Глава четырнадцатая
13 октября 2017 г., 06:27
Вылазка к землям Деннета прошла успешно. Пол-отряда вернулось назад, все – конные, половина – осталась охранять земли коннозаводчика. Часть денег Кассандра выплатила, на остальную сумму договорилась – и цена действительно была минимальной. Деннет явно не пытался нажиться на нуждах Инквизиции, за что Каарас чувствовал к нему уважение. Та магичка-эльфийка оказалась среди оставшихся охранять земли коннозаводчика – похоже, к своему огромному облегчению. Каараса тоже вполне устраивало то, что ненавидящая его без особой причины женщина, особенно саирабаз, не будет постоянно маячить рядом. Впрочем, магов вокруг и без нее хватало.
Ривейнская кобыла ему не подошла – едва позволила даже надеть на себя седло, а уж на попытку Адаара подойти к ней начала пятиться и брыкаться, поэтому ему предоставили обещанного взамен мерина-метиса – даже еще более крупное животное. Гнедой по кличке Гигант был спокоен, как скала – обнюхав Адаару лицо и руки, он неторопливо взял с его ладони морковь, и, когда Каарас взобрался ему на спину, разве что зафыркал. Игнорировал конь даже то, что странная собака коннозаводчика заходилась радостным лаем, прыгая вокруг и делая вид, что хочет укусить его за бабки – как объяснила дочь хозяина, Руби повеселило, насколько конь подошел наезднику. Шейна рассказала о мабари довольно много. Если девушка не лгала и не ошибалась, все собаки этой породы отличались редким умом: понимали речь не как обычные собаки, а так, как разумные – почти во всей ее полноте, могли выполнять сложнейшие команды, включавшие в себя множество условий, что было неоценимо в бою, были способны даже к юмору, в общем, почти полноценно осознавали собственную личность, но при этом оставались преданными хозяевам безоглядно. Вообще-то это звучало жутковато, будто кто-то слил в одно существо представителя разумной расы и животное – чтобы получить идеального раба, счастливого своим служением. Адаар подозревал, что дело не обошлось без магии, что его несколько тревожило.
В любом случае, Руби осталась со своими хозяевами, а они с Искательницей, юной Тревельян и Северином вернулись в Перекресток с половиной отряда и первой партией лошадей. Конюшни на двадцать с лишним мест в деревне не было, безопасного пастбища рядом – тоже, поэтому всех лошадей, кроме Гиганта, Каленхада и коня Искательницы, сразу отправили в Убежище.
Обрадовавшись возвращению Вестницы Андрасте, местные довольно доброжелательно, хотя и с большим удивлением, приняли и Адаара в качестве ее Рыцаря, поэтому теперь он мог без опасений появляться в деревне. Вообще за прошедшее время жители Перекрестка успели оценить защиту и помощь Инквизиции так высоко, что многие рвались в нее вступить – если не солдатами, то поварами, прачками, конюхами… первые добровольцы отправились вместе с лошадьми под охраной небольшого отряда в Убежище. Для беженцев, конечно, это было идеальным вариантом найти новое место в жизни в нынешних обстоятельствах.
Через пару дней совершив вылазку против странных бандитов, Инквизиция все же разбила их, хоть и с потерями, и даже захватила двоих пленных. Те, судя по всему, прожженные головорезы, довольно быстро выторговали себе жизнь взамен на информацию: верхушка банды окопалась в заброшенной Великолесской усадьбе – где-то на юго-западе. Пленники рассказали о численности своей шайки, графике патрулей и прочих важных деталях. Оказалось, группе на восточной дороге был отдан странный приказ: не столько грабить, сколько убивать всех встречных, пропуская только «нужных парней» – а конкретно, гномов. По словам преступников, детей они щадили. Судя по истерике одного человеческого мальчишки, случившейся после того, как бандитов следующим утром приставили к позорному столбу, это хотя бы отчасти было правдой – захлебываясь слезами в объятиях тоже рыдающей от жалости леди Тревельян, он выкрикивал, что «эти дядьки», убив его мать, улюлюкали и хохотали, когда он убегал. Как рассудил Адаар, вряд ли разбойники затруднились бы догнать ребенка или пристрелить, если бы не намеревались дать ему сбежать. Правда, это не означало, что всем детям, попавшим в их лапы, так повезло.
