Глухая Методика Надежды

      От него не было ровным счетом никакого толка даже больше времени, чем Ветер сам ожидал: больше суток. Отчасти это было закономерно: ему всегда было хреново после такого. Когда его для магических сеансов внепланово выдергивал Нильс, после Винс нередко слетал с добытых усердным трудом и не менее усердным пиздежом относительно приличных человеческих работ, потому что физически не мог встать. Но на сей раз это был какой-то перебор. Видимо, наложился непрерывный расход: сначала драка с Владиславом и вампирами, потом стенка на стенку с Нильсом, потом секс и очередные баффы здоровью любимого человека, да ещё сразу, почти без перерыва, просмотр воспоминаний, да ещё две тени…       Эти сутки, в ходе которых он просто валялся пластом, остались у него в голове рваной нарезкой часов, хаотично выхваченных из быстрого танца странных болезненных образов, вызванных недавним погружением в свое и чужое прошлое.       Итак, когда они пришли домой, было без семи минут восемь утра. Винс перевязал продолжающую кровоточить порезанную ладонь и вернулся на путь истинный к Эвансу.       Джим, не отрываясь, смотрел в экран. Его бледное серьезное лицо очерчивал тусклый сине-белый свет, а глаза были почти неподвижны, как два матовых стекла.       Эванс как-то давно упоминал, кажется, будучи в изрядном подпитии в Праге, что его сестра называла неподвижный, почти не моргающий взгляд, свидетельствующий об интенсивнейшей умственной работе, «глазами зомби». Говорила, что это пугает. Винс готов был согласиться, что это так, но при этом не мог не признать, что чувствует своеобразный трепет. В конце концов, в этом тоже была некая «магия», обращенная к началам, возможно, ещё более могущественная и таинственная, чем его собственные пляски на кладбище. — Ты как? — осторожно спросил Ветер, аккуратно приблизившись к Джиму и усердно удерживая равновесие. Ноги и руки были скованы льдом, голова по-прежнему пылала. Впрочем, он опрокинул ещё полтора стакана виски, и как будто ему стало чуть полегче. Во всяком случае, мысли и впечатления обрели оглушительную ясность.       Джим повернулся к нему. — Ты у меня спрашиваешь? — с легким недоумением уточнил он. — Кажется, это ты тратил магию, — и, будто проснувшись, посмотрел на него иначе, c прорезавшимся беспокойством. — Что у тебя с рукой? Опять колдовал что-то?..       Винс фыркнул.       Джим, безусловно, был очень спокойным и сдержанным. Ветер не помнил ни единого раза, если не считать встречи с Нильсом, когда Эванс хотя бы повысил голос. Даже если говорить про гнев, то Джим был из тех, чья злость обращается ледяным холодом, замораживающим все живое, а не искрящимся пламенем.       И все-таки в нем было столько беззвучного, отчаянного плача!.. столько горького одиночества. Неспециально, но Ветер это видел это и снова соприкоснулся с этим, когда два восприятия были спутаны нитями его чар.       «Никто никогда за тобой не придет, независимо от того, как сильно ты станешь надрываться криками».

«Пожалуйста, я правда ничего не знаю!»

