Песнь об утешении — Блуждающий Огонек
21 февраля 2025 г., 14:24
О господи, как же темно. Как в рыбьем брюхе.
Он коснулся своего лица, чтобы проверить, что глаза на месте. Глаза оказались там, где это подразумевалось строением человеческого тела, — и это было хорошо. Значит, здесь и впрямь просто темно. Немного странно, обычно с темнотой у него не возникало никаких проблем, — он с детства в ней видел не хуже, чем при свете дня. Но допустим.
Так, минутку. Руки!.. Подтверждая мысль, он несколько раз сжал и разжал пальцы. Да, они снова принадлежат ему!.. Замечательно. Он скромный, ему для счастья мало надо. Собственных рук вполне хватит.
Ветер быстро зашарил вокруг. С ногами, правда, была какая-то чертовщина: они не то чтобы не повиновались, не просто ужасно болели, их как будто бы вообще…
Ладонь наткнулась на пустоту чуть ниже колена. Ага. Ему не показалось, значит.
То есть, ноги там вообще не было.
Как это, блять, произошло?..
Что ж, зато не обеих, а всего-то одной, ещё и левой. Не то чтобы это было с ним в первый раз, в плане потери конечностей. Это нестрашно. Не голова же. Вот если бы голову отделили, то это и впрямь максимально неприятно.
Господи, как же все-таки темно. Как холодно!..
«В теле осталось мало крови, вот и морозит, — объяснил он самому себе. Столько ран, а крови вокруг даже нет. Очевидно, что её собрали. — И двигаться тяжеловато. Но можно. Надо найти выход. Есть же здесь выход. Везде выход есть».
Ему надо вернуться. Ему никто так и не соизволил ответить, все ли в порядке с Джимом.
Руки нащупали опору, и он, крепко уцепившись за что-то, вроде деревянного стола, смог подняться. Оставшаяся нога любезно прекратила изображать корень, вросший в пол.
«Это верстак, который я видел, пока лампа горела», — сообразил он, наткнувшись пальцами на какие-то металлические предметы. Непроизвольная слабость заставила его почти лечь пластом. Голова гудела, и ценная способность связно думать упорно гасла. Он постарался уцепиться за неё и удержать осознанным усилием.
Значит, это то же место, где он провел несколько часов с иным или иной в облике Джима.
Винс замер, на мгновение задумавшись, стоит ли брыкаться. Его ведь ещё не отпустили на все четыре стороны. Возможно, от него нужно что-то ещё. Вдруг, если он попробует свалить, за ним кто-нибудь явится? Возможно, вернувшись к Джиму сейчас, он подвергнет его опасности?.. Вообще не надо бы лишний раз привлекать внимание членов «круга» к Джиму.
Боже, как же больно. Как темно!..
Нет. Неизвестно, сколько этот праздник жизни продлится. Это может быть и несколько месяцев, и год, и несколько лет. В любом случае, если не «возвращаться», то нужно хотя бы дать Джиму знать, что все в порядке, пока он не сошел с ума от волнения. И, что гораздо важнее, нужно убедиться, в порядке ли сам Эванс. Их непонятное расставание, скрытое мраком, очень напрягало.
Переведя дыхание, Ветер с трудом (подумать только, реально с большим трудом!) отломал доску, чтобы опираться на неё, и принялся дальше исследовать темное пространство в поисках выхода или хотя бы чего-нибудь полезного. Движения довольно закономерно выходили неловкими, он постоянно падал.
Да, пожалуй, показываться Джиму сейчас в любом случае не стоит. Вряд ли его сильно успокоит, если Винс к нему заявится без некоторых важных частей себя. Едва ли это впишется для него в категорию «все в порядке», хотя это правда не так чтобы очень уж страшно. Винс во всяком случае не чувствовал, что случилось что-то из ряда вон, его на сей раз даже никто не насиловал, в конце концов. Только за Джима очень страшно.
Ветер, прыгая на оставшейся ноге и держась за стену, вдруг усмехнулся. Здесь было так удушающе темно, что он с сомнительной последовательностью почти лишенного крови существа начал думать про Джима.
В какой-то момент ему представлялось, что надежда и впрямь окажется страшным ядом, который его убьет, когда он снова столкнется с болью и унижением, то есть, с обычным положением вещей в своей жизни. Но, послушайте-ка, все оказалось не так! Все настолько наоборот, что стоит ему только вспомнить, как он чувствует смутное утешение. Да, даже сейчас. Даже в этом положении. Разве не чудо, что бог подарил ему встречу с этим невероятным человеком?.. Губы на его губах, рука в его руке, но особенно — тот момент, когда они лежали в одной постели и просто обнимали друг друга. Это был момент счастья, такого безоговорочного и чистого, что, честное слово, ему вполне достаточно, что с ним в принципе такое произошло, хотя бы однажды. Это — неиссякаемый источник сил.