Скорее всего, местные растерзали бы бандитов (эта шайка убила, очевидно, не только мать мальчика), не сдерживай их солдаты Инквизиции, но уж проклятиями, грязью и навозом их забросали от души. Каарас разделял гнев жителей Перекрестка, но понимал, что пока всех остальных не накроют, эти преступники точно нужны живыми – мало ли какие детали придется уточнить по ходу дела. А потом их следует передать властям эрлинга. Военное присутствие на землях Ферелдена – еще куда ни шло, но брать на себя и функцию правосудия было бы слишком нагло. Кассандра слегка стравила пар, отметелив бандитов при допросе – судя по синякам и сдавленным стонам пленников при каждом движении, это она делать умела здорово. Каараса на допрос не пригласили, чем он совершенно не был огорчен – ему тоже захотелось бы присоединиться к Искательнице, а его ударов негодяи могли бы и не пережить.
Наконец, юная Тревельян сообразила, что ребенка можно и увести.
– Пойдем, Томми, родненький, плохие дядьки наказаны, пойдем отсюда, – услышал Адаар ее срывающийся от слез голос. Не впервые ли эта девушка столкнулась с подобным зрелищем? В Оствике не устраивают публичных наказаний? Вряд ли; скорее, она просто на них не ходила. Не слишком ли тяжелым это зрелище оказалось для нее сейчас?..
– Если Хартия отдала такой приказ, значит, дело стоит очень больших денег, – пробормотал знакомый голос из-под локтя, и Каарас, опустив глаза, увидел Тетраса, мрачно глядящего на разбойников и толпу. – Ради обычной контрабанды они бы на такое не пошли.
– Неужели?
– Я не про мораль, – процедил гном. – Нанять отморозков, способных, не моргнув глазом, убивать женщин и стариков – можно, но чтобы они одновременно умели сражаться с таким мастерством и дисциплиной – куда сложнее. И на порядок дороже. Ты же сам наемник. Многие группы из высшей лиги согласились бы на такую работенку?
– Смотря за какие деньги. За очень большие – пара-тройка согласилась бы. Но в большинстве своем – не думаю. Ни мы, ни «Блэкстоунские волонтеры», ни «Боевые быки», ни «Кровавые клинки»…
– Да уж, старик Мииран, конечно, тот еще жучара, но наемничий кодекс чтит, – невесело усмехнулся Тетрас.
– А ты с ним, смотрю, знаком? – отчасти Адаару импонировало стремление гнома не разводить лишний политес, но он чуял за этим балагурством и дружелюбием острый, изощренный ум. К тому же его нервировала «многоликость» гнома. И писатель, и торговец, и мало ли кто еще, Тетрас словно шел по нескольким путям одновременно. Этим он напоминал Лелиану – церковницу и шпионку…
– Я из Киркволла, друг мой Рогач, и, увы мне, стараниями покойного братца глава дома Тетрас и дешир Торговой гильдии, поэтому я знаком со всем местным полусветом. Иначе никак – видишь ли, без кучи сомнительных знакомств все дела мои ухнули бы в глубокую и вонючую… яму.
– Ясно. Только мое имя – Каарас. Если у тебя сложности с произношением, можешь звать меня Карс, – обычно представители других рас, в большинстве своем коллеги-наемники, сокращали его имя именно так, и Адаар не имел ничего против.
– Не нравится «Рогач»? А как насчет «Силач»?
– «Каарас» означает «Штурман», если тебе это поможет.
– Так чем же плох «Силач»?
– А тебе хорошо подойдет «Трепач».
– Заметано, – ухмыльнулся Тетрас.
– То есть ты уверен, что за этим стоит Хартия? Они тоже входят в твою кучу сомнительных знакомств? – пожалуй, пререкаться с гномом дальше насчет имени – только время терять.
– Если что-то можно описать словами «гномы», «товар» и «по-крупному» – это либо Хартия, либо мы. Так как я знаю, что это не мы, вывод довольно очевиден.
– И что это может быть за товар?
Варрик пожал плечами, потом потер шею.
– Чтобы это узнать, надо бы Инквизиции наведаться к их главарям. И лучше побыстрее. Проблема только в том, что если я что-то предложу Искательнице, она специально сделает наоборот. Так уж я на нее действую.
– Не думаю. Она разумная и ответственная женщина.
– И очень настойчивая, – хмыкнул гном.
– Кстати, я не очень понял, зачем она тебя вообще взяла с собой в этот поход. И в каком качестве? Ты все еще под арестом?
– Ну, пожалуй, уже нет, хотя «ты свободен» прямым текстом мне еще никто не сказал. Но Бьянку мне вернули. Думаю, это добрый знак. Бедняжка по мне соскучилась.
– Это твоя лошадь? Или собака?
