Глухая Методика Надежды

      До сих пор во рту стояла горечь после обсуждения дурацкой Искры. Даже самые дешевые сигареты настолько противного привкуса не оставляли.       Эта тема была такая… мерзкая, неприятная, что ее хотелось замести под ковер, как мусор, который нет сил убирать нормально. Прямо замести и сделать вид, что раз не видно — его и нет. Джима каждый раз охватывала противная беспомощность: охватывала и парализовывала.       Как же это все бесило.       «Почему я? — вдруг со злой досадой подумал Эванс. Он правда не понимал, и какая-то его часть снова и снова захлебывалась от невыносимой обиды. — Почему из восьми миллиардов людей именно до меня решило подокапываться метафизическое существо?».       У Искры, как выяснилось навскидку из магических знаний Ветра, ни вразумительной цели, ни внятных мотивов. Никакого шантажа ради чудо-программы или взлома банковской системы безопасности, никаких интриг с долгоиграющими последствиями. Нет. Ничего. Просто убейся! Просто потому что!.. — Джимми, — он услышал слегка неуверенный голос Ветра. Аманодзяку стоял в проеме кухни и после пары мгновений колебаний приблизился. Его шаг не был легким и неслышным, как обычно до этого, просто потому что костяная нога стучала.       Эванс промолчал. Не потому что собирался в брутальным молчании выносить свои истерики. Нет, он даже… хотел бы как-то сказать. Он уже знал Ветра достаточно, чтобы утверждать: если Джим и впрямь заговорит, его выслушают.       Но он не мог.       Он не мог заставить себя произнести ни слова.       Самое обидное, что вообще не ясно, с чего бы вдруг. Ему не было стыдно за нытье. Он не боялся показаться недостаточно сильным.       Но он просто физически не мог заговорить. Так же, как не мог заставить себя записаться к врачу, пока его туда чуть ли не силой не притащили.       Ветер подошел совсем близко — Джим явственно ощущал, что он колеблется, не зная, как к нему подступиться. Что ж, Джим тоже колебался бы, не представляя, что делать с вымотанной ледышкой с глазами зомби. — У меня нет правильных слов, — наконец тихо пробормотал Винс. — Как ни взгляни, ситуация у нас не стандартная, — согласился Джим. В статьях про такое не пишут. Ему было противно от непроизвольного холода своего голоса.       Эванс никак не мог взять в толк, почему ему стало еще обиднее и от того, что Ветер к нему подошел. Это же хорошо. Он пытается внимание проявить, позаботиться. Джим же сам ему буквально с час назад сказал, что ему такое очень нравится, что он до этого даже немного жадный. Так что это за внезапная досада?..       Ему даже пришлось проглотить подкол о том, что утешать его не нужно: третьего секса он сегодня не вывезет. К чему?.. С чего?.. Да, Ветер часто переводил поддержку в эту плоскость, но провалиться бы Джиму в подвал, если у Эванса нашлось хоть одно основание жаловаться на такой способ.       Наверное, дело было в подспудном, подленько шепчущем из самой глубины сознания ощущении: «Он меня все равно не поймет». — Хочешь, я обниму тебя? — наконец негромко предложил Ветер.       Джим на мгновение задумался, а потом покачал головой. — Не нужно. Спасибо.       Удивительно, но это было впервые, когда ему и правда совсем не хотелось. Хотя ему всегда было хорошо в его объятиях — он всегда чувствовал себя безопасно. Этого наоборот не хватало. Зачем он отказался?.. Чтобы ещё хуже себе сделать? — Ветер, — наконец, собравшись, так же негромко заговорил Джим. Слова обжигали небо и корябали губы. — Мы слишком долго мусолили эту долбанную Искру. Я не хотел это обсуждать. Мне все-таки… плохо, — последнее слово вышло вообще едва слышным. — Я боюсь обидеть тебя.       Он услышал тихий выдох — и снова возникла пауза. — Любовь моя, ты меня не обидишь, — это прозвучало мягко. Он не стал его обнимать, но Джим почувствовал, как он слегка прижался виском к его плечу. Едва ощутимо.       …он сейчас сказал это без клоунады? В смысле, серьезно назвал его так? Это все-таки знатно сбивало. — Я не буду липнуть, если ты не хочешь, — добавил Винс. — Не уходи, — …«и не подходи»? Чудно. Джим никогда не считал себя способным на такие детские фокусы. — Если бы ты мне подсказал, как тебе было бы лучше… — осторожно начал Ветер. — Мне нечего подсказывать, Винс, — непроизвольная досада толкнула его изнутри. Было бы намного проще, если бы Джим сам знал, как ему сделать лучше. — Я без понятия. — Нестрашно, — пробормотал он. — На самом деле это мало кто знает. Этому как-то не очень учат, да?.. Тогда я буду просто стоять здесь, хорошо? Если она снова появится, то я буду между тобой и ею.       Джим подумал, что если ему чего и хочется, так это высадить в блядского демона обойму патронов из «Глока» или «FN». Понятно, что это не сработало бы, но просто. Душу отвести.       