Глухая Методика Надежды

      На сей раз его и без таблеток выключило надежно: без вороха навязчивых мыслей и противного волнения, без тяжелых невнятных образов. Этот непривычный ему глубокий крепкий сон, сильно отличающийся от навеянного таблетками, напоминал мифическое «небытие», полное отсутствие света, как в холодном и спокойном космосе.       Даже открыв глаза, Джим не сразу себя осознал. Когда осознал, то почти тут же его настигла мучительная тревога. Он кое-как поднял голову от подушки — на восприятие нахлынул сизый закатный полусумрак. Постель оказалась смята, а сам Джим был укрыт, но почему-то замерз. Рядом не было никого.       Несмотря на по-прежнему неловкое, ватное тело, Джим подскочил более чем бодро, буквально на ходу натягивая на себя первое, попадающееся под руку. Он испугался стоящей вокруг глухой тишины, давящей, как тиски. Она, эта тишина, его почти ошпарила. Эванс, пытаясь проморгаться, вышел на лестницу и тут же столкнулся с длинной наползающей тенью. Частью себя Джим почти ожидал увидеть пустые комнаты — и тем самым получить ещё больше подтверждений тому, что он едет крышей и по-настоящему ничего вчера не было.       Он снова остался один?       Или он вообще всегда был один?..       На сей раз страх оказался беспочвенным. Ветер был здесь, он курил на подоконнике, тоже растрепанный и одетый лишь частично. Его костяная нога мертвенно, неестественно белела. Джим, замерев на пару мгновений, тихо подошел и устроился рядом, самой манерой движения выражая: «Ты не будешь против?..». На подоконнике нашлось место для двоих.       Винс посмотрел на него. На самом деле его взгляд был очень мягким, прямо даже непривычно мягким. Настолько, что его внешность, с которой в кои-то веки не контрастировали ни бедбойская одежда, ни обычное наглое выражение, навевала ассоциации с хрупкостью, какая бывает только у антикварных статуэток и у часто мерзнувших отверженных. — Ты как, Джимми? — вполне непосредственно спросил Винс, докурив. — Я, кажется, немного переборщил. Ты нормально?..       Джим действительно задумался, поежившись. Пахло сырой прохладой, наступающим вечером, белыми цветами и очень едким табачным дымом. — Я устал, — наконец честно признался он. И фыркнул над тем, какая он ветошь. Джим придвинулся чуть-чуть ближе, наполовину вопросительно положив руку на чужое колено. На сей раз, разумеется, без подтекстов. Ему хотелось как-то подчеркнуть непроизвольно возникший доверительный… эм… настрой? Эванс даже разрешил себе медленно его погладить, просто в выражении нежности или вроде того. Ветер не возразил. — Это было приятно, конечно. Но под конец как будто бы правда немного… — он попытался подобрать слова. — Немножечко слишком… интенсивно. Я понимаю, что я сам просил, — Джим кашлянул. — И… пожалуйста, не надо сейчас себя винить за что-нибудь?.. Все в порядке, просто, ну…       Ветер вздохнул и легко приложил ледяную руку к руке Эванса на своем колене. Джим замолчал. Он почувствовал, что эта минута особенная для них двоих.       Сгущающаяся темнота их прятала, как балдахин кровати. Они напоминали то ли детей, намеренных делиться секретами, то ли новобрачных. — Да, я понимаю, — наконец легко сказал Винс. Его голос был тихим, но не робким. — Прости, я правда… короче, я понимаю. И, похоже, я сделал это специально. Специально именно так, на грани боли для себя и на грани чрезмерного удовольствия для тебя. Мне хотелось вернуть контроль.       Джим глянул на него вопросительно. Они не впервые обсуждали что-то сложное, но впервые атмосфера была совсем не напряженной, а такой… спокойной?.. обещающей что-то надежное?.. Сам Эванс чуть ли не впервые в жизни с таким сталкивался. Ему было странно, и это не иронично ощущалось как гораздо более сложное и гораздо более глубокое подтверждение близости, чем все произошедшее между ними недавно. И Эванс осторожно предложил: — Ты хочешь поговорить?       Ветер кивнул. Он убрал руку, но только чтобы зажечь следующую сигарету. — Ты сказал, что любишь меня, — сказал он. Удивительно, но в его тоне ничего не оборвалось, не задрожало, не зазвенело отчаянием и болью. Ничего демонстративного в нем тоже не было, он не кривлялся, как всегда до этого, когда речь заходила о серьезных вещах.       