– Это мой арбалет. О, Бьянка. Другой такой на свете нет, Силач, – мечтательным тоном произнес Тетрас, словно говорил не об оружии, а о женщине. – Прекрасна и смертоносна. Единственная в своем роде.
– Ты уходишь от темы.
– Слушай, для кунари ты очень въедлив.
– Наверное, потому, что я не кунари?
– В смысле… как это называется… тал-васгот?
– Просто васгот. Так называются те мои сородичи, которые никогда не исповедовали Кун. Тал-васготы – те, кто был кунари, но…
– Но сплыл, ага. Интересно. Не знал таких нюансов.
– Ты не одинок в этом.
– А тебя это уже достало, да, я смотрю? Что тебя все считают кунари?
– Привык. И ты опять уходишь от темы.
– Ох, хорошо. В Редклифе у меня есть кое-какие завязки на местных торговцев. Хорошие такие завязки. В общем, кое-что они мне… не то чтобы лично мне, но не важно… задолжали. Прекрасная леди Монтилье откуда-то раскопала эту информацию и – ты же понимаешь, мне было сложно отказать ей – заставила меня пообещать, что я обяжу их работать на Инквизицию. Вот поэтому я здесь. Только в Редклифе, кажется, не все ладно.
– Как и везде.
– Тут ты прав. Так ты подашь Кассандре ту мысль, о которой мы говорили? Лезть в дела Хартии опасно, но позволить им и дальше вырезать всех, кто пройдет мимо… яйца Создателя, местные говорят, что эти мрази убили помощников лекаря, парня и девчонку, которые выбрались только набрать эльфийского корня для припарок… с бедняг взять-то было нечего, кроме корзины. Как они не вернулись, умерли трое – не хватило лекарств, а больше никто не рискнул пойти за травами.
– Хорошо, я скажу ей.
Гном покивал, тяжело вздохнул и побрел восвояси. Каарас двинулся в лагерь, чтобы найти Искательницу. Отыскав ее рядом с тренировочным манекеном, на котором она оттачивала очередной удар, васгот изложил ей соображения Варрика: что наняли шайку, почти точно, хартийцы, и не на рядовое «дельце», а на что-то серьезное, и что решить эту проблему лучше побыстрее.
– Все-таки сначала мы должны попытаться связаться с эрлом. Эти подонки третируют округу не первый месяц, пара дней ничего не решит. Завтра мы выдвигаемся к Редклифу, берем роту, делим на два отряда, авангард поменьше, резерв побольше, плюс я, Солас, Варрик, Вестница, ты… или вы…
– Можете звать меня просто Каарас, Искательница.
– Отлично! Треклятый этикет уже поперек горла, если честно. Тогда просто Кассандра для тебя. И тоже на «ты». Извини, кстати, что тогда так на тебя набросилась. Ну, в тюрьме. Я думала, это вы с леди Тревельян виноваты во взрыве. Была уверена просто. Вывалились из Тени, якобы ничего не помните…
– Это был логичный вывод. Мне не в чем упрекнуть вас. Тебя.
– А ты великодушен. Знаешь, Каарас, со мной такое не в первый раз, – она чуть смущенно, но все же и с вызовом, улыбнулась. – Учителя вечно твердили: «Кассандра, ты слишком спешишь, сначала думай, потом делай!» Я вижу, что надо сделать, и делаю! Какой смысл кружить без толку, как собака за хвостом?
Сейчас Кассандра напомнила ему Мераад. Тот же порыв, тот же огонь. Адаар твердо пообещал себе сегодня же написать письма – Шокракар и семьям тех его карашоков, у которых были семьи. И послать их из воронятни Редклифа, если там еще целы вороны – или отправив в Убежище со следующей партией лошадей, чтобы их переслала Лелиана.
– В общем, да, я ошиблась насчет вас обоих. Но надо двигаться вперед, верно? У нас слишком много дел, чтобы тратить время на сожаления. И я… рада, что ошиблась, Каарас, и что ты теперь с нами, – она решительно протянула ему ладонь – некогда изящную, хорошей формы, но теперь натруженную, огрубевшую от рукояти меча.
– Я тоже этому рад, Кассандра, – он все же попытался быть бережнее, сжимая ее руку в своей. – Ты не против, я с тобой немного потренируюсь?
– Я только за! Никогда еще не дралась с кунари. А вдруг придется.
– Только схожу за мечом.
– Валяй.
Издалека, из-под дерева, прислонившись к стволу спиной, одинокий, как всегда, за ними наблюдал Солас.