      …Только Ветер понятия не имел, что ему с этим делать. Очень хотелось как-то его обнять, утешить, выдать что-нибудь в духе, мол, я теперь с тобой, я буду тебя защищать, но, во-первых, это в принципе глупо, а во-вторых, не факт, что это было бы Джиму приятно от него сейчас, учтивая, что он был вынужден терпеть как минимум дискомфорт из-за связи их сознаний (а как максимум, так бедолага Джим наверняка подошалел из-за свалившегося на него пиздеца). — Ты про травму свидетеля слышал, котик? — язвительно уточнил Ветер, на сей раз действительно совершенно случайно проигнорировав вопрос. Как Винс ни старался смягчать углы, иллюзий у него не было. Он не мог точно сказать, что конкретно из его жиз/сти успел увидеть Эванс, но отлично понимал, что для Джима весь этот развеселый сеанс в лучшем случае — плюс травма. Не каждый бы такое выдержал, и Винса до сих пор мучили сомнения, имел ли он право подвергать этому другого человека. Да, Джим просил сам, но все равно… Хотя, чего теперь, если Ветер уже все сделал? — А, ты об этом, — тем временем пробормотал Джим. И после небольшой паузы ровно ответил: — Ты тоже встретил меня в плохой период, Винс. Я куда крепче, чем тебе могло представиться. Я знал, на что я иду, так что я справлюсь. Спасибо. Сейчас у нас много новой информации. Нужно, во-первых, разобраться, что за волшебный кинжал теоретически мог бы нанести ущерб Направляющей, во-вторых, нужно очень хорошо подумать, видел ли ты когда-нибудь хранителя сосуда Нильса или хотя бы намеки на то, кто это мог бы быть.       Да, все правильно. Ветер успел решить ровно то же самое по поводу дальнейший действий, и даже мысленно самоуверенно хмыкнул, что пришел к выводам одновременно с гениальным Джимом Эвансом. Хотя это было очевидно. — В любом случае, ты нормально не спал больше суток, — напомнил Винс вслух. Он не собирался об этом забывать. — И ты человек. Ты ляжешь, — это был не вопрос. — Я попробую подумать и вспомнить.       Эванс задумчиво посмотрел в экран, на котором Ветер успел заметить какую-то сложносочиненную таблицу весьма жуткого вида. — Ложись ты, — тихо сказал Джим. — Здесь, у меня. Я немного посижу и присоединюсь чуть попозже. Я поел и чувствую себя неплохо. Хочу подумать. Твоя магия и сила могут нам потребоваться в самом ближайшем времени. — Хорошо, — послушным идиотом сказал Ветер, в который раз поймав ощущение легкой дереализации.       Это было максимально глупо, но забираться в такую чистую постель казалось кощунственным. От Винса наверняка отменно несло потом и могильной землей. Но раздеваться и уж тем более идти в душ у него не было сил: он едва ногами ворочал и с большой долей вероятности таки свалился бы в обморок, разбив дурную голову. Учитывая, что при его нынешнем состоянии в порядок она вернется нескоро, следовало проявить благоразумие в этом вопросе. Ни будь здесь Джима, Винс лег бы на полу.       Он пришел к компромиссу с собой, потому что просто сел, прислонившись щекой и виском к прохладной стене. Пол шел волнами, как штормящее море, и это же ледяное черное море топило его, скрывая окружающий мир. Спустя несколько выдохов сознание ненадолго ускользнуло.       «Он был просто ребенком. И она была просто ребенком. Они ничего не умели. Ни он, ни она. Им ничего не оставалось, кроме как учиться. К сожалению, ему покорялись только цифры, зато ей — все тайны человеческого сердца». — Джу, я занят, — не оборачиваясь, сказал Джим без подлинного недовольства. — Я вижу, — с беззлобной насмешливостью подтвердила она. — У тебя опять глаза зомби. Отвлекись на пару минут, это не займет много времени.       Какая самоуверенность.       Определенно, это — вызов.       Джим, сохранив файлы, над которыми работал, обернулся к ней. — Ладно.       Она поставила перед ним доску с магнитными шахматами».       Проснулся Ветер без одежды (не столь редкое положение вещей), но уже в постели и даже укрытым (гораздо более редкое положение вещей).       Было девять двадцать три.       Он понадеялся, что каким-то образом в беспамятстве сделал это сам, в смысле, разделся сам.       