушенные, покрытые трещинами белые плиты толпились вокруг — в них и впрямь было что-то, свойственное живому, какой-то остаток жизни. Летом здесь и впрямь могло бы быть уютно и спокойно, но холодная ночь превращала пристанище покоя в обитель мрачного, постустороннего и враждебного. На самой границе слуха будто бы звучал тихий шепот, но стоило лишь попытаться схватить его, как он смолкал. Это заставляло напрягаться.       Все было пронзительно стылым и мертвым.       Мысль о том, чтобы одолжить сигарету, казалась крайне привлекательной, и Джиму потребовалась вся имеющаяся твердость, чтобы отогнать её прочь.       В наступившей недолгой тишине его внезапно охватили такое страшное одиночество и такая безысходная тоска, что хоть вой. Он обнял себя за плечи, то ли потому что хотел так удержаться в реальности, то ли потому что он попросту замерз из-за пронзительного сквозняка и недосыпа (если вы молодец и хорошо о себе заботитесь, то, наверное, не знаете, но озноб — это как раз один из признаков серьезного недосыпа).       Джим тоже ненадолго закрыл глаза — и его обступила такая же густая холодная мгла, какая была вокруг.       В ней не было ни единой капли тепла.       Очевидно, во время того сеанса Винс увидел какую-то часть и его воспоминаний. Но Джим был слишком сосредоточен на том, чтобы не упустить ничего и успеть нормально разобраться в чужом хаосе, чтобы обращать хоть сколько-нибудь пристальное внимание на свой. Он даже не мог сказать, что именно случайно вспомнил-подумал и показал, кроме… э… очевидного и неловкого. В любом случае, для их дела это не имеет значения.       Проклятие.       Ну почему же так до одури холодно?..       Почти как в могиле.       Если ли на самом деле сейчас хоть кто-то, кому он нужен? Или это — короткая фантазия в бесконечной ночи?.. С самого начала, не было ни одного человека, который бы по-настоящему нуждался в нем. Дети громко плачут, чтобы привлечь внимание, но в случае с ним это было просто бессмысленно — все равно к нему никто не придет.       Ты просто сойдешь с ума ближе к рассвету, который никогда не наступит.       Сколько ни кричи, — к тебе не вернется никто, кроме издевательского эхо. И ничего, кроме этого эхо, не услышать. …останется ли в конце хоть что-нибудь, кроме ускользнувшего сна? Джим делал вид, что ему и впрямь есть место среди людей, но он никогда не был уверен, что это и впрямь так. — Джим, все в порядке? — донеслось до него.       Он поднял потяжелевшие веки и встретил чужой неподвижный взгляд, пылающий потусторонним огнем на лице, больше похожем на посмертную маску. Зрачки были вертикальными.       Теперь это точно походило на галлюцинацию.       …Тем не менее, Эванс почувствовал, как его коснулась колкая, искрящаяся магия (надо же, он стал узнавать эти касания), и кровь в его венах побежала быстрее. Ему стало теплее. — Да, все в порядке, — машинально ответил Джим. Пришлось прикусывать язык, чтобы не попросить сигарету. Честно слово, он был согласен даже на дешевую вонючую дрянь, если в ней будет хоть немного никотина. — Можем начинать?       Ветер кивнул. Джим был уверен, что вообще не слышал, как он подошел, хотя сейчас он был довольно близко. — Это довольно сильная магия, — предупредил он. — Если мне удастся её выцепить, придется напитать её жизнью, чтобы она хоть что-то вспомнила и была нам полезна. Так что в процессе может стать… э… немножко не по себе или вроде того. Ты только не пугайся, зайка. С тобой точно ничего плохого не случится.       Джим пошевелил немеющими пальцами в карманах пальто. После всего, произошедшего недавно, его голова оставалась тяжелой — мысли ворочались до противного неохотно. И все-таки ему сделалось банальным образом любопытно больше узнать — это была та сфера, к которой он раньше не имел возможности прикасаться. Ну а кому бы не было любопытно на его месте? — Все в порядке, — просто повторил Джим. — Не думаю, что меня легко испугать. Есть какие-то правила, чтобы не помешать тебе?       Ветер улыбнулся — и сквозь потусторонний образ «духа смерти» проступило человеческое. Это успокаивало. — Нет, такого нет, — ответил он. — Можешь делать все, что хочешь, Джимми. Ты мне не помешаешь. Сиди и вдохновляй собой, — ага. Ну, что ж, смена ролей всегда хорошо. — Заодно узнаю себя в роли музы, — пробормотал Эванс, но больше себе под нос.       Ветер отвернулся, несколько неожиданно снял обувь и, коснувшись босыми ногами мерзлой земли, сделал несколько легких шагов. Джим не сумел отметить, в какой момент это стало похожим на то, как в воздухе скользят невесомые фантомы.       Внешне не изменилось ровным счетом ничего, однако изменение произошло — оно было разительным. Линия реальности была прочерчена на плоскости с двумя осями, но теперь появилась и третья. Все стало похожим на причудливое, жутковатое видение или на сон, с той только разницей, что теперь Джим был точно уверен, что не спит.       Аманодзяку вскинул руки — танец начался.       Всё то, что здесь было, немедленно отозвалось, откликнулось, вскипело. Смерть, распад, разложение, забвение — все поднялось закружившимся вихрем. К апофеозу, к исступлению, к высшей точке, в которой законы бытия утратят власть…       Несколько раз Ветер ударял ногой по земле — и каждый раз та извергала из себя беззвучное, бессловесное пение тысяч мертвецов, подхватывающих заданную танцем мелодию, а линия реальности искривлялась все больше и больше.       Поскольку Джим теперь стоял в сторонке, а не был вовлеченным участником, он с интересом отмечал, как танец становится быстрее и быстрее, а мир в свою очередь делается все более и более зыбким.       В воздухе повеяло пронзительно-леденящим, и сразу же появилось ощущение, будто он, человек, — случайный путник, ненароком заглянувший на празднество к Горному Королю. То, что таилось во мгле, обычное скрытое непрозрачным пологом тайны, снова представало перед ним.       Бледные огни поднялись от могильных камней и озарили пространство тусклым сиянием. Казалось, что они, не имея голосов, тоже поют, вторя грохочущей мелодии, соединяющей начало и конец.       Гонцы смерти и неудач, они — аманодзяку. Мертвецы тащат в свои головы в шкатулках, чтобы упасть на колени у темного алтаря… Молись же — молись о нас даже в час нашей смерти!       Асорэ!.. Асорэ!.. Сорэ, сорэ, сорэ!!!       Небеса раскололись пополам, будто расчерченные незримой молнией, и стали медленно, неохотно расползаться в разные стороны. Эту трещину нельзя было увидеть, однако из неё изливалась белесая дымка, клубящаяся за горизонтом завершения всех историй.       Ветер замер, а потом спустя мгновение отклонился назад, словно потянув что-то к себе со всей имеющейся у него силы.       Раздался крик — Джим уловил его тоже как-то краем уха, больше с внутренней стороны черепа, но тем не менее мурашки пробежались по всему телу. Огни вспыхнули ярче, и их пение стало исступленным. Судьба ударила в колокол — вибрирующий глухой звон ввинтился в уши.

