Глухая Методика Надежды

      Возможно, Джим уже говорил об этом. Возможно, даже не один раз. В любом случае, он собирался возмущаться снова и снова: они, черт побери, договаривались на сутки! Нет никаких виноватых, кроме них двоих, что они начали действовать раньше, чем время, отведенное ими же самими, истекло, но, блин, все равно обидно…       Когда все будто бы «закончилось», Джим понял, что почему-то больше всего он жалеет не о том, что они «не успели», «не справились», а о том, что по-настоящему вместе провели мало времени.       И впрямь. Слов нет сказать, как обидно.       Бог или кто там есть наказывает его за излишнюю самоуверенность?.. Что ж, это справедливо. Не понятно только, чего ради при этом страдают те, кто оказался ему дорог.       Итак, как все было? Они вдвоем были на кладбище, побеседовали (ладно, Джим в основном мерз в сторонке) с тенями, которые и подтвердили их гипотезы, и даже дали новую информацию, пусть и расплывчатую: есть некий артефакт в форме кинжала, как минимум однажды в истории нанесший серьезную рану Направляющей. Негусто, но дело двигалось с мертвой точки, и с каждым шагом все помаленьку выглядело все менее и менее безнадежным.       После такого количества магии Ветер вполне не метафорично свалился. Увидеть его настолько слабым и беззащитным оказалось даже немного обескураживающе. Когда Джим его касался, он чувствовал под чужой кожей сухое пламя, и ему казалось, что он ощущает надрывное завывание тех тонких энергий, которые являли собой «магию». Однако в целом аманодзяку напоминал обычного сильно болеющего человека, и Эвансу было тяжело сосредоточиться, — он постоянно косился на Ветра, не понимая, что делать. То, что он знал о болезнях, очевидно, не подходило для их ситуации, и работающие в таких случаях лекарства тоже не работали.       Винс сказал, что ничем нельзя исправить его состояние, кроме как ждать. Джим счел логичным, что время ожидания лучше потратить на систематизацию информации. По-хорошему, ему надо было просто искать что-нибудь полезное среди вороха предоставленных ему сведений, но при этом волей-неволей приходилось разбирать и многое, практической ценности не имеющее. В конце концов, буквально вчера перед ним пронеслась, как старая пленка, летопись чужой судьбы.

История (о) Твари

      Винс как-то говорил, что в детстве «поменьше отличался от человека», главным образом имея в виду, что он не был намного сильнее человеческого ребенка физически и не умел колдовать. Что ж, с этой точки зрения он был прав. Однако, если посмотреть с другой стороны, то все получится ровно наоборот: как раз в детстве он был похож на человека гораздо меньше, чем теперь.       При естественном стечении обстоятельств ребенок ступает в мир, опираясь на родителей. Родитель — по крайней мере, мать — всегда служит началом всего, первым мерилом, центром системы координат, через которую в сознании постепенно выстраивается мир. Однако он, аманодзяку, невесть откуда возник, совершенно один, не как чье-то чадо, а как дикое животное, прибившееся к дому. Вернее, даже и не он сам туда прибился, а оказалась подброшен чьей-то незримой рукой, могучей рукой.       Опираться ему было не на кого. Из людей, вернее, иных, оказавшихся вокруг него в начале его жизни, никто никогда не пытался стать и не был его родителем, хотя бы бледным подобием родителя. Это были чужаки, которые просто были рядом из-за прихоти того же жестокого неведомого божества, и чужаки эти были не то что глубоко безразличны к нему, а скорее даже злы и недовольны вынужденным соседством.       Носила ли его под сердце какая-то земная женщина?.. Ведь он решил, что это было с ним, лишь потому что это было со всеми. Кто о нем заботился, когда младенец не умеет даже ползать или держать голову прямо?.. Был ли он вообще таким ребенком или это непонятное чудище сразу явилось в мир имеющим зачаток разума?.. Забавно, но никто этого не помнил.       В силах ли иного, даже самого могущественного, переломить и искалечить суть духа смерти?       У Винса в самом деле были какие-то полузвериные повадки: он ориентировался на запахи, и скалился, как животное, чувствуя угрозу. Его присутствие никому не нравилось, он всех нервировал хотя бы тем, что занимал небольшую часть общего пространства и воровал их еду, поскольку никто не брал на себя труд его кормить, а он ещё не был столь безразличен к голоду. Сущее свинство!.. Впрочем, они все нервировали друг друга по этой причине.       