Глухая Методика Надежды

— «Кто это такая?.. Призрак в лисьей маске. Кто такая Мидорико?..»       Мидорико!..       (Она и есть тот таинственный силуэт, тень которого мы видели все время краем глаза. Она знает, чем история закончится, — она знает, когда все началось).       Мидорико!.. Она первая хозяйка лисьей маски. Она — мстительный дух. Мы встретились с ней недавно. После того, как меня в вечер драки с вампирчками затащило на круговскую вечеринку, без человеческого тела. Мы там с Нильсом здорово повздорили, так уж вышло…

***

…«Хватит. Отцепись уже, кровососущая тварь! Тварь, Тварь, Тварь!..»       Ветер почувствовал, что проваливается куда-то. Проваливается ещё глубже, сквозь реальность, вдруг ставшую совсем рыхлой и мягкой, как старая вата. У него не было рук, чтобы за что-нибудь зацепиться.       Он падал до тех пор, пока не оказался в каком-то совсем другом месте. Как будто доски в полу исчезли, и он сквозь несколько этажей рухнул в подвал. В подвал мироздания, судя по всему.       Нет, реально.       Где он вообще?..       Куда его занесло?..       Вот только что он, кипя от злости, яростно вытягивал себя из воронки, засасывающей его силу, чтобы позволить ублюдку использовать её по его собственному усмотрению; вот только что перед ним был темный алтарь, вокруг которого сидели три Праматери. А теперь же все вокруг было в одном сплошном багровом тумане, и туман бешено крутился. Как торнадо или песчаная буря. Ветер напоминал себе щепку, и если бы он не прилагал усилий, чтобы удержать себя на месте, его наверняка унесло бы прочь и завертело в этом хаосе.       «Какого вообще хрена?» — подумал Винс, пытаясь хотя бы что-нибудь понять. Его ненависть во время противостояния с Нильсом была столь сильна, что отступала, возвращая хоть какое-то здравомыслие, она очень неохотно. Как действие какого-нибудь забористого наркотика.       В кровавой круговерти он увидел женский силуэт — это все, что он сумел различить. Он потянулся к нему как к единственной более-менее неподвижной вещи вокруг. Когда он оказался близко, смог различить распущенные длинные волосы, такого же темного кровавого цвета. Неизвестная женщина чуть повернула к нему голову.       На ней была деревянная маска, изображающая смеющегося демона-лису. Прорези для глаз горели красным сиянием.       С минуту они с неизвестной девушкой в маске смотрели друг на друга, замерев посреди странной густо-багровой реальности, напоминающей бушующую песчаную бурю без песка.       Ветер, уже будто бы более-менее успокоившись, отметил, что она и впрямь смотрит не «сквозь него», а «прямо на него». Но у него ведь точно до сих пор не было тела?.. — Пойдем, — наконец сказала она. Он отчетливо осознал, что это «сказала» изрядно отличается от человеческой речи и воспринимается не слухом, а как-то иначе. — В более спокойное место. Я хочу с тобой поговорить.       Они вдвоем двинулись вперед, и обстановка быстро поменялась. Во всяком случае, больше не казалось, что его сейчас подхватит и быстро унесет прочь, как пластиковый пакет. «Вихрь» стихал, и стало возможно различать что-то вокруг, — вдалеке даже наметилась кривая линия горизонта. «Небо» озаряли вспышки, то желтые, то синие, то красные, и оно переливалось, словно разлитая краска, а вот снизу было только клубящееся ничего, в котором кругами расходились полупрозрачные тени.       «Я откуда-то её знаю?» — подумал Винс, глядя в спину девушке, на её раскачивающиеся при ходьбе волосы цвета ржавчины или застывающей крови. Смутное ощущение узнавания встрепенулось внутри, едва к нему вернулись мысли, и теперь крутилось надоедливым комаром где-то над не существующим ухом. — Мы знакомы? — спросил Ветер неожиданную спутницу. Он не услышал своего человеческого голоса, однако каким-то образом слова произносились.       Она неопределенно дернула головой, но ответила (нет, как же прекрасна привычка отвечать, когда спрашивают!) и даже довольно спокойно: — Да, мы знакомы. Пожалуй, можно сказать, что ты и я — одно и то же, только в разном времени и в разном пространстве. Или что ты мое дитя, или мой родитель.       Охренеть теперь. Так и не скажешь, какой из пунктов более устрашающий. Офигеть спасибо мирозданию за внезапную блудную мамашу или, ещё того пизже, за внезапную взрослую дочь.       В месте, куда они скоро пришли, вернее, «переместились», и впрямь было «поспокойнее». Энергия больше не бесилась, было свободно и тихо. Винс почувствовал, будто он может вздохнуть полной грудью. Внезапная тишина и спокойствие как-то слегка обескураживали после всей круговерти.       Впереди трещиной лежал огромный черный обрыв, раскинувшийся от одного края «неба» до другого. Над обрывом мерцали, переливаясь причудливым металлическим блеском, алые небеса. Здесь, кроме этого, уже была и твердая земля, и она была вся маслянисто-черная.       «Как красиво», — рассеянно подумал он, хотя, по-хорошему так, это выглядело более чем жутко. Но здесь, где бы это «здесь» ни находилось, он точно был ближе к своему месту.       Девушка в лисьей маске наконец обернулась. Она была одета в разорванное кимоно, волочащееся за ней неопрятными лоскутами, — полы были распахнуты так, что обнажалось трупно-белое тело, покрытое страшными ранами, которые больше не кровоточили. — Ты мстительный дух, — наполовину утвердительно заметил Ветер. Это вполне чувствовалось. Он встречался с подобным и раньше, это не такая уж диковинка. Мстительные духи являются тогда, когда чьи-нибудь боль и ярость оказываются столь сильны, что порождают отдельную энергетическую сущность. Самые сильные мстительные духи возникают из предсмертных проклятий. — Мононокэ, да, — легко подтвердила она, усаживаясь на какой-то камень прямо на краю обрыва. Он почувствовал, что она странно и горько улыбнулась под маской. — В отличие от тебя, я была просто человеком, поэтому я умерла. Не знаю, везение это или нет. Все долгое посмертие я считала это поводом для бесконечной обиды, но твой пример заставляет задуматься, что, оказывается, могло быть ещё хуже. Например, быть бессмертным.       Он тоже подошел к обрыву и «сел». Физического ощущения вообще не было, никакого, это чутка сбивало с непривычки, но, наверное, меньше, чем могло бы сбить человека. Правда, он все ещё не понимал, как здесь оказался. — Да, точно, я тебя знаю, — наконец пробормотал он. Он вспоминал это как какой-то мутный полусон, привидевшийся на прошлой неделе. Как затертая кассета, которую включили на мигающем экране старого телевизора. Это было так давно, ещё, видимо, до его «рождения»… ну, до его рождения в этом времени и в этих обстоятельствах. — Несчастное создание. Тебя звали Мидорико.       Она сняла маску, показав жуткое, наполовину обглоданное лицо. Это было лицо трупа. Для мононокэ неудивительно — их облик часто застывал в момент смерти, и Мидорико, очевидно, умерла неприятно. В её пустых глазницах бушевало пламя, означающий растянувшуюся на вечность предсмертную ярость. — Звали, но то было очень давно. Нынче я зовусь Госпожа Лисица, — она сложила бело-синие руки, изображая непринужденность. Даже «улыбнулась», насколько это было возможно остатками губ. — Мы можем посидеть здесь и просто пожалеть друг друга. Или ты хочешь что-нибудь спросить у меня? — Давай проясним, что я правильно понимаю вещи, — наконец усмехнулся Ветер. С Нильсом они «разговор» немного недоговорили, но сейчас давления не чувствовалось. И чужое паразитическое присутствие тоже почти не чувствовалось, и его не тянули обратно, чтобы отвесить отрезвляющих люлей. Обычно даже самое большое расстояние если и становилось помехой, то не столь серьезной. Поэтому, для начала: — Мы с тобой сейчас где?.. — Мы между Страной Мертвых и междумирием, — ответила она. — Ты же дух смерти, ты должен чувствовать.       Исчерпывающе. Наверное, такси отсюда не заказать, да?.. Ветер здесь не бывал. Но на всякий случай лучше поторопиться, неизвестно, как долго до него не будет дотягиваться «сигнал» от Направляющего, которому он все ещё принадлежит. — То, что происходит сейчас в человеческом мире, уже было, верно? — медленно, выбирая слова, спросил Ветер. — Я имею в виду… события в целом. С тремя участниками. — Разумеется, — подтвердила Мидорико. Её «голос» был хрипловатым, насмешливым и холодным. — Имена и обстоятельства могут изменяться, но сама история про Мстительного Духа, Кровожадную Тварь и Блуждающего Огонька уже была и скорее всего будет повторяться ещё некоторое количество раз, — она осеклась и фыркнула. — На самом деле я знаю не намного больше, чем ты сам. Но вся суть работы мироздания — отражения.       Когда «что-то» происходит, — в вечности, из которой плетется мироздание, остается след. И словно в зеркальном коридоре, не знающем начала и конца, «что-то» повторяется бесчисленное количество раз, неуловимо меняясь, но оставаясь тем же. Это и есть — бесконечно повторяющаяся Песнь, код, в котором записано «Все», суть всего. Изначальные ноль и единица: отсутствие отражения, пустота, и отражение.       Это «что-то», трагедия с тремя главными участниками, — это уже было где-то и когда-то.       Её звали Мидорико. Она была прекрасной юной танцовщицей, купающейся во всеобщем восхищении, — каждое ее движение дышало магией, взмах её рукава разжигал желания, единственный её взгляд околдовывал. Она была словно воплощение мечты. Прекрасный лепесток, кружащийся в воздухе. Яркая искра. Рыжеволосый ангел!..       Среди тех, кто мечтал ею обладать, была и Кровожадная Тварь.       …демон схватил несчастного паучка. Он будет выдергивать лапки долго-долго.