В тени между окном и занавеской мимолетно вспыхнули два тлеющих угля. Вспыхнули и тут же пропали.       «Весьма любопытно, как же маленький недоучка встанет между вами и тем, чего он не в силах ни увидеть, ни даже нормально почувствовать? Полно, мистер Эванс. Теперь вы понимаете и то, что мой голос — ваш собственный. Почему бы не послушать себя, чи-чи?».       «Сука!» — не выдержал Джим. Новый раскат оглушительной злости взорвался в его голове вместе с нарастающим отчаянием. Сколько это будет продолжаться? — Винс, — он и сам услышал, как в его вроде бы ровном тоне прорезается глухой надрыв. — Включи здесь чертов свет.       Он ничего не спросил — выключатель щелкнул чуть ли не в ту же секунду. Бело-желтые лучи рассыпались по пространству. Глаза слегка резануло.       Джим рванул штору с такой силой, что едва не снес гардину. Естественно, там ничего не было. — Сука!.. — не сдержавшись, выплюнул Эванс уже вслух. — Сука!.. Сколько можно? Сколько, блять, можно?       Он сел — скорее свалился — на диван и принялся совершенно бессмысленно перезаряжать пистолет. Он бы пальнул в окно, если бы не мысль, что потом им самим же придется сидеть с противным сквозняком.       Ему практически никогда не приходилось уговаривать себя успокоиться и взять себя в руки. Он всегда оставался холодным, когда злился. Это было не усилие, а инстинктивная реакция. Его сердце замирало, а голова работала. Но весь этот лед у него внутри… просто не умещался.       Он покосился на Ветра, который смотрел в сторону окна с пронзительно-злым выражением.       Аманодзяку был здесь единственным живым существом, поэтому… поэтому на него это тоже могло выплеснуться. Больше было не на кого. — Ты её не видишь, — вместо этого сказал Джим. Досада была кислотно-едкой поэтому, наверное, могло быть похожим на обвинение. — И даже не чувствуешь. — Мне достаточно твоих слов, чтобы знать, что она здесь есть, — отвел он, прекратив прожигать взглядом дырку в подоконнике, подковылял к нему и сел рядом на пол. Джим почувствовал исходящее от него тепло. — Но я тоже здесь, Джим. — А завтра Нильс снова позовет тебя, и тебя не будет, — это все ещё выходило каким-то почти обвинением, хотя Джим отлично знал, что Ветер не выбирает, уходить ему или не уходить, что для него это будет очередным напоминанием о его рабском положении. Наверное, сказать так было несправедливо, но Джим уже сказал. Это была констатация очевидного факта.       Джим залип, медленно проведя пальцем по рукояти. Ему было мучительно одиноко, как будто он заблудился или потерялся. — Да стрельни ты уже, — предложил Винс. — Соседи полицию вызовут, — коротко ответил Джим. Да и вообще, в помещении стрелять — всегда хреновая идея. Контузию никто не отменял.       Ветер молчал ещё пару мгновений, а потом решительно повернулся к нему, приподнявшись на коленях. Его взгляд был злым, но уверенным. — Что она тебе говорит? — Ничего нового, — ему не хотелось произносить ни слова. Особенно — повторять её речи.       Джим всмотрелся в чужое лицо — и его вдруг странно поразило, что оно вовсе не кажется ему красивым. Более того…       Ему было стыдно признать это даже мысленно. Особенно стыдно — потому что буквально долбанный час назад он сам признался в любви, сам его гладил, сам просил разговаривать. Только эмоции в этот конкретный момент все сказанное и сделанное раньше не изменяло. «Ты меня сейчас только сильнее злишь своими вопросами. Ты меня попросту бесишь».       Его это почти напугало. Такого никогда не было.       Хрена себе качельки так-то.       Правда в том, что его не только не тянуло к Ветру как к защите — нет, он наоборот вызывал отторжение.       Ему даже хотелось сделать больно.       А вот это уже вызвало не страх, а почти ужас.       Только и для ужаса не было сил.       Ветер фыркнул. Правда, беззлобно. — Она хочет, чтобы ты себя ненавидел, — чужие слова были все равно что гвоздем по стеклу. — Она хочет, чтобы ты сорвался, — здесь зазвучало то самое, настырное, непреклонное. — Ну, пускай!.. Сорвись наконец! На неё, на меня — давай. Ударь, если надо. Я выдержу, — и он повторил со злым, решительным напором: — Джим, я здесь.       Эванс молчал пару мгновений. Было и удивительно гадко, и душно, и обидно.       Джим — все так же молча — резковато притянул Ветра к себе, сжав пальцы на его плечах.       Выпусти уже свои чертовы когти.       Проведи ими по лопаткам.       Ударь.       Поцарапай.       Сделай уже что-нибудь!.. …Или дай мне укусить тебя. Дай мне сделать тебе больно.       «Какой ужас», — ошалевше подумал Джим. Он себя в своих же реакциях совершенно не узнавал.       