***
Эвелина чувствовала себя ужасно. Томми, обессиленный слезами, которые Эвелина не могла унять битых два часа, наконец, заснул в обнимку с тряпичным зверьком неопределенной породы, которого она ему сшила после возвращения от Деннета (в замысле это была мабари, но получилось непохоже), и девушка направилась в лагерь немного отдохнуть. Экзекуция бандитов, с одной стороны, показалась ей слишком ничтожным наказанием за совершенное ими, а с другой – вызывала отвращение. Публичное унижение даже столь бессердечных людей казалось девушке неправильным. Возмездием была бы смерть, возможно, даже мучительная смерть, возмездием была бы каторга, где они тяжким и опасным трудом искупали бы свои прегрешения… но не это. Эвелина, наверное, слишком устала, чтобы сообразить, чем именно это наказание было неправильным, она просто чувствовала это душой. А в лагере ее ждало новое потрясение. Принесли тела павших солдат Инквизиции – и свежие, и почти недельной давности (бойцы, отступая после первой неудачной вылазки, конечно, не смогли забрать трупы). Эвелина раньше видела мертвых, но – обмытых, аккуратно завернутых в саваны, облитых благовониями, готовых к огненному погребению. Сейчас отвратительная морда насильственной смерти встала перед ней во всем своем уродстве. Жуткие раны, некоторые – уже кишащие червями, черные пятна застоявшейся крови, уже начинающая подгнивать кожа, тошнотворный запах… кое-какие тела уже успели погрызть местные звери, многим птицы успели выклевать глаза. Сегодняшние трупы были при всем своем снаряжении, старые – в основном, почти раздетые, ограбленные бандитами. Покойники вызывали не только жалость, но также страх и отвращение, и это, наверное, было неправильно – ведь эти несчастные не были виноваты в том, как они выглядят, они не хотели умирать и несколько дней лежать несожженными. Эвелина не знала никого из этих людей и эльфов (гномов среди убитых не было, их вообще из Убежища прибыло мало: Северин, мастер Тетрас, разведчица Хардинг и еще двое) – некоторых разве что смутно помнила в лицо. Тут были женщины и мужчины, совсем молодые и почти старики. Они не сделали ничего плохого. Они хотели лишь помочь другим, принести мир на Тедас – и вот, мертвы. Страшно. Несправедливо. Если бы сейчас Создатель предстал перед ней, Эвелина кинулась бы к Нему с криком: за что?! Как Ты мог?! Даже когда девушка видела обугленные тела в руинах Храма Священного Праха, эти мысли не терзали ее столь остро. Конечно, она знала, что сказала бы мать Перпетуя – этих несчастных убил не Создатель, а преступники, во зло используя дар своей свободной воли и неугасимого пламени души. Но если их злая воля наткнулась бы на преграду воли Создателя и никому не причинила бы вреда – разве было бы хуже?! Да, Создатель отвернулся от своих вторых детей, смертных, потому что они сожгли его возлюбленную Невесту… но разве эти смертные ее сожгли?! Прошли сотни лет, те, кто предал Андрасте, давно мертвы… чем виноваты живущие сейчас? Тем, что не поют со всех концов земли Песнь Света? Но как вот эти простые добрые люди и эльфы могли бы сделать так, чтобы Песнь Света зазвучала должным образом? Им нужно было пойти миссионерствовать к авварам, к хасиндам, к долийцам, к гномам, к кунари? Эвелина знала, что миссионерство редко приносит плоды – все народы держатся за свои обычаи, свою веру. Но раньше ей казалось, что капля камень точит, что у мира есть время, чтобы прийти к совершенству… и только сейчас она поняла, увидела воочию, что чем длиннее эта дорога, тем больше страданий, больше невинных жертв. И Создатель не мог не понимать, что, поставив почти невыполнимое условие своего прощения, он обрек своих детей не на годы – на столетия, тысячелетия боли, которой могло и не быть. Сейчас только Эвелина подумала, что наказание не соразмерно преступлению, что сама Андрасте никогда не потребовала бы тысячи, сотни тысяч жизней в отмщение своей одной. Измученная этими мыслями, девушка не сразу сообразила, что сейчас может исповедаться – мать Жизель была рядом. Священница охотно согласилась уделить ей время и увела Эвелину в часовню, вернее, в выложенную камнем пещерку в дальнем конце деревни, которая использовалась раньше местными для культовых нужд, но теперь пустовала – разграбили. Осталась лишь каменная чаша для возжигания священного огня. Когда девушка высказала все смятение, что было у нее на сердце, жрица