      «Единственная гарантия обладания — уничтожение.

В концов, разве есть что-нибудь более интимное, чем то, что я тебя уничтожу?..»

— Послушай, Мидорико, мне правда очень жаль, что твоя судьба сложилась так ужасно, — похоже, её страдание перед смертью и впрямь было долгим. Он помнил это. Она этого не заслуживала. Никто не заслуживает. — Но мне очень надо спросить. Ты часом не знаешь, есть ли какой-то способ справиться с Направляющим? —всегда помним о главной проблеме. — Что-нибудь сделать с чарами подчинения? Или убить его?       Она красноречиво пожала плечами. — Откуда же мне это знать? — ответила, правда, даже без насмешливости. — Я ведь даже не была иной. За время странствий в посмертии я только единожды встречала Направляющего, и он не рассказывал мне ни как сделать что-нибудь с его чарами, ни, тем более, как его убить. Мне тогда и незачем было его спрашивать, а сейчас я едва ли могу вернуться туда, где он был. Мне нечем тебе помочь.       Надо же, чудес по-прежнему не бывает. Но попробовать стоило. — Мне бы узнать это как-нибудь, — без особой надежды выдал он, больше в пустоту. — Не представляю, что могу предложить тебе взамен, но если вдруг… Если бы ты как-то могла это узнать?.. У других духов или ещё как?..       Она только покачала головой. Величественная, почти неподвижная, она напоминала изуродованную фарфоровую куклу в человеческий рост. Он вдруг подумал, что смотреть на неё — невыносимо, но он не знал, как можно каким-то образом помочь призраку. А Мидорико, видимо, подумала нечто подобное в отношении него. — Бедное дитя, — тихо-тихо и хрипло вздохнула она. — У меня были хотя бы воспоминания о руках матери, чтобы обратиться к ним в самый страшный час. У меня была хотя бы смерть, на которую я могла уповать как на избавление. А тебя рок лишил и того, и другого, и Кровожадная Тварь крепко держит в руках твою судьбу.       Никто тебе не поможет.       Он не нашелся, что сказать. С кем-нибудь другим он бы огрызнулся на столь откровенное сочувствие, — это попросту пугало. С ней как будто бы не имел право, ее собственное страдание было слишком велико, чтобы позволить себе что-то бесцеремонное. — Эм, спасибо, наверное, — в итоге просто глупейшим образом ответил он. — А можно чуть-чуть подробнее про пассаж с «матерью или дочерью»?       Они смотрела на него довольно долго и внимательно, — ей не нужно было моргать, — а потом слегка нахмурилась. — Какое имя ты используешь в человеческом мире? «Ветер»?.. — она поднялась, придержав рваный рукав движением, сохранившим остатки грациозности. — Меня несколько пугают такие вопросы от тебя, Ветер. С тобой что-то не так.       Он не выдержал и по-свински заржал. Вспышки в багровом небе завораживающе мерцали. Все было в неустанном движении — все горело, переливалось, в вечном хаотичном танце. В этом была своя потусторонняя музыка. — Спасибо, солнышко, я это знаю, — он по-джентельменски сдержался от того, чтобы указать, что она сама тоже крайне мало походит на существо, с которым «все так». — Пока не было возможности голову полечить. Обещаю, что займусь этим. — Да нет, — обглоданное лицо трупа оказалось почти вплотную напротив его лица. От неё грустно и страшно пахло тленом и увядшими цветами. — Если бы с тобой все было в порядке, ты бы всё помнил и всё знал. Но что-то точно не так. Сущность духа смерти гораздо больше, чем человеческая аура, и довольно сильно от неё отличается. А твоя почти полностью ее повторяет. Видимо, поэтому ты похож на людей так сильно. Что с тобой случилось?       Мононокэ, все ещё крайне задумчивая, отстранилась и изобразила очень странный жест: резко и сильно ударила ребром одной ладони по второй. Сначала один раз, а потом, после паузы, снова. Ветер проследил за этим движением и непроизвольно вздрогнул. Ему показалось, как будто он ощутил легкую фантомную боль в не существующей спине. Как будто там тоже что-то очень сильно ударило. Дважды.       