Да, они все друг друга жутко колотили, вечно друг на друга орали, как помойные псы, сражающиеся ради гниющих костей. А эта странная тварь смела кусаться до крови, когда на неё замахивались; эта странная тварь дышала с ними одним воздухом, когда воздуха так мало!..       Они молотили его так, что его швыряло из одного угла в другой.       И все-таки самым пугающим и оттого злящим была не его ответная озлобленность против взрослых. Ох, нет!.. Несчастные опустившиеся создания, волею всесильного кукловода вынужденные терпеть друг друга, все-таки были людьми. Да, у них была магия, приобретенные или проснувшиеся способности, они оборачивались волками и ели других людей, но все же они ступили в мир как люди и все их существование определялось более-менее человеческими категориями. А это таинственное нечто, похожее на человеческого ребенка лишь внешним обликом, явилось к ним из мрака посмертия, прямиком оттуда, куда нет доступа. То есть, они не знали этого, конечно, они никак не могли бы знать, но даже эти опустившиеся грубые преступники и преступницы это чувствовали. Из зрачков его глаз на них смотрела разверзшаяся могила, обнажающая некое непристойное таинство.       Аманодзяку был изначальной силой, которой та же неумолимая рука неизвестного мастера придала сходство с человеком, — это сходство не было полным, а в его «детстве» оно было так и вовсе почти гротескным, издевательским. Жившие рядом с ним, натыкаясь на него взглядом, против воли иногда думали, есть ли у этого существа человеческие мысли, способно ли оно по-человечески чувствовать, а вместе с этим в силе, из которой он был соткан, таилась предвечная мудрость. Иногда этот «ребенок» являл вдруг чудеса сознания, и это вечное, всеобъемлющее, потустороннее сознание, сокрытое в явной дикости, вызывали дискомфорт, если не страх.       Однако подобному тому, как сломанная ступня принимает форму лотосовой туфельки, куда она оказалась втиснута, так и это существо, заключенное в человеческом мире, неосознанно придало себе человеческий облик и человеческую суть. И, увы, это не метафора, это происходило вполне энергетически. Мидорико недаром отметила при встрече, что его аура выглядит «почти человеческой», ведь, в конце концов, он в итоге и оказался почти человеком.       Бедное дитя! Если бы ему было известно, что он невольно сам возвел для себя пыточную!.. Изначальная сила столь же текучая, сколь вода, принимающая форму сосуда, в который её нальют, воспроизвела теперь форму человеческого сердца. Зачем?.. Чтобы это сердце — во всяком случае нечто, на него вполне похожее, — бесконечно захлебывалось от боли?       Не то чтобы в «круге» ужасно относились именно к Винсу, — здесь все били всех, ссоры вспыхивали ежечасно, женщины лупили друг друга, царапались, кусались и таскали за волосы, мужики мутузили и их, и друг друга. Всюду были эти безобразные сцены. Но все-таки именно аманодзяку был здесь единственным ребёнком, и взрослые лупили его точно так же, как и других взрослых, хотя некоторым он даже до пояса не доходил. По каким-то глупейшим, невнятным поводам, — они его молотили, доходя прямо до пинков ногами, которые уж точно не раз и не два выбивали ему зубы и даже ломали рёбра.       Будь он человеческим ребёнком, его бы точно забили до смерти.       И в любом человеческом ребенке это грязное, голодное, полное боли и злобы детство должно было воспитать нравственное уродство. Насколько это произошло или не произошло?..       Эти две вампирши, про которых он уже взрослым говорил, что «они были ничего», ныне покойная Линда и ныне почти покойная Гвен, в сравнении с другими и впрямь были «ничего». Всякий, пришедший «в круг», впадал в некое нравственное оцепенение, день ото дня все меньше владея собой, но изначально они не были злее многих других людей. Им — особенно Линде, более мягкой и чувствительной, такой себе глупой мечтательнице, — присутствие ребенка доставляло некоторое моральное неудобство, неловкость. Но никто из них не был его матерью и становиться ею никогда не хотел. Да и с чего бы вдруг? Сил и средств едва хватало на себя.       