Глухая Методика Надежды

      Пистолет. Где пистолет?       «Один заряженный точно есть в тайнике в стене», — наконец с трудом сообразил Джим сквозь грохочущий шум, упорно ввинчивающийся в виски. (Да, тайник в стене, а что такого? Обычная предосторожность. Если вы не держите в доступном — быстро доступном — месте заряженный пистолет, то следует начать).       Такие трюки были не для его нынешнего состояния. Да и в целом, наверное, стоит признать, что на этом этапе его жизни они уже в принципе не очень-то подходили для его здоровья. Тем не менее, на каком-то адреналине-кортизоле или вообще хрен знает каким образом, но он сумел резким полукувырком, не убирая выставленного перед собой ножа, добраться до этой самой стены и запустить свободную руку в тайник. Несколько мгновений — и Джим взвел курок.       Холодная тяжесть рукояти немного успокаивала, даря иллюзию контроля над ситуацией. Хотя в целом, Эванс не питал никаких особенных надежд по поводу полезности огнестрельного оружия. Перед ним явно было какое-то потустороннее чудовище, и это ощущалось совершенно явственно. Его аж ознобом пробирало. Знаете, бывает такое чувство, когда в человеке вопить животное начало, предупреждающее о смертельной опасности и требующее рвануть от этой самой опасности подальше? Вот примерно это и происходило с Джимом. Очевидно, неспроста.       Что ж, интерпретируем его маневр так: он просто позаботился о собственном комфорте. Максимально возможно. — Кто вы? — ровно спросил Джим. — Что вам нужно?       Гостья медленным, будто небрежным шагом, прошлась туда-сюда, продолжая подхихикивать. Она выглядела очень юно, буквально не старше Джули, но, если честно, это ничуть не смягчало впечатление. Скорее уж наоборот, вызывало ассоциации со всякими ужастиками, где часто эксплуатировали образы жутких детей. Ещё и этот невыносимый запах пережаренного мяса!.. Так и хотелось открыть окно. — Как! — в ответ на его слова она, спустя несколько мрачных мгновений, посмотрела с шутливым возмущением. — Как, мистер Эванс, вы обо мне даже ничего не слышали?.. Не узнаете? Это обидно! Обычно люди сохраняют память о нас, хоть в каком-нибудь виде. Ничего не скажешь, прогресс способствует тому, чтобы целые народы все пуще страдали амнезией. Хорошо ли это?.. Впрочем, неважно! Вы спросили, значит, кто я? — она выдержала странную паузу и широко улыбнулась. Джим, который вовсе не был слабохарактерным и впечатлительным, чуть ли не впервые в жизни почувствовал, что означает выражение «стынет кровь». — Я демон, мистер Эванс. Первая весть Адского Двора, Искра изначального темного пламени.       Какая прелесть.       Только этого ещё не хватало.       Где ангелы?.. Где братья Винчестеры, на худой конец?       Если серьезно, то Винс об этом ничего никогда не упоминал. Джим никогда об этом не слышал и от других иных. В волшебном интернете он об этом не гуглил. Его реакция была ровно такая, какая могла быть у человека, впервые слышащего «демон»: невнятные полурелигиозные ассоциации, ворох самых разнообразных образов из медиа и поверх этой информационной каши три огромных вопросительных знака.       Почему-то красные глаза, пылающие изначальным мраком, служили достаточно весомым аргументом, что все так и есть.       Так стоит ли попытаться дать деру отсюда или это бессмысленно?.. — Я думал, демоны должны хрипло шептать на латыни, — заметил Джим. Его голос прозвучал ровно, но у него слегка вспотела ладонь.       Искра громко и визгливо расхохоталась, шутливо скрестив за спиной маленькие, издевательски слабые руки. На ней было пышное платьице, выбирая которое она, видимо, все же ошиблась на пару столетий: оно было с кринолином, многочисленными оборочками и бантиками. Вокруг неё червями ползали безглазые тени и блохами скакали блики, — наверняка эти блики отбрасывали жаровни, на которых нагревались клещи для приговоренных к вечным мукам. — С чего бы это, интересно, мистер Эванс?.. Про латынь-то? Мы же не дикари какие-нибудь! — чуть возмущенно ответила она. — Что толку говорить с живыми на языке народа, давно сошедшего в небытие? Заметьте, у меня ведь даже акцента нет! — Действительно, — ничего не попишешь, и впрямь никакого акцента. У Ветра вот есть.       