Нильс и другие что только с ним ни делали, — его кости ломались бесчисленное количество раз. И все же это не оставляло никаких следов на его теле, никогда. Со временем все попросту проходило бесследно.       Кроме двух шрамов на спине, которые вообще хрен пойми откуда. Которые будто бы были с самого начала. — Я не помню, — признал он. — И другая аманодзяку мне ничего подобного не говорила при встрече. — Насколько я их знаю, а знаю я их не так уж хорошо, их восприятие сильно отличается, — сказала Мидорико. — Скорее всего, ей нет дела. Предполагаю, что с возрастом и это все равно неизбежно пройдет, но, — она убрала руки в рукава, — но вполне возможно, что потребуется, например, пара тысяч лет или пара десятков тысяч лет.       Пиздец какой. Неужели аманодзяку реально живут столько?.. Нет, по человеческим меркам иные тоже живут долго, а среди более-менее сильных есть формально бессмертные, но Винс ещё никогда не встречал тех, чей возраст исчислялся бы тысячами. Наверное, и такие есть. Но иные энергетически, а значит и психологически от людей не так уж отличаются, и там всех, кто старше нескольких сотен, зачастую ментально начинает знатно подштармливать. Неудивительно, что аманодзяку сущностно другое, если им нормально. Ему, с которым «что-то не так», это точно нормальным не представлялось!.. — Подумай об этом сам, — посоветовала Мидорико. — Я больше ничего не могу тебе подсказать. — Мидорико, — он собрал в кучу разбегающиеся мысли, внутренне прописав себе легкую затрещину, и попытался не терять времени. Надо спрашивать важные вещи, пока есть возможность и пока ему даже более-менее нормально отвечают. — Ваша история уже была. Есть некоторые основания предполагать, — фу, как занудно сказал, прямо как Джим! — Есть снования предполагать, что она плюс-минус повторится. А что там… эм… Блуждающий Огонек? Чем для него все заканчивается? Если, с высоты твоего опыта, есть советы и рекомендации о том, как сделать лучше для него, то я буду крайне благодарен.       Сложно сказать, каким образом, но её взгляд, полыхающий не проходящей посмертной злобой, и впрямь сделался сочувствующим. — Это та причина, по которой я пришла поговорить с тобой, — сказала она. Хотя она все ещё была совсем рядом, голос донесся, будто бы из-под какой-то тяжелой пелены. — Блуждающий Огонек.       Мидорико надела маску обратно и отошла на несколько шагов, как будто желая увидеть, что лежит на дне черного разлома. Порывы горячего сухого ветра хватали её за одежду и за волосы, и они трепетали, теперь напоминая изодранные крылья прекрасной бабочки.       Госпожа Лисица все равно была очень красивой. Даже когда она представала в виде озлобленного трупа, её облик все равно сохранял иррациональную притягательность — в движениях, в очертаниях, в чем-то совершенно неуловимом. Насколько же красивой она была при жизни? — В нашей истории мы встретились слишком поздно, — глухо сказали Мидорико. — Мы оба были мертвы. Проклятый призрак самоубийцы и мстительный дух, ведомый лишь ненавистью. Для нас ничего нет, кроме посмертия. В вашей истории… не будем рассуждать, кто из нас несчастнее, но все-таки вы оба живы, а это значит, что какой-то шанс есть. Здесь он Джим Эванс, значит? — ему показалось, что в ее тоне мелькнуло бессилие. Странно мечтательное бессилие, похожее на горько-сладкий дурман. — Он ведь совсем другой.       …угу. Тут, значит, тоже любовная драма.       Она явилась поговорить, потому что переживает, как эта история закончится для Огонька?       Да, Мстительный Дух попросту любит Блуждающего Огонька слишком сильно. В любом времени и любых обстоятельствах. Можно ли сделать так, чтобы хоть где-нибудь все закончилось хорошо? Хотя бы для него?. — Я тебя предостерегаю, аманодзяку, — довольно резко, будто желая отрезвить себя, сказала Мидорико. — У нас одна и та же роль. Поэтому постарайся не повторить ошибку, которую сделала я. Моя злоба была так сильна, что жестоко опалила невиновных, а исправить уже ничего нельзя. Мои извинения и сожаления не изменят ничего, ты понимаешь?       Ветер нахмурился.       