Его усмешка стала улыбкой. Нет, правда, ему все ещё невероятно больно, темно и холодно. Но что-то внутри стало незыблемым.
…Итак, выход не отыскивался. Ветер предположил, что скорее всего выход — люк в потолке, но до потолка ему было никак не достать. Даже если он заберется на верстак, то не дотянется ладонью. Хорошо, значит, придется потыкать в потолок доской. Это менее эффективно, чем шарить пальцами, конечно, но что ещё делать? Попробовать пробить стену?.. Это сейчас точно никак не выйдет. Да и не факт, что это не подвал, потому что вообще-то больше всего похоже на подвал.
Винс грохнулся первые три или четыре раза, но воспринял это со спокойствием преисполнившегося философа. Кажется, пару раз он, падая, бился головой, терял сознание и, возможно, даже проводил так какое-то время. Когда Винс собирался попробовать в пятый раз, его магическое восприятие встрепенулось, уловив другое существо. Не живое.
— Кто здесь? — спросил Ветер на наречии мертвых, найдя очередной повод для радости: его язык тоже был на месте. Ветер, однако, был совершенно уверен, что никого не звал. Да и как бы он смог сейчас? Иная или иной в облике Джима были правы, что от него нынче никакого толка.
— Вас действительно было непросто найти, господин, — последовало в ответ.
Ветер чуть вскинул брови. Как-как?.. «Господин»?.. Кто это тут такой вежливый?
«Какая-то знакомая интонация, — против воли пронеслось в голове. В разговоре с потусторонним собеседником едва ли можно было узнать человеческий голос. — То есть… сама манера говорить знакомая».
Пару мгновений он прислушивался к своим ощущениям. В том, кто сюда явился, не было враждебности.
«Это даже не тень, — наконец сообразил Винс, — Это какой-то странный дух, вроде призрака, — если бы его спросили, то едва ли он сумел, в занудной, в смысле, обстоятельной и систематичной манере Джимми, расписать по пунктам, чем призраки и духи отличаются от теней, но это явно было разное. — Откуда он вообще здесь взялся?.. Как он прошел через магическую защиту? Она же здесь есть, сто процентов, иначе фонило бы».
Призрак приблизился к нему: его присутствие стало почти физически ощутимым. Как и от Мидорико, от него пахло остывшей кровью, но не так сильно, а ещё к этому примешивался слабый запах сухих трав. Вокруг него облаком висела пронзительная печаль, а не предсмертная ярость. Спустя мгновение до Винса дошло, с кем он имеет дело. И его это очень удивило.
— Кацуми? — осторожно спросил он, все ещё на языке мертвых. Блуждающий Огонек!.. Хозяин той маски, которой Джим активно пользовался, чтобы скрываться от иных. — Что ты вообще здесь делаешь?
— Мидорико рассказала мне о вас, — вежливо (настолько, что это придавало ситуации то ли сюрреалистичный, то ли дебилистический оттенок) ответил призрак. Ветер понял, что он как-то неловко осекся, выбирая слова, и уверился в собственном впечатлении. Именно то самое, неуловимое, что все равно отличалось у иной или иного, принявшего облик Джима, и у настоящего Эванса, у Кацуми как раз таки было очень похоже на Джима. — Вы помогли моей жене, господин, так что я посмел надеяться, что в благодарность тоже смогу быть вам полезным каким-то образом.
Ветер усмехнулся. Ему стало стыдно, что кто-то, очень похожий на Джима, видит его в таком жалком положении. Серьёзно, как он явился здесь сам по себе?.. Они с Мидорико не из этого мира, то есть, они даже будучи людьми жили не в этом мире (кстати, хороший вопрос, откуда же здесь взялись их маски).
— Не стоило, — честно сказал Винс. — Едва ли я и впрямь серьезно помог Мидорико, — да и кто бы не постарался, видя такое страдание, сделать хоть что-нибудь?
— Тем не менее, за все прошедшие столетия никто не мог сделать для неё больше, — ровно ответил призрак.