Джим по-прежнему был рядом, но уже в другом положении, намного ближе. Перед все ещё был ноутбук, но на экране мерцала картинка, выскакивающая, когда долго ничего не делаешь. — Послушай, я не знаю, что тебе дать, — с беспокойством говорил Эванс, и слова доносились будто из-под толстого слоя воды. — Пожалуйста, подскажи, как тебе помочь. Кажется, человеческое жаропонижающее на тебя толком не действует. — Так и есть, — машинально отозвался Ветер. И, прочистив горло и слегка тряхнув головой в пустой надежде прогнать с сознания липкую муть, ответил более связно: — Не волнуйся. Правда. Я в порядке. И это не в духе того, что главный герой говорит своей любимой, что он окей, истекая кровью. Честное слово, Джим. Это в порядке вещей. Тут только ждать. Хватит так переживать, я же не сахарный.       Эванс посмотрел на него чуть недовольно, но промолчал, ткнув на клавишу и вернувшись к работе. — Скажи, если что-нибудь будет нужно. Не надо геройствовать понапрасну, пожалуйста. — Ага, — подтвердил Винс, пялясь в потолок и машинально вслушиваясь в ровный гул, издаваемый компьютером. Потолок начал опускаться к ему на лоб, сворачиваясь вокруг пылающей головы, как кокон.       «Она всегда играла белыми — это была небольшая привилегия младшей сестры. Джим был слишком самоуверенным, чтобы просить её от неё отказаться.       Джулия смотрела на поле пару мгновений — её растрепанная кудрявая голова чуть склонилась к доске. Джим считал. Существует четыреста уникальных комбинаций первого хода — двадцать вариантов первого полухода белых и двадцать вариантов ответа чёрных. С каждым последующим ходом количество уникальных позиций увеличивается на степень. Он рассчитывал все одновременно.       Она подняла тоненькую слабую руку, беленькую, как молоко, и сделала первый ход.       Шахматы застучали с бешеной скоростью. Им нельзя было давать друг другу шанса нормально подумать».       Ветер не понял, когда он в очередной раз проснулся. Он просто вдруг осознал, что его глаза открыты и он смотрит на полутемный дверной проем.       Его так жутко морозило, что его уже почти не волновало, что он в чужой постели. Он натянул одеяло выше, надеясь, что холод чистой ткани сумеет погасить пламя в костях, а дополнительный слой ткани — согреет.       Ещё глоток виски. Будет полегче. — Знаешь, я посчитал, сколько тебе лет, — пробормотал Джим себе под нос, не отрываясь от работы. Он все ещё был здесь, но снова в другом положении. Он надел очки. — М? — Ну, в твоих воспоминаниях та вампирша Гвен говорила, что тебе «уже, кажется, лет шесть и можно подумать про школу», а другая, которая, кажется, Миранда, перебила: «Послушай, у Эшли новая песня». Играла «Все обо мне» Эшли Симсон. Она вышла в 2004 году. Получается, сейчас тебе около девятнадцати-двадцати, — он скупо, беспомощно и слегка горько улыбнулся. — Выходит, мы почти ровесники.       Ветер и в самом деле этого не знал. Серьезно, только двадцать?.. Ощущалось, как будто гораздо больше. — Вот тебе делать нечего, — пробормотал он. «— Шах и мат, — провозгласила Джулия.       Джим выругался (разумеется, про себя). Ему не потребовалось смотреть на часы, чтобы знать, что прошло меньше трех минут. Что ж, это и впрямь не потребовало много времени.       Она принялась собирать шахматы со вполне довольным выражением. Её русые кудряшки удерживались от хаоса двумя совершенно детскими бантиками-заколочками, но при этом она лукаво щурила глаза, как взрослая женщина. Он отвернулся обратно к экрану, как обиженный ребенок. — Знаешь, почему ты всегда проигрываешь? — со смехом спросила она. — Потому что ты гораздо ближе к совершенству. — Все намного проще, — она улыбалась, как взрослая женщина, не показывая свои щербатые молочные зубки. — Ты играешь только с вероятностями, братец. А я вот играю с тобой». «Он был просто ребенком. Её больше не было. Он остался совсем-совсем один. Он ошибся, он сделал глупость. А потом ещё одну, и ещё. Целая гора глупостей. Его похоронят под нет, она окажется ему заменой могильного камня. Он оказался в клетке. И?