Ветер повалил его на диван, нависнув сверху. Его глаза все ещё были полны смелой, отчаянной решительности, но вместе с тем на губах уже появилась улыбка. Она все равно была нежной. — Думаешь, я растаю, если ты меня цапнешь разок? — вдруг спросил он. Так уверенно и насмешливо, как будто Джим просто капризничал, не желая есть кашу вместо сладкого. Он покачал головой — и друг поцеловал его в скулу. Несмотря на его «внушающий доверие» тон, его дыхание было частым. Сквозь мягкость прорывались и боль, и злость. — Да делай ты что хочешь, Джим, господи. Хочешь — бей. Хочешь — ори. Или… Или командуй, если надо. Я, — он осекся, но договорил с напором, который явно пытался, но не сумел смягчить: — Если выбирать буду я, а не блядский Нильс, то я выберу остаться. Даже если ты сейчас скажешь, что я тебя бешу. Я по твоим глазам вижу, что так, но это… это понятно, Джим!       Джим почувствовал себя очень жалко.       Он смотрел на него снизу вверх, и горло снова сжимало.       Конечно, он совсем его не ненавидел. Он был ему дорог.       И все-таки его «разрешение» вызвало у него чуть надменный, мрачный интерес. Отталкивающе-бесчувственный. В своей «любви» он никогда не был настолько уродливо злым: так он правда собирается это «выдерживать»?       Джим — очень медленно, не отводя взгляда даже чтобы моргнуть — положил ладони на чужое горло. Никак не сжимая, конечно, но… но так, что сжать можно было бы. Это было… скорее про власть. Он чувствовал биение пульса под пальцами.       В ушах зазвенело.       Ветер смотрел на него так же внимательно и спокойно.       Джим убрал руки.       Он был почти оглушен. Он пытался просто дышать.       Он ничего не сделал — и не сделал бы, — но позволение правда было позволением.       Злость схлынула, вместо неё остался только какой-то глухой внутренний скулеж. Хотелось не просить, а именно заскулить: «Да спаси меня уже!.. Пожалуйста, просто спаси меня наконец!». — Мне страшно, — наконец произнес Джим. Вышел шепот. Усилие, потребовавшееся, чтобы выталкивать из себя звуки, слова, были сравнимы с тем, чтобы начать откапывать себя из могилы сквозь слой мерзлой земли. Внутри все было — одна судорога. — Не… не из-за неё. Из-за того, что это со мной делает. Я ведь только… — он укусил себя за губу, хотя никогда так не делал. — Винс, я только-только начал. Мне почти удалось… начать верить. Даже не в «нас». В себя. Так, как ты говорил. Только… — дыхание снова перехватило. — Как мне верить теперь?..       Яд демонического присутствия — незримого и неосязаемого — отравлял тишину между его словами. Джим был почти уверен, что если посмотрит вправо или влево, то из любой тени вновь глянут багровые глаза. Он не смотрел ни вправо, ни влево, но и поддерживать зрительный контакт с Ветром, видеть его выражение, лицо — это все ещё вызывало обидное и болезненное отторжение. Поэтому Джим пялился только на его сережку. — Я… я просто себя не узнаю. Это жутко, — и он, не выдержав, все-таки треснул его по плечу. Правда, совсем слабо. — И ты… ты не смей больше позволять мне такое! Ты не долбанная груша для битья, — он перевел дыхание и попытался сообразить, как это говорится «правильно». — Держи свои долбанные границы, любовь моя, — не очень правильно вышло. — Ладно-ладно, — Ветер сел, слабо и немного странно улыбаясь, а потом сказал на удивление проницательно: — Видишь, Джим?.. Ты можешь не верить, но на самом деле ты остаешься собой. Что бы она ни говорила, — он дернул себя за волосы, став чуть задумчивым, а потом закончил как-то очень легко и доверительно: — Я верю. — Чему? — глухо переспросил Эванс. — Тебе, — он дернул себя за волосы сильнее и, подумав, добавил: — И в тебя.       Ну, Ветер во всякие фантастические вещи верит, как выяснилось во время трипа в его воспоминания. Недаром же в церковь постоянно шлялся.       Но тут все на самом деле… очень просто. Без веры — в то, что у них есть «завтра», в бога, в то, что с бессмертным Нильсом получится справиться, или в то, что появление Искры не приговор — без веры в какую-то из этих вещей можно было бы попросту чокнуться. Развалиться. Джим вот разваливался.       Вера ведь и есть источник, питающий надежду, да?       У Джима как будто он замерз.       Ему давали сделать глоток из чужого.       Ветер взял его за руку. Его касание было крепким. — Я здесь не для того, чтобы ты меня бил, — это он выдал как будто немного для самого себя. — Справедливо, я не подушка для битья. Но… но, короче, просто запомни, что я вполне выносливый. Не только в том плане, что буквально не убиваемый.       Джим промолчал, но уже спустя паузу вцепился в его руку с такой отчаянной силой, что, наверное, это и впрямь могло бы быть больно. — Не отпускай меня, — только и попросил он.       Он слегка сжал в ответ. — Держу.