Теперь кивнул Джим. Он ждал внутреннего смущения или неловкости, но вместо этого возникло лишь облегчение. Он мысленно развел руками.       Да, ему было чудовищно одиноко в огромном, чуждом ему мире. Да, ему хотелось поговорить о чувствах. Хотелось надежности и гарантий, хотелось уверенности. Разве это глупо и нелепо? Разве он не имел права этого хотеть? — Это не внезапная блажь, — подтвердил Эванс вслух.Оказывается, честность не всегда бывает тяжелой и выматывающей. И все же Джим опустил взгляд. — Я думаю, то, что между нами, было для нас обоих вполне очевидным. Зачем бегать от этого? Время, которое мы могли бы провести вместе, в нашем положении роскошь.       Ветер снова затушил сигарету, на сей раз успев сделать буквально пару затяжек, и после заминки подался ближе к нему. Он, наклонившись, острожно обнял его колени. Это действительно был очень нежный жест, Джим буквально всей внутренней сутью ощущал, насколько нежный, и это даже немного сбивало. Не в сексе Ветер редко делал настолько интимные вещи. — И я тоже, — вот здесь Джим ясно услышал, что это потребовало большого усилия. Винс буквально это прошептал, слова скользнули, как сквозняк, а кроме того, он напрягся. Джим почувствовал, как он сжал зубы. — То есть… я тоже влюбился в тебя. Это правда. Но я действительно хочу об этом поговорить.       Несмотря на то, что ему признались во взаимности, мимолетная радость утонула в хлынувшей в нервную систему стылой тревоге. Все было так хорошо до этого момента. Неужели для Ветра это все оказалось «слишком»?.. — Только не надо заявлять, что ты меня недостоин и всё такое, — это прозвучало чуть суховато. Так вышло неспециально, как какая-то защитная реакция, и чтобы «компенсировать» этот внезапный неправильный прохладный тон Джим снова погладил его по лопаткам. — Это будет обидно, Ветер. — Я много об этом думал и даже чуть-чуть читал, — просто ответил он. — Я… понимаю, Джим. Я не буду. Это было бы неуважительно. Твое право выбирать, кто достоин или недостоин твоих чувств, и я не могу тебе это диктовать. Нет, я не буду, — он замолчал на несколько долгих мгновений, а потом продолжил: — На самом деле, сейчас я и не хочу. Такой… невероятный человек признался мне в любви, с чего бы мне с этим спорить? — Спасибо, — его это обрадовало и, если честно, немного удивило. Когда они обменивались воспоминаниями, их эмоции были связаны, и Эванс ощутил, что самоненависть, из которой наполовину был соткан Ветер, напоминает бушующий ядовитый океан. Если подумать, принять что-нибудь хорошее в отношении себя означало идти наперекор этому океану, прямо против вздымающихся волн. Джим осторожно провел по чужим распущенным волосам, выражая благодарность. — Так что же ты хотел обсудить, Ветер?..       Ветер приподнялся, чтобы смотреть ему в лицо. Он казался более-менее спокойным, но глубоко в глазах мелькала слабая инстинктивная настороженность. Этот взгляд будто говорил, что Джим может вытянуть руку и коснуться его сердца, а Винс готов был бы это позволить, если бы Джим и впрямь пожелал. Аманодзяку слегка дотронулся до его лица, провел костяшками пальцев по скуле и по щеке, но давольно быстро его прикосновение прервалось. — На самом деле, я тут вместо того, чтобы сделать что-то полезное, реально просто сидел и очень много думал, — Винс слабо усмехнулся. — Но, наверное, это тоже важно. Мы же можем говорить с тобой так, как будто у нас есть завтра, правильно?.. — Конечно, — он ответил ровно, хотя на губах и в горле возникла сухая горечь. Никто из них был не в силах гарантировать «завтра», но иногда стоит притвориться, что оно есть. — Иначе во всем этом нет смысла. Поэтому если ты… ну… тоже…       Ветер в очередной раз глубоко вздохнул — и все-таки чуть отстранился, крепко притиснув к себе колени. Он молчал, но не очень долго.       