Искра, совсем как обычный ребенок, приподнялась на носках и после этого дружелюбно заметила: — Честно говоря, вас-то ведь тоже здесь не должно быть, мистер Эванс. — Это же мой дом, мисс. Где мне ещё быть? — резонно возразил Джим, ни на минуту не отрывая взгляда от странной посетительницы. Он старался не упустить ни одного её малейшего движения.       Она погрозила тонким пальчиком с коротким черным ногтем. — Не каламбурьте! — шутливо посоветовала она. — Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Ваше место — в небытии. Вы мертвы, мистер Эванс, и я имею в виду смысл самый что ни на есть буквальный. Чья-то неестественная воля, нарушив все законы, соорудила причудливую химеру из останков нескольких разных существ и магии, — она снова прошлась, с любопытством рассматривая всякие безделушки, расставленные по полкам. — Я предлагаю вам договориться на выгодных условиях. — Примерно с этих слов обычно начинают мошенники, усердно толкающие супер-пупер кредит или странную косметику, — пробормотал Эванс. То «тварь», теперь вот, пожалуйста, «химера»… почему бы ему было не родиться обычным хорошим парнем из обычной хорошей семьи?       Джим понял, что начинает уставать. У него и так-то сегодня был не самый лучший из дней. А хуже всего, что и рука, держащее оружие, вообще-то затекала.       …Если пытаться скрываться, то ему, безусловно, нужна маска Блуждающего Огонька в рюкзаке. Если Джим скроется с помощью артефакта, то так появляются хоть какие-то шансы, что это удастся. Но эта демоническая мамзель очень уж неудобно отрезает ему все пути и к окну, и к двери.       Искра громко засмеялась от его слов — это был очень громкий, неприятный, какой-то подвизгивавший смех. Примерно так же неприятно, как и звук пенопласта по стеклу. Это походило даже не на «хи-хи», а что-то, вроде «чи-чи-чи». — Вы очень наглый, — наконец беззлобно заявила демон. — Как и всякий одинокий трусишка. Давайте, однако, признаем, что положение вещей сейчас несколько отличается от обычного для вас. Вы-то привыкли, что вы всегда будто на шаг впереди, а?.. Людишки такие глупые; людишки думают так медленно! Но сейчас-то у вас нет обоснования, чтобы нагло паясничать. Вы понимаете, — она подняла руку и шутливо показала жест, похожий на «р-р-р». В ту же секунду давление сделалось ещё более невыносимым, таким, что аж уши заложило. В воздухе крошечными змейками замелькало что-то, похожее на черные прожилки, на вспыхивающие электрические искорки, в которых вместо света — непроглядный мрак. — Это в ваших интересах, дорогой мистер Эванс, постараться со мной договориться, покуда я к вам более-менее дружелюбна.       «Добрый-добрый день, милые зрители! Сегодня вас ожидает увлекательнейшая история, в которой прошлое переплетается с будущим замысловато и необычно. Вам интересно узнать о постановке пьесы в Проклятом Театре, верно же? Любопытство — плод столь сладкий, что, буквально говоря, можно умереть, чи-чи.       В конце концов, что такое реальность?.. «Здесь» и «сейчас» — весьма и весьма относительные понятия, потому что время везде течет по-своему. Среди огромного множества миров, что такие, как моя мама, Перворожденные, создали из изначальной пустоты, среди бесчисленного количества человеческих душ, есть и такие, что имеют любопытные отличительные особенности. Никчемная мягкость человеческих сердец, закаленная в прозрачную сталь, достойна изучения.       В каждом, разумеется, найдется что-нибудь любопытное, чи-чи. Только одинокие дети, согретые любовью, мне не нужны — давайте избавимся от теплого света ваших сбывшихся надежд?.. Коса, что не знает снисхождения и жалости, уже нависла над вашими судьбами — я цепко держу свое любимое оружие, переломавшее немало мечтаний, жизней и позвоночников.       Неустанно тикают безжалостные часы — безголовые танцоры собираются вместе, чтобы танцевать на балу.       