***
Тогда, когда Винс свалился в мир духов прямо в разгар круговской вечеринки, после того, как они с Мидорико обсудили их повторяющие роли, и после того, как она предостерегла его, было ещё кое-что. — …может, ты позволишь мне попробовать помочь тебе? — Ветер сказал это прежде, чем успел как следует осмыслить и взвесить. Черный разлом под их ногами переливался густым синим и медленно дышал первозданной тьмой. Багровое небо было и сверху, и вокруг, как воздух. Силуэт женщины в лисьей маске — изуродованный труп в разорванной одежде — все ещё был единственным неподвижным из всего, что здесь было. Мононокэ — растянувшийся на вечность миг обреченной ярости, не смолкающий крик отчаяния и боли. Мидорико не сделала ничего плохого. Ему правда хотелось ей помочь. Что-нибудь исправлять поздно, но… — Я могу попытаться сделать твое страдание менее нестерпимым, — тихо продолжил он. — Тогда терзающая тебя ярость и обида отступят, и твои раны перестанут болеть, — её «раны», естественно, едва ли имели много общего с человеческими травмами, хотя они и оставались на её «теле». — Ты знаешь «Песнь Творения»? — с искренним любопытством спросила Мидорико. Ему показалось, что она тоже усмехалась, но на удивление беззлобно. — У меня не очень хорошо получается, — честно признался Ветер. На самом деле у него почти никогда не получалось это. Не в смысле «плохо выходило», а элементарно вообще «никак не выходило». — Но я могу попробовать. Что-нибудь лучше, чем ничего, а?.. Хуже-то явно не станет. В конце концов, она, как и он сам, в такой ситуации, хуже которой едва ли получится вообразить. Мидорико чуть наклонила голову: сложно было сказать, похоже ли это больше на кивок или на немой вопрос. — Хорошо. Хотя бы потому что мне любопытно, — наконец сказала мстительный дух. Её усмешка стала очевиднее, и Ветер понял, что она скрывает безнадежность. Тьфу. Неужели когда он кривляется, это производит такое же гнетущее мрачное впечатление?.. Они сели друг напротив друга. Пылающие багровым пламенем глаза внимательно следили за ним из прорезей лисьей маски. Главным препятствием было то, что Ветер практически всегда был злющим, настороженным, а для этого фокуса ему наоборот надо было быть очень спокойным. В нем не должно быть ни капли обиды, ни капли гнева, если это касалось манипуляций, связанных с принятием чужой злобы и смирением мононокэ. Расслабляться по команде — даже не телом, — было для него задачей неимоверной сложности. Он выдохнул, только чтобы в очередной раз обнаружить, что «между Страной Мертвых и междумирием» у него нет ни дыхания, ни легких. «Песнь Творения» не была человеческим пением в обычном понимании этого слова. Когда он был в человеческом теле, это потустороннее «пение» зарождалось очень глубоко в центре груди, и исходило из недр аурного поля, из самой его сути. Иногда какие-то слова или звуки и впрямь были, но только потому что манипуляции с вибрациями воздуха, вызываемыми человеческими связками, помогали — по принципу смутной аналогии — направлять энергию. Эта песнь влияла на реальность, перестраивая её изнутри, проникая в суть вещей и изменяя её. Нильс не мог его заставить делать нечто подобное. Независимо ни от каких приказов, у Ветра это просто никак не выходило по указке, да и, кажется, даже старые мудрые иные плохо представляли себе, что это вообще такое и как оно должно правильно работать. Сейчас, чтобы сосредоточиться, Ветер попытался вызвать примерно такое же ощущение, как во время буквального пения вслух: то, как все энергетические потоки обращаются в вибрирующие струны, отзывающиеся на колебание воздуха, производимое его голосом, как на движение смычка. Этот эфемерный «звук», растекающийся в пространство, нес вместе с собой всю суть — он был всепроникающим, всеобъемлющим. Он начал петь (и «петь»), наощупь, как слепец, настраивающий пианино, ища правильную мелодию, тон, смысл. «Звук» непослушно скакал от высокого к низкому, звенел и пульсировал в теле, вступая во взаимодействие с энергетической сутью всего вокруг. Ветер несколько раз прерывался, прежде чем пение полилось более-менее ровно и обволакивающе. В нем явно было больше печали, чем Ветру хотелось бы, но он ничего не мог поделать с тем, что если он не был злым, то становился печальным. Мертвые глаза мононокэ прикрылись, как будто она собиралась вздремнуть. Мидорико чуть вытянула руки вперед — он вытянул их в ответ, почувствовав ледяное прикосновение костлявых пальцев трупа. Он пел ей об утешении, желая, чтобы её раны затянулись и терзающая ярость наконец исчерпалась.***