В итоге, если говорить про Линду, она его жалела: настолько, чтобы разок-другой покормить, но не достаточно, чтобы делать это постоянно. Настолько, чтобы разок-другой взъерошить волосы, но не достаточно, чтобы взять на руки или обнять. Настолько, чтобы разок-другой огрызнуться на оборотней: «Да прекрати же, что он тебе сделал!», но не достаточно, чтобы действительно пытаться защищать.       Сложно спорить, что «посильная помощь» лучше, чем ничего.       И все же есть в этих полумерах нечто гадкое?..       Неизвестно, благодаря ли «посильной помощи», или его нечеловеческой природе, или благодаря книгам, которые служили источником «воспитания» в гораздо большей степени, чем окружающие взрослые, казавшиеся ему мерзкими, или благодаря церкви, куда он ходил, чтобы послушать пение, в итоге он все-таки не сделался безоговорочно злым.       «Я ведь не был таким», — сказал он Джиму, имея в виду отвратительные обстоятельства их первой встречи. Джим знал это и раньше, потому что Веста Норт достала ему некоторые разрозненные сведения.       Что ж, это правда. Он совсем не был таким. Вся эта грязь, без сомнения, испачкала его, но все же не проникла вглубь. Если добрый волшебник или фея желали явиться, чтобы спасти, тогда было самое время.       До какого-то момента было непонятно, что он представляет особенный интерес для всемогущего Нильса. До какого-то момента он не был его миэру, и его разум не был неразрывно связан с чужой волей. Он вполне мог надеяться на то, что однажды не вернется «домой», то есть, в это мерзкое место, где все кричат и бьют друг друга. О, он мог не вернуться и куда раньше: если на улице тепло, а иногда и в холода, его частенько не бывало по два-три дня. Разве хоть кто-нибудь был бы опечален по-настоящему, если бы он пропал?..       Увы! Единственная причина, по которой остальные рано или поздно обращали внимание на его отсутствие, — деньги. «Круг» собирал дань с каждого. Мальчишку приняли в число налогоплательщиков в ужасающе раннем возрасте. Какое уж там «совершеннолетие», ему было не больше семи!.. Единственная льгота по малолетству — такса чуть ниже, чем у прочих. За подобную снисходительность следовало быть благородным. Если вдруг случалось, что кто-то не в силах принести положенные средства, то, во-первых, этот кто-то наказывался со всей строгостью, а во-вторых, недостающая сумма распределялась между остальными. С какой бы стати остальные должны это терпеть?! Поэтому!..       Ищи эти чертовы деньги, где хочешь. Способов для заработка предостаточно, нечего прибедняться! Можешь попрошайничать, можешь воровать. Можешь обратиться к тем, кто готов дать какое-нибудь поручение, подходящее для ребенка: за кем-нибудь приглядывать, например, или передавать и прятать пакеты с белым порошком. В конце концов, есть щедрые господа и дамы, особенно любящие проводить время с детьми, и есть угодливые мужчины и женщины, готовые запродать подобное времяпрепровождение. Твоя забота, чтобы устроить это выгодно. Просто принеси чертовы деньги!..       Удивительно, но в таких условиях какое-то время у него получалось не только не похоронить себя в грязи и грехе, но и находить взглядом красивые огоньки, призывно сверкающие в вышине. «Чертовы деньги» добывались всеми правдами и неправдами, но он ни разу не обращался он к тем, кто предлагал больше всех — к продавцам различного веселья. Может, даже справедливо было бы сказать, что он и впрямь был довольно стойким.       И мечтательность, тщательно спрятанная от других, и любопытство к жизни, к другой жизни, пока ему доступной лишь немного, давала ему силы. Отзывчивое сердце — двойственный дар. Оно усиливает страдание, но вместе с тем усиливает и радость, и восхищение, и тягу к прекрасному.       Вампирши оказали ему огромную услугу, озаботившись человеческими школами, когда он был слишком уж мал, чтобы полноценно позаботиться об этом самостоятельно. Разумеется, он не был Джимом Эвансом, который мог решить сложную задачу за пару мгновений, но он всегда очень сильно старался.       Тогда, когда ребенок отдает себе отчет более-менее внятно, он был полон решительности. Он вовсе не собирался стать таким же преступником, как и все, кого он видел. Собственным трудом раскармливать без того жирнющего кровососущего спрута, отравляющего многочисленные судьбы?.. Содержать тварь, которая служит источником заразы? Увольте! Это бесконечно мерзко.       