Dies Irae

      Джим услышал, как Ветер коротко выругался вслух. Непонятно было, на каком языке, но по интонации и так было очевидно.       Ветер рванул что-то ещё раз, это движение было средним между яростным танцевальным па и перетягиванием каната с незримым противником. И гром, потрясающий мироздание, превратился в ритмичный бой барабанов. Это и был зов, а вернее — требование или даже приказ явиться.       Верх и низ смешивались. Смех и слезы смешивались. Прошлое втискивалась в границы настоящего.       Это было так же прекрасно и жутко, как гроза или песчаная буря.       Джим был без линз, и его глаза все ещё видели впереди, в нескольких шагах, человека в черной одежде. Но одновременно с этим он — краем глаза, скорее додумывая, полуинстинктивно, как слепец, вынужденный угадывать предметы наощупь, — наконец наблюдал и подлинную сущность того, чьи сердце и разум были едины с его собственными. Огромная черная тень следовала по пятам за мелькающим человеческим силуэтом, и вот это, похоже, и был аманодзяку на самом деле.       Мелодия, достигнув апогея, прервалась и зазвучала на одной пронзительной ноте.       Миропорядок был ранен, и его растревоженные кровавые раны пульсировали. Призрачные огни замерли в воздухе.

«У богов нет головы, нет головы!!!»

— Она здесь, — хрипло сказал Ветер.       Джим, что характерно, впервые наблюдал подобное. Что ни говори, а настоящая магия с точки зрения визуального аспекта явно проигрывала фэнтезийным фильмам — ничего в общем-то было невидно, если не ориентироваться на ощущения. Присмотревшись, тень можно было рассмотреть, но кое-как. И это, собственно, буквально была нечеткая тень, только трехмерная. Едва ли было возможно догадаться, кем был отбросивший эту тень, — она едва сохранила человеческие очертания.       Все это завораживало. Иррациональная тяга к не познаному, даже к непознаваемому, сплеталась с легкой оторопью.       Ветер заранее, ещё по пути сюда, предупредил, что мертвые в виде теней почти не слышат речи живых и «говорят иначе». Поэтому в процессе беседы Джим мог участвовать только опосредованно, если ему соизволят переводить. Требовать дословного перевода он не собирался — вдруг он все-таки помешает таким образом? Они и так накидали, что будут спрашивать. Эванс здесь так, на случай ситуативной консультационной помощи и в роли музы.       Время заледенело — наледь на нем потрескивала.       Деревянные маски, которые были в рюкзаке за его спиной, обжигали.

«Кагомэ-кагомэ,

Крутится-вертится клетка с маленькой птичкой,

Ах, когда же ты наконец явишься нам?

Покажись!»