От всех светлых мыслей я избавлю вас своей косой. Примите мои извинения за кровожадность, но вины за собою я, рожденная из мрака и злости, совершенно не чувствую. Страдания — отличное средство поддерживать меня в форме. Чи-чи-чи!       Тех, кто хочет любить, я лишу любви. Тех, кто не переносит одиночества, запру наедине со тьмой. Тем, кто видит слишком много, я вырву глаза, которые потом поставлю в вазу, словно комнатный цветок. Если забрать у художника руку, что может держать кисть, — интересно, хватит ли ему упорства, чтобы зажать карандаш между зубами? Делаем ставки, дорогие зрители, делаем ставки!       Тому, в ком гордости слишком много, я сломаю позвоночник и заставлю ползать. Даму, что выросла слишком целомудренной, я раздену догола перед толпой. Раны от отсеченных конечностей присыплю солью — зажми полынь между зубами и пой во весь свой волшебный голос, пока не сломаешься окончательно. Если же боли ты бояться разучился — это лишь повод для того, чтобы придумать что-нибудь новое и интересное. — Нет, — ровно ответил Джим. Впервые за время странной беседы на его лице мелькнуло нечто, напоминающее усмешку. — Прошу прощения, но неужели вы полагали, что я не слежу за вашими движениями, мисс? Я же прекрасно вижу, что вы проверяете, как близко можете подойти, но ближе, чем на пять шагов, вы ко мне не приближаетесь. Значит, вам нужно от меня что-нибудь, что вы не в силах забрать сами. Иначе с чего бы вам вообще вступать в какие-либо переговоры?       Видимо, те защитные чары, которые оставил Ветер, все же работали и на неё. Во всяком случае, пока. Честно говоря, Джим, даже не будучи иным, как-то инстинктивно ощущал, как незримый купол чужой магии над ним, вокруг него, весь трещит и надрывно стонет, из-за столкновения двух противоположных сил в комнате было так душно, что воздух не двигался.       Демон улыбнулась, но уже как-то совсем нехорошо. — Вы слишком переоцениваете заклятие маленького недоучки, мистер Эванс, — пропела она. — Повторю ещё раз, не будьте таким самоуверенным!       Джим решил и впрямь немножко попуститься. Если он собирается выгадать удобный момент, чтобы схватить рюкзак с масками, то ему однозначно нужно ещё чуть-чуть времени. Тем более, Искра перестала мельтешить и наконец остановилась — она стояла ровно напротив него, чуть ли не нос к носу, но на расстоянии этих самых пяти шагов. — Прошу прощения, — в итоге сказал Джим. Извинения не означали, что он собирается опустить пистолет или хотя бы перестать в неё целиться. — Но вы в итоге так и не сказали, что именно вы хотите мне предложить. Предмет сделки, так сказать. Уточните. — Да всё очень просто, мистер Эванс! — она всплеснула руками, взметнув длинные рукава с темным кружевом. — Все настолько просто, что на самом-то деле вы и сами неплохо все поняли. Вся беда, дорогой мистер Эванс, в том, что вас не должно быть. И эта проблема уже почти было решилась, совершенно естественным путем, и вы не больно-то препятствовали, внутренне понимая, что это было бы правильно. Но, вот беда, теперь-то вы живы! Снова вмешалась чья-то высшая воля, вы стали участником танца аманодзяку, кощунственно выздоровели, и нынче жизни в вас ещё хватит лет на пятнадцать, в худшем случае, а в лучшем, так и вовсе на все тридцать. Это нехорошо. Это надо исправить, мистер Эванс. И вы-то ведь понимаете, что вам нужно сделать, да? Вы ведь думали об этом до моего появления, не так ли? «Самым ответственным прямо сейчас было бы пустить пулю себе в лоб». Прекрасная осознанная мысль! Думали вы, чи-чи, думали, да почему-то передумали… — она изобразила грустную гримаску, чуть надув губки, и покачала головой, словно досадуя. — Почему? Вы ведь знаете, что надо именно так! Вы ведь знаете, что именно так лучше не только для мира, который от вас наконец освободиться, но и для вас тоже, потому что вы в свою очередь наконец освободитесь от мира, где для вас нет и никогда не было места. Вот я и явилась, мистер Эванс. Спросить у вас явилась, чи-чи, как же вы это передумали? Почему вы передумали?