— За это не стоит благодарить, — повторил Винс. Хотелось бы сейчас скукурузить надменное лицо гордого недоучки, не желающего принимать никакой платы за свою откровенно бездарную работу, но он не мог позволить себе такое, когда речь шла не только о его благополучии. — Но если вдруг ты что-нибудь знаешь о Направляющих и особенно об их слабостях, то это было бы весьма кстати. И ещё мне очень надо бы отсюда как-нибудь выйти, но едва ли ты с этим что-то сделаешь. — К сожалению, мне нечего добавить вам про Направляющих, — ровно ответил Блуждающий Огонек. — Но я кое-что знаю о строениях аурного поля. Господин, — он опять осекся, но продолжил говорить ровно и даже несколько поспешно: — Не сочтите, пожалуйста, за оскорбление, но должны быть причины, препятствующие вашим возможностям. Я имею в виду… Как простые иные могли бы запереть дитя Короля Мертвых? Если вы позволите, я могу попытаться разобраться в этом и как-нибудь исправить это, насколько это окажется в моих силах. Ветер снова усмехнулся, чувствуя себя ужасно глупо. Во-первых, с ним в жизни никто так не разговаривал в такой напыщенной почтительной манере. Во-вторых, ему все ещё было невыносимо стыдно. Почему в последнее время вокруг появилось так много людей, иных и нечисти, считающих, что он может быть каким-то невероятно крутым?.. Он никогда в жизни крутым не был. И Джим, и «сестрица»-аманодзяку, и вот Кацуми сейчас как будто как само собой подразумевают, что он может быть гораздо круче, но на самом-то деле то, что есть сейчас, нынешний уровень, уже стал для него головокружительно стремительным ростом. — Мне нужно дать знать моему человеку, что я в порядке, — негромко сказал Ветер. Насколько странно было бы попросить призрака попробовать каким-нибудь образом притащить хотя бы телефон?.. И вот смешно окажется, если здесь в итоге не будет ловить связь. — Можешь, пожалуйста, передать ему?.. — Над этим местом сильные защитные чары, — отозвался Блужающий Огонек. — Мне и впрямь ничего не сделать с ними, и едва ли в моих силах окажется это место покинуть. В этом мире я могу явиться лишь вам, поскольку в вас то же начало, что и Мидорико, а мы с Мидорико связали себя клятвой демонического венчания. Господин, простите. Ничего не понятно, но сейчас не до того, чтобы разбираться. Понятно, что ни записку он Джиму не передаст, ни телефон не принесет. — Всё в порядке, — серьезно, ему никто не обязан был помогать. Ветер не считал свои попытки сделать что-нибудь для Мидорико основанием для появлением какого-то «долга». — Мидорико тоже не сумеет, да?.. — Увы, она никак не сумеет явиться в этот мир без зова. Да и вам наверняка отлично известно, что голоса мертвых не достигают слуха живых, — призрак замолчал (кажется, ему и впрямь было неловко). Ветер постарался сесть удобнее, и это оказалось не столь легко. В движении боль ощущалась меньше. Теперь же она просто с ума сводила: так и долбилась в истерзанные нервы. — Тогда что ты там говорил насчет моего аурного поля? — ещё, к своему неудовольствию, он обнаружил, что шевелить языком становится тяжело. Кажется, его снова отрубало, но это уж точно нельзя было допустить. — Я очень внимательно слушаю, — это явно чуть более перспективно, чем тыкать доской в потолок, учитывая, что магическая защита его скорее всего не выпустит, даже если он найдет способ выйти. Подумав, Винс быстро добавил: — Я не чувствую в себе ни капли магии. Но если ты подскажешь способ, как её быстренько вернуть, то я буду очень благодарен. Ему было жутко неприятно признавать, да ещё и проговаривать вслух, собственную беспомощность перед существом, которое видит впервые в жизни, но сейчас вообще не время бессмысленно выебываться на пустом месте. Хотя жалкие остатки гордости заставили его добавить: — Если твой совет окажется полезным, я в качестве платы могу попробовать ещё раз с «Песнью Творения». Блуждающий Огонек приблизился. Разумеется, Винс его не видел и не слышал — это «приближение» было все равно что дыхание замогильного сквозняка. Запах смерти, холодной крови и трав стал сильнее. Ветер предполагал, что сквозь «круговскую» защиту его ауру все равно нельзя нормально увидеть, он сам даже не знал, как его аура выглядит, но понадеялся, что какой-нибудь толк будет. У него возникло какое-то уже почти мучительное чувство, что ему очень срочно надо вернуться к Джиму как можно скорее. Не в том смысле, что он соскучился и хотел обнимашек. Это скорее к вопросу магической интуиции, которая зашептала о надвигающейся серьезной опасности. — У вас никак не может «не быть магии», господин, — тихо сказал Блуждающий Огонек после довольно долгой паузы. — Вы, судя по всему, просто как-то очень… странно с ней обращаетесь. Я понимаю, что вам больно, поэтому вам следует начать с того, чтобы исцелить себя. Попробуйте сосредоточиться, а я попробую быстро вам объяснить общие закономерности.