Да, это он тоже вспомнил.       На грани смерти она, замученная Тварью, призвала сильнейшее проклятие.       «Бедный паучок оказался пойман в ловушку злой лисой-демоном и был обречен на неземные страдания, на бесконечную страшную агонию. Выдрали несчастному все лапки, долго потешались над тем, как он беспомощно корчится, заполняя гнилую нору надрывными криками, осквернили и искалечили все его тело, сделали сердце и душу черными от ненависти и боли, а в конце концов сожрали, ни разу не подавившись.       Не прощу. Не прощу. Не прощу.       Никогда не прощу.       Я проклинаю тебя и всю твою семью, проклинаю весь твой род, всех твоих потомков во веки веков. Жди, ублюдок-людоед, кровожадная тварь, мое страшное проклятие тебя настигнет — живи в гнетущем ожидании неизбежной мести. Тебя самого, словно маленького ничтожного паучка, однажды съест лисица. Я никому не причиняла вреда, никому не желала плохого — за что же мне были посланы эти бесконечно долгие часы страшных страданий в объятиях твоих ненормальных фантазий?       Жрать людей — это ненормально, но ты сам и вся твоя семья будете обречены на вечный нестерпимый голод, который вы никогда не сумеете насытить. Даже после смерти проклятие тебя не пощадит, и ты никогда не найдешь покоя. Да будет так! Проклинаю, проклинаю, проклинаю тебя, убийца, проклинаю весь твой поганый род! Проклинаю, проклинаю, проклинаю!.. »       …она прокляла «убийцу и весь его род», обрекая их на вечные муки после смерти.       Довольно неловко получилось, что в той версии событий Кровожадная Тварь и Блуждающий Огонек были из одного и того же рода. Очень глупо вышло. Она, спустя десятки лет после смерти, встретила его, тоже уже мертвым, и полюбила проклятого призрака, терзаемого проклятием.       Причиной его страданий было ее собственное проклятие.       «…Кипящей жажды мести оказалось так много, что она просто физически не могла бы излиться лишь на одно существо.       Но что же мне теперь делать с собой?       Боги, что же мне теперь делать с собой?..       «Прости», а? Смешно. Какое же жалкое, никчемное, бесполезное слово в нашем положении: «Прости». Ну, положим, прости, любовь моя, что обрекла тебя на вечные муки за то, что тебя даже не касалось. Сильно лучше?» — Скорее всего, судьба и тебе однажды предоставит шанс для мести, — с иступленной насмешливостью, полной тайных давно остывших слез, продолжила Госпожа Лисица. Она вся была почти не мертвый памятник страданию, вечный укор. — Но эта месть вовсе необязательно окажется твоей «победой». Достаточно на меня взглянуть, чтобы понять, почему это так. Вполне возможно, что ты сумеешь заставить страдать того, кому жаждешь отомстить, и означать это будет лишь то, что в итоге страдать будут все. У нас вышло как-то так. Может быть, у вас выйдет иначе. Мне бы этого хотелось, пожалуй.       …это ничего не исправит, ничего не извинит, ничего не искупит, но мне бы так хотелось, чтобы хоть где-нибудь Блуждающий Огонек не был столь несчастным. Пусть даже это будет другой человек. С другим именем. С другим прошлым, с другими глазами. — Что мне для тебя сделать? — спросил Ветер. Ему и впрямь было жаль её. Она была доброй. С самого начала, до того, как развернулась эта трагедия, в труху перемоловшая её сердце, её надежды, изуродовавшая её тело и душу, она была доброй. Даже теперь, даже будучи мононокэ, она явно сожалела о том, что сделала в бесконечно долгие мгновения своего предсмертного отчаяния.       Госпожа Лисица хрипло засмеялась, и Ветер со стороны услышал свой собственный больной надрывный смех.       Небеса истекали кровью, а земля оделась в синий бархат. Поторопимся, поторопимся… она идет!       Ничего не предотвратить. — У тебя есть власть над жизнью и смертью, — наконец ответила Мидорико. — Это не просьба, аманодзяку. Нет уж! Я больше никого ни о чем не прошу. Никогда. Но если ты желаешь для нас что-нибудь сделать и если твоей силы хватит на это, то я бы хотела однажды его обнять. Живого. Хотя бы один раз.