      «Любовь» и »яд» — не так уж сильно эти два слова различаются.

      Мир над вашей головой бесконечно кружится, кружится, кружится, а между звезд скользит мой черный силуэт, несущий за собой смерть и разрушения. Мой шлейф — крики, моя корона — отрезанные пальцы. Я, рожденная от Дьявола и Двуликого Демона, — все ваши ночные кошмары, все ваши обидные шутки, для которых вы находите логичные оправдания, все сплетни, что слетали с ваших уст под милейшими предлогами. Я — взгляд, быстро отведенный прочь от чужого несчастья; я — дрогнувшая рука; я — злорадная усмешка; я — надменный каприз; я — ваше темное зеркало.       Я — Искра, которая всегда тлеет.       Достаточно единого долгого выдоха, чтобы вспыхнуло пламя, которое сожжет заживо. Вас? Другого?.. Не столь велика разница!       Я — Вечное Дитя, и лишь глупец скажет, что детская природа полна чистоты и сострадания.       Джим Эванс медленно склонил голову набок, как будто его шея затекла. Возможно, она и впрямь затекла. Или его позвоночник попросту не выдерживал нагрузки?       Нет, ну какой всё-таки сюр творится вокруг. — Суть ваших пассажей в том, что вы явились вдохновить меня на самоубийство? — констатировал Эванс. Он был немного удивлен, озадачен и даже растерян. Стоит также признать, что какой-то его части эта странность представилась даже забавной. Нет ли у него галлюцинаций?.. Не сошел ли он с ума? То есть, насколько это распространенная практика, чтобы «демоны» вот так заявлялись к людям с вдохновляющим пропагандисткими речами? Стоит ощущать себя польщенным или это в порядке вещей, просто для людей это неизвестно?       Демон посмотрела на него хитро, вернее даже «хитренько», словно ребенок, задумавший какую-то занятную потеху. Одновременно в ней вдруг показалось что-то очень мягкое и понимающее, почти ласковое, заставляющее верить, что задуманная «потеха» не будет жестокой, а скорее будет чем-то таким, в чем приятно поучаствовать.       Давление явно усилилось. Если до этого защитные чары «трещали», то теперь они попросту взвыли. Джиму пришлось приложить усилия, чтобы не покачнуться.       Контраст внезапной сердечной мягкости и вызываемого демоном инстинктивного отторжения, почти ужаса, тоже сжимал голову и душил. — Вы сами знаете, что лучше, мистер Эванс, — только и сказала потусторонняя гостья. Рядом с ней — из этих темных «змеек» — начало свиваться какое-то огромные очертания. Джим не понял, что это такое, хотя и постарался приглядеться. — Вещи должны быть в их естественном равновесии. Мертвое оскверняет живое. Люди прикрывают тление покровом земли, потому что его миазмы отравляют. Ваше место в могиле, а вы ходите среди живых, и уж конечно это не может принести ничего, кроме несчастий.       Вечер лестных сравнений и не менее лестных метафор продолжается? — Уточните, — прохладно попросил Джим. — В чем ваша выгода? Вы явились меня уговаривать сделать то, что я все же решил не делать, исключительно из-за каких-то идеологических соображений? Прошу прощения, мне не очень-то в это верится. Но когда кто-то являет подозрительное великодушие в своих внезапных предложениях и не менее внезапном участии, мне в голову не приходит ничего, кроме того, что меня хотят надуть. То есть, зачем вам это нужно? Поймите правильно, я не могу отвечать за точность человеческой репрезентации, однако я видел довольно мало историй о демонах, которые бескорыстно заботятся о поддержании миропорядка, и вместе с тем видел довольно много историй о демонах, которые пытаются обвести вокруг пальца. В этой связи, — он взял паузу, вынужденный переждать приступ боли в висках. — В этой связи закономерный вопрос: не пытаетесь ли вы обвести меня вокруг пальца?       Не то чтобы Джим и впрямь рассчитывал, что если даже она и впрямь собирается, то после его полуобличительной речи непременно досадливо вскричит: «Блин, да, я пытаюсь вас надуть, а как же вы угадали?». Эванс банально тянул время, надеясь быстро сообразить какой-то другой план действий.       На комнату вместе с тем медленно опускались сумерки. По времени, этого никак не могло быть, однако это происходило. Свет гас.

Кагомэ, кагомэ,

Крутится-вертится клетка с маленькой птичкой.

Колыбель твоя — могила;

Колыбельная песнь — надгробное рыдание.

Брачное ложе твое — могила.

Свадебный гимн — надгробное рыдание.