Конечно, тот, кто однажды принес дар темному богу, становился его собственностью до конца своего существования. Уйти просто так — нельзя. Никому. Конечно, у «круга» везде — уши и глаза. Конечно, убегая даже очень далеко, всегда рискуешь наткнуться на наблюдателей, которые шепнут словечко, кому нужно. Конечно, беглецов — тех, кто решился попытаться ими стать, — карали с невообразимой жестокостью. Ты кощунствуешь, не повинуясь божеству, — будь столь любезен принять искупление.       Нет, с этим злом можно бороться. Он был почти уверен, что однажды это будет возможным, просто сначала нужно стать для этого достаточно сильным. Достаточно вырасти, чтобы сделаться одного роста с титаном. Ведь даже лернейскую гидру, у которой вместо одной отрубленной головы отрастало три, однажды удалось победить.       Но прежде все-таки нужно оставить «круг» позади. Эта гидра так ядовита, что одно её дыхание убивает все живое.       Итак, он сбежал. Ему было одиннадцать. Его быстро нашли и отлупили — дело не поднялось выше «швали», поэтому плата была совсем ничтожной, а уверенность и решительность лишь окрепла. Подумаешь! Мало они ему ломали ребра, через месяц все будет как новое!.. он все равно не станет частью всего этого. Он сумеет отделиться. Он не позволит утянуть себя в эту грязь.       Впервые это более-менее получилось, когда ему было тринадцать. Лучше бы это не «получалось» и дальше. Меньше двух недель желанной свободы, чтобы… чтобы что?       Чтобы потом впервые оказаться в настоящем аду, где не существует времени?       Разумеется, это была обреченная попытка. Каждая его попытка была обреченной. Чары, которые благодаря небольшим «когнитивным искажениям» скрывали от людей магию членов «круга», а в глазах других иных делали их ауры «человеческими», были не только надежной маскировкой, но и надежным маяком. Их мерзкий темный идол всегда знал, где они. От его взора было не скрыться.       Хотел он или нет, эти чары нельзя было просто отодрать от себя. С этим пришлось смириться. «Круг» всегда знал, где он, — «круг» всегда знал, кто согласился ему помочь и за какую сумму. Каждый должен был расплатиться за одно дерзновение бросить вызов «кругу», — и тебе, неразумному бунтовщику, предстояло наблюдать все наказания от начала и до конца, прежде чем пережить их самому.       Содрать кожу.       Вырвать глаза.       Поджечь.       И все-таки даже когда он стал он стал собственностью Нильса, это его хоть и здорово подкосило, но не сломало. Он не сдавался… ещё какое-то время.       Он уже не был «чистым», даже на взгляд самого доброжелательного человек. Он уже не имел никакого права заявить, что «никогда не будет частью этого», но он все ещё был готов пытаться. Хорошо, ему не сбежать отсюда! Он усвоил, это не приводит ни к чему, кроме страданий, да и, что самое страшное, не всегда только его страданий. Хорошо, столкновения с Нильсом не дают результата. Значит, он просто сделает то, что он в силах сделать!.. Хотя бы так!.. Ему запретили учиться магии, но никто не запрещал ему зарабатывать деньги законно и учиться человеческим штукам.       …Но монстр раскусил грудную клетку и принялся поедать внутренности.       Монстр грыз его позвоночник, впиваясь клыками в оголяющиеся нервы.       Уверенность в том, что однажды он что-нибудь с этим сделает, плавно превращалась в нарастающее невыносимой тяжестью чувство, что он никогда и ничего с этим не сделает. Выхода попросту не находилось. Это не он «делал», это «с ним» делали. Все, что только в силах пожелать испорченные умы. Он ведь не умирал.       Его низвели до вещи: до вещи для использования необычной магии, — до вещи, которую «сдают в аренду», до куклы. Десять человек подряд?.. Пожалуйста, хоть сорок! Он ведь не умрет. Этот глаз нужен вам для заклятия? Возьмите оба, второй пойдет в подарок! Они ведь исцелятся через пару месяцев, и, поверьте, новая пара не будет хуже ни по глубине, ни по яркости прелестного изумрудного цвета.       А ты, жалкая тварь, сделаешь все, что тебе прикажут. «Лисья Свадьба началась — обменяемся клятвами поскорее и свяжем крепко наши чувства. Эй, марионетка, потанцуй! Сегодня праздник — сегодня ложь и любовь пьют из одной и той же роковой чаши. Смешаем кровь, мрак и яд и повыше поднимем наши бокалы. Хай-хай-хай, асорэ! Не изволите ли вы прямо сейчас украсть мое сердце? Обняться нужно крепче, до хруста костей, нужно стать целым, потому что времени мало. Она идёт, она уже совсем близко».