Перистые облака, покрашенные алым и золотым, напоминали разводы на синеющем небосводе. Пробиваясь сквозь них, последние лучи ложились на чужое лицо, в которое Эванс силился вглядываться не так бесцеремонно. Было удивительно тихо. — Я тебе доверяю, Джим, — Винс все ещё говорил так, как будто их могли подслушать. Слова лились и таяли — как быстрые ночные шорохи. — И я правда тебе хочу… Все рассказать. — Это приятно, — честно ответил Эванс. Он постарался сделать свой тон таким же мягким. — Я тебя слушаю. Ты правда можешь рассказать мне все, что захочешь.       Ветер поджал губы — сильно, они аж побелели. Однако почти тут же он взял Джима за руку и легко поцеловал костяшки. — Я испугался, — наконец ровно сказал он. — Ты… ты был со мной нежен, как никто никогда, и сказал мне самую приятную вещь, которую я только мог бы услышать, но я, честно говоря, жутко перепугался, — он фыркнул, но тоже явно над собой. — Мне и сейчас очень страшно. — Почему? — несколько недоумевающе переспросил Джим. Не то чтобы это и впрямь было неожиданно, скорее даже закономерно, но почему-то слышать это от Ветра, из его собственных уст, оказалось дико.       Винс глянул на него досадливо и немного жалко. — Я не знаю, — наконец просто ответил он. — Прости меня, Джим. Наверное, это обидно звучит?..       Джим чуть встряхнул головой. Он постарался включить мозги. Это, определенно, сейчас было нужно. — Нет-нет, — пробормотал он. Он чуть сжал чужую руку, боясь отпустить, как будто Ветер вдруг решит от него ускользнуть. — Нет, Ветер, все хорошо. То есть, — Джим осознал, что это звучит глупо, и слабо усмехнулся. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы адекватно сформулировать мысль. — Давай объективно. То есть, более-менее объективно. Мы с тобой двое сироток с очень сомнительным бэкграундом. Если мы ещё и не будем нормально честно разговаривать, то у нас точно ничего не получится, как бы мы ни были влюблены. Ты ведь и сам это понимаешь, да?.. Поэтому заговорил со мной? Я это ценю. Правда.       Ветер слабо засмеялся и спустя мгновение потянул его к себе. Джим не стал препятствовать, когда его усадили на колени, хотя это было не очень удобно. — Что же ты у меня за чудо, Джим, — просто выдал он, чуть прижав Эванса к себе.       Джим, между прочем, не слишком привыкший к подобному, наконец смутился. Ему не так уж часто говорили комплименты или как-то выражали чувства. Тем не менее, Эванс положил ладонь на чужое плечо, отвечая на объятие. Признаться, это все ещё было безумно хорошо…       Если Винса и впрямь пугали какие-то приятные вещи, то Джим относился к этому противоположно. Он становился жадным. — На самом деле меня будто тянет в разные стороны, — на грани шепота продолжил Ветер. — Одной частью себя мне хочется приникнуть к тебе поближе и просто наслаждаться всем тем, что ты даришь мне, а другой — отстраниться побыстрее и сбежать. Я не знаю, какая настоящая. У тебя такого не бывает? — Нет, — признался Эванс. И добавил, рассудив, что откровенность просит откровенности: — На самом деле наоборот, Ветер. Когда ты делаешь что-то в отношении меня… — он задумался и торопливо объяснил: — Не в сексе. Когда ты говоришь, как сейчас, что-то теплое и искреннее, когда ты меня гладишь или заботишься, мне становится так безумно приятно, что наоборот хочется получать это ещё и ещё. Слишком непривычные вещи заставляют теряться, но без негативной коннотации.       На сей раз ответа пришлось подождать порядочно — не меньше, чем несколько минут. Джим не торопил. Он думал, бесконечно прокручивая сказанное Винсом: «Я тоже в тебя влюбился», — и с каждым новым кругом ему становилось лучше и лучше. Сидеть было неудобно, но он не отстранялся, а наоборот, слегка уткнулся носом то ли в шею, то ли в плечо. Запах и вкус чужой кожи внушали трепет и восторг. — Какое же тупое признание, — слабо усмехнувшись, выдал Эванс. — Я не так это планировал. Ветер фыркнул. — Свечи и розы, сладкий? — беззлобно подразнил он.       Джим решил не отвечать на провокации (хотя коварный разум ему подсказал, что стратегически удобно было бы укусить его за плечо, например). — Пойдем, — сказал Винс, поднимаясь. — Нечего тебе сидеть у открытого окна.