И за ним никто никогда не придет».

      «Это ощущение было максимально противным. Как будто собственное тело — мало, как будто оно какая-то максимально неудобная одежда с колющимися бирками и мерзкими застежками. Только вот его никак нельзя скинуть, и приходится это дурацкое тело терпеть.       Тени — бесконечные. Ночь — дурацки бесконечная, но её завершение обещает лишь наступление нового дня, который ещё сложнее и противнее, потому что придется шевелиться. Однако вставать не хочется.       Дверь закрыта. Окно слишком высоко, чтобы достать, даже если подняться на носки. Окно слишком узкое, чтобы просунуть в него хотя бы голову.       От него все требуют завершить какую-то работу. Требуют какую-то третью-пятую-десятую итерацию. Он говорит, что просто не знает, как закончить. Что он не знает, как все исправить. Он почти не врет.       Он снова проиграл, потому что играл с вероятностью, а не с человеком по другую сторону доски.       Нет слез, ни одной слезы, но есть какой-то инфернальный страх. Не то что бы ему страшно за колени или за пятки. Его пугает эта чертова закрытая дверь. Его пугают стены.       Выпустите меня отсюда.       Просто выпустите меня отсюда.

Когда же все это закончится?»

— Что такое? — спросил Джим, и Ветер понял, что он снова в сознании. Была почти половина часа до полудня.       Винс сел, потратив на это немалое количество усилий, и потер виски. Ему все ещё чертовски сильно хотелось что-то сделать, но беда была в том, что конкретно сейчас он уже почти ничего не соображал. Это была… эээ… критическая точка. Если это пережить, то начнет становиться лучше. — Ты сказал, что тоже ляжешь, — напомнил Ветер.       Эванс улыбнулся виновато. — И точно, — согласился он. А потом, переведя взгляд в окно, задумчиво и тихо добавил: — Я лягу вместе с тобой.       Винс счел, что это сомнительная затея. В таком состоянии он мог только помешать, особенно Эвансу, который даже с таблетками спал очень чутко. Но он не возразил. — Я выделил четырех, — говорил Джим, раздеваясь уже почти без стеснения. Ветер снова видел багровые линии на его спине, складывающиеся в знак Сумрачной Кошки. — Использовал то, что смог вытащить из твоих воспоминаний, ещё некоторую свою информацию, ещё кое-что из их цифровых архивов… когда тебе будет лучше, то посмотришь на этих четырех. У нас нет времени как следует проверять всех. — Угу… — слова у него в голове путались. — А кинжал?.. — Здесь чуть хуже. Есть один артефакт, который представляется мне подходящим, но он считается утраченным. Даже следов не найти. — Кто последний видел?.. Если удастся найти хотя бы эту информацию, я вытащу тень. — Я поищу, Винс. Но сначала мы оба спим. Не хочу указывать тебе на это слишком неделикатно, но у тебя все ещё стучат зубы и ты все ещё жутко трясешься.       Ветер успел раздраженно подумать примерно: «Да еб твою ж мать», — и Эванс действительно к нему забрался. Это оказалось неожиданно, хотя Джим и сказал, что собирается сделать именно это.       Тонкое человеческое тело спустя небольшую паузу слегка прильнуло к нему, и Ветер почувствовал себя почти счастливым. Хотя у него звенело в ушах до тошноты и кости все ещё ломило, тепло проникало ему сквозь кожу. Живое тепло. — Джимми, — пробормотал он сухими губами, поднимая руки и слегка прижимая к себе. Силы у него сейчас было ровно столько, сколько могло быть у терзаемого жаром человека его комплекции, то есть, движение наверняка вышло очень слабым. Ему хотелось добавить что-нибудь про то, что он никогда не позволит, чтобы ему пришлось столкнуться со всем в одиночку, чтобы кто-то посмел заставлять его делать что-нибудь… но это было так самонадеянно. — Все в порядке, — тихо сказал Джим, прижавшись щекой к его плечу. Непонятно, к чему именно это относилось, но прозвучало обнадеживающе.       И ему вдруг стало так безумно хорошо, что он из-за этого чуть не разрыдался. В момент откровенной слабости эти тепло и забота ощущались сильно иначе. Ему хотелось ещё как-то объяснить свои сильные чувства на этот счет, но у него попросту не ворочался язык, и горло сжимала какая-то мерзкая робость, как будто, если он что-то скажет, все может пропасть в одну минуту и он снова найдет себя где-нибудь на холодном полу, выброшенным, как больше не нужная вещь, как игрушка, с которой сделали все, что можно и нельзя, а потом отшвырнули.       …В очередной раз он проснулся нормально уже ближе к трем часам дня. Голова была чуть-чуть полегче, и озноб отступил, зато слабость усилилась в десятки раз.       Джим уже проснулся. Более того, он был уже полностью одетым и, судя по всему, успел куда-то сходить.       Эванс на сей раз сам помог ему сесть, после чего протянул стеклянную фляжку, где булькало что-то вязкое и густо багровое. Обычно в таких бутылках продавали сок. — Насколько я понял из твоих воспоминаний, тебе это помогает, — сказал Джим.       Ага. Обычно Винс не пил кровь то ли из каких-то принципов, то ли из вредности. Она ему не была нужна для поддержания существования, как вампирам. Но на сей раз он не стал выебываться. Ему надо было побыстрее вернуться в нормальную форму.       Ветер отвернул крышку и опрокинул в себя все разом, глотая жадно и поспешно. С непривычки солоноватый вкус был более-менее тошнотворным, но, с другой стороны, что-то на дне его сознания буквально застонало от облегчения, получив порцию столь необходимой темной энергии. — Спасибо, — вполне адекватно поблагодарил он, быстро облизнув губы. Он не стал спрашивать, откуда Джим взял кровь темной иной. Надо понимать, просто прикупил где-то за до хрена денег. Ветер хрипло фыркнул: — На меня так не тратился ещё ни один из кавалеров, честное слово. С меня причитается.       Джим пожал плечами и сел рядом. — Знаешь, тебе не за что благодарить. Я ещё не рассчитался за то, что ты спас меня в Праге, — и, не дав ответить, сменил тему: — Тебе получше? — тихо спросил он.       Ветер кивнул. Он и впрямь чувствовал, как магическая сущность вся забурлила, восстанавливаясь, благодарно принимая материал, преобразующийся в силу.       Джим внимательно смотрел на него пару мгновений (он успел надеть серые линзы), а потом молча медленно обнял. — Ты был прав, — ровно сказал он. — Травма свидетеля есть.       Ещё бы.       Винс со вздохом похлопал его по лопаткам, и пока это движение все ещё было ужасно слабым. — Что мне для тебя сделать? — спросил он, не особенно рассчитывая на успех. Откуда вообще Джиму знать, что ему нужно? Кто вообще знает, что именно ему нужно для поддержки, когда сталкивается с каким-то пиздецом?..       Конечно, он промолчал. Только обнял его крепче.

«Она идет!!!»