***

      …Признаться, Джим понимал многое лучше, чем мог бы кто-нибудь другой. Не все, разумеется. Вряд ли кто-нибудь из людей и впрямь сумел бы понять безграничное страдание скованного духа. Он боялся даже пытаться измерить это страдание, приложить к хоть какой-нибудь человеческой шкале. Однако…       Джим не слишком верил в сказки, вроде «браков, заключенных на небесах» (тут скорее к противоположным инстанциям), но он находил действительно забавным то, как судьба столкнула двух странных существ, как будто не совсем принадлежащих человеческому миру.       Выходит, они довольно гармоничная пара двух чудовищ?..       Занимаясь делами, вынуждено концентрируясь на эпизодах чужой памяти, связанных с Нильсом, он отвлекался на эту забавную мысль, чтобы не чокнуться от боли.       Столько важного было нужно сказать. Джим не был уверен, насколько хватит его умения разговаривать словами через рот, но по крайней мере что-нибудь в духе: «Правда, ты такой молодец, что справился с этим. Ты ничуть не хуже из-за того, что это случилось с тобой» — на это его должно было хватить.       Но потом — бум! — и все. Сказочка закончилась. Ожидаемо и чудовищно неожиданно.       Хватило просто спуститься на первый этаж за зарядкой, чтобы после обнаружить только невинно пустую комнату. Даже окно закрыто.       Так уже происходило раньше, особенно по началу: когда Ветер просто смывался, не предупредив и не взяв телефон. Джим надеялся на это, хотя это было безмерно глупо. У Винса не было сил даже встать, куда бы он потащился в таком состоянии?       Однако долго надеяться не получилось. Собственно, и половины часа не прошло (Джим даже не успел опомниться и хоть что-нибудь приподнять), как раскрытый ноутбук тренькнул, возвещая о новом сообщении.       «Вторая итерация, мистер Эванс?».       И список ошибок для исправления «Ракшассы». Очень любезно. И, честно говоря, просто фантастически быстро. У них там, что, штаб гениальных тестировщиков? Джим просмотрел, что ему понаписали, и даже увидел среди прочего две настоящие ошибки, то есть, те, которые он и не планировал допускать. На первом этапе разработки это более-менее нормально, тем более, он не стремился к идеалу.       Только вот хитрый умный Джим Эванс вдруг понял, что он понятия не имеет, что ему делать дальше. Он почувствовал себя ребенком, который, до этого находя тропинку в ночном лесу и шагая по ней более-менее уверенно, вдруг потерял дорогу окончательно и перестал узнавать все вокруг.       Все закружилось в бешеном, страшном, диком танце. Его обступили злые монстры и чавкающая темнота.       Совершенно один.       Внешне Эванс остался совершенно спокойным. Он даже воткнул зарядник в розетку.       …Вероятно, с его стороны продолжать существовать было несколько безответственно. Едва ли он в силах гарантировать твердость собственных принципов. Он капризный. И он вовсе не мог, положив руку на сердце, уверить себя, что он не сделает чего угодно, лишь бы ему отдали то, что он хочет: Джулию, Ветра… При этом, «спасибо» его создателям, его таланты и впрямь довольно впечатляющие. Соответственно, впечатляющие и масштабы ерунды, которую он уже натворил и которую он ещё может натворить.       Джим неподвижно смотрел в экран две или три минуты, испытывая вполне конкретное желание разломать его нахрен или хотя бы швырнуть в стену. Потом, ничего не сломав и ничего не швырнув, взял телефон и набрал номер Элли Крайвер, который все ещё был сохранен среди прочих.       Элли была тем самым, что он так и не получил. И она же стала тем случаем, когда он смог принять (и, вот неожиданность, принять относительно спокойно), что не все, что ему нравится, получится присвоить. Да, она о нем сколько-нибудь, но волновалась, не желая терять дружбу, а он отстранился от неё — она была обидным напоминанием о его беспомощности, — и все же он на неё и впрямь ничуть не злился. И сейчас это, наверное, служило аргументом. Более-менее внятным, почти справедливым аргументом, в пользу того, что более ответственным с его стороны будет не пустить себе пулю в висок, а продолжать стараться что-то разгребать.       «Два месяца, — он набрал ответное сообщение одной рукой, держа телефон у уха. Срок для работы вполне реалистичный. — И я даже пальцем не пошевелю, пока вы мне его не вернете».       Ничего он не станет для них делать.       Сообразит как-нибудь ещё одну косячную версию — и все.       Его надменная самоуверенность — не больше, чем блеф, чтобы потянуть время. Если это не сработает… то не сработает. Он придумает что-нибудь ещё.       Джим понял. Правда, он понял.       Винс с самого начала просил его: «Не делай ничего для Нильса». Винс ему сказал: «Что бы там ни было, я с этим справлюсь».       Кажется, за небольшое время, которое они таки смогли пробыть вместе, Джим все же сумел вырасти настолько, чтобы худо-бедно закрепить в сознании вещи, которые нельзя делать. Просто потому что нельзя.       Даже если это будет означать, что он сойдет с ума от боли и одиночества. Даже если это будет означать, что он отдаст на растерзание монстру единственное существо, которое ему дорого?.. Господи, даже если и так. Они оба отлично знают, что уважать его просьбу — это говорит о гораздо более глубоком чувстве, чем «спасать его», нарушая все мыслимые и немыслимые принципы, уплачивая цену, как за вещь. Они оба для этого достаточно взрослые, правда?       Нет, видите. Джим все-таки хороший парень. Ветер для него не просто награда, а действительно равный [возлюбленный] человек. Джим Эванс уважает некие высшие ценности. Удавится из-за этого хочется, но не суть.       Только вот за что Винсу-то все это?.. Честное слово, он сделал гораздо меньше плохого, чем Джим. Почему так?       Как бы от боли не чокнуться.       …Бодрый звонкий голосок на том конце воображаемого провода прощебетал что-то, вроде «я пока не могу вам ответить, перезвоните мне попозже или оставьте сообщение». Раздался призывный короткий гудок.       Джим сидел неподвижно, и эта мертвенная неподвижность была все равно что застывающая глина. Как карбоновая заморозка в оригинальной трилогии «Звездных войн».       Его наглое сообщение давно отправилось, однако никакого ответа не было. Разумеется, эта пауза, одинаково похожая и на петлю, и на дыбу, и на железную деву, — она сделана специально, никак не потому что ответить некому. Неудивительно, если издевательское затишье продлится больше нескольких дней.       Джим почувствовал, что кружится не мир вокруг, а его голова. Он завалился набок и закрыл глаза, пережидая, когда это закончится. Мрак бурлил и пузырился цветными пятнами, и два незримых сверла с обычной непреклонностью палачей взялись за его виски. Эванс — он отлично знал, что в подобных ситуациях это самое лучшее решение — попытался сосредоточиться на том, чтобы дышать.       Где он оставил обезболевающие таблетки?.. Почему они не в кармане? Безответственно.       Так приятно было ненадолго забыть, что они всегда должны быть не дальше вытянутой руки.       И тут он понял, что в доме он не один.       Независимо от того, насколько сильно болела его голова, в этом плане «инстинкты» все ещё были сильны. Это было довольно четкое ощущение.       Джим вскинулся. Таблеток в его кармане не было, да и расхаживать по дому с пистолетом тоже было не очень-то удобно, но нож у него все-таки был совершенно всегда. И, едва рукоять прыгнула в ладонь, быстрое движение — выставить перед собой оружие для защиты и шарахнуться назад, чтобы не открывать неизвестной угрозе спину — получилось машинально. Даже если перед взглядом все ещё была передернутая рябью муть, а сознание продолжало бешеную страшную пляску, в которой смешивались пол, потолок и стены.       Восприятия коснулся противный запах пережаренного мяса.       Нежданная гостья улыбнулась. Она сидела на столе и болтала ногами. Её злые глаза тлели как угли. — Добрый вечер, маленький принц, — засмеявшись, сказала она. Смех был визгливым, и в нем отлично слышался рокот пламени. — Не злитесь, что я без приглашения. Уделите же мне пару минут, будьте так ласковы!