вздохнула и ласково взяла Эвелину за руку. – Такие мысли приходят многим, кто сталкивается с настоящим горем, милое дитя. И ты имеешь на них право. Но подумай вот о чем – разве до того, как Андрасте сожгли на костре, в мире никто никому не причинял зла? Были и войны, и насилие… еще до Первого Мора, до первого грехопадения смертных… Если Создатель и обрек нас на все это, то гораздо раньше и вовсе не за смерть своей Невесты. И даже не за поругание Золотого Города. – Да… верно… я такая глупая, преподобная мать, я не подумала… но почему же тогда? Почему Создатель никогда не мешал злым людям творить зло? – Потому что однажды Он уже пытался поступить так. И ты знаешь об этом, и знаешь, к чему это привело. – Знаю?.. – Эвелина не поняла, о чем говорит мать Жизель. – Я не… – Подумай. «Но их песни были с улиц, мощённых музыкой. Они сияли золотом…» – «… Отражаясь от трона Создателя»! – подхватила Эвелина знакомые строки из «Погребальных Песен». – Вы говорите о духах, о первых детях Его! Духи… не имели собственной воли, лишь повторяли и отражали то, что и так уже сделал Создатель. Они не совершали никакого зла… но и вообще ничего не совершали. – Верно, дитя мое. Создатель создал смертных для того, чтобы мы проявляли свободу воли, чтобы горело в нашей душе неугасимое пламя. Чтобы мы творили новые чудеса. Знал ли Он в мудрости своей, что вместе с прекрасными песнями и картинами, вместе с искусными инструментами и изобретениями, вместе с чудесами доброты и любви мы будем творить и зло? Я не знаю, дитя. Может быть, не знал, и мы – вторая его ошибка. Но как Он не уничтожил духов, хоть они и были для него бесполезны, потому что любил их, Он не уничтожил и нас – надеясь, возможно, что мы все же придем к совершенству. – Но мне так жалко тех, кто умер… они могли бы совершить еще так много хорошего… они могли бы жить! – Их души, я верю, сейчас направляются к Создателю, и Он утешит их и вознаградит. Вспомни Песнь Света. «Благословенны хранители мира, защитники справедливости… в их крови начертана воля Создателя» – их гибель была достойнейшей в Его глазах. И они – проявив свою свободу воли – сознательно пошли на этот риск. Они взяли мечи и пошли в бой, зная, что могут не вернуться. Они сами решили это, и ты должна уважать их выбор. – Они очень храбрые, – прошептала Эвелина, – я бы так не смогла. Дело даже не в том, что я не умею сражаться. Даже если бы умела… я бы не смогла. Я боюсь умереть… и убить… я не знаю, смогла бы я убить. Даже полного негодяя. Я трусиха. – Милое дитя, все мы разные. Кто-то храбрый, кто-то трус. Мы с тобой вот трусихи – не сражаемся. – Вы на себя наговариваете, мать Жизель! – Конечно. Как и ты – на себя, – священница по-доброму улыбнулась, вокруг глаз разбежались лучики морщинок. – Слава Создателю, не все из нас рождены для сражений – иначе что вокруг был бы за мир? Ты любишь жизнь, свою и чужую, и это прекрасно, дитя мое. Милая девочка, знаешь ли ты, что не так уж много живущих обладает благословением истинно любить жизнь? Сколь многие живут, не зная, зачем; даже сытые, одетые и здоровые – они не радуются каждому дню, каждому вздоху своему, тому, что способны видеть и слышать, ощущать мир? Потерянные и опустошенные, они бредут по жизни, сетуя на Создателя или природу вещей, и умирают, так и не познав счастья – и не подарив его другим. Дитя мое, такие, как ты – надежда для всех нас. Ты способна поделиться с другими тем, что дано тебе. Поддержать, направить, научить любить жизнь. Это непросто, и ты не сделаешь счастливым кого-то просто по желанию. Но даже если один человек… любой разумный… твоими стараниями станет чуть счастливее… – Но мать Жизель… вы говорите, не все любят жизнь? Но разве… нет, разве… – Увы, дитя мое. Почти все боятся умирать, но любят жизнь немногие. – Простите, но я не могу в это поверить, – твердо сказала Эвелина. Священница снова улыбнулась, уже печально. – Что ж. Я буду рада, если ошиблась в этом. Эвелина задумалась. Мать Жизель умна и мудра, она прожила много лет, выслушала множество исповедей и вообще знает очень многих разумных… и если она сказала все это не просто в утешение, значит, у нее есть причины так считать. Но Эвелина не могла поверить душой, что кто-то, кроме, возможно, самых несчастных и обездоленных, может не любить жизнь. Она вспоминала тех, кого она хорошо знает, и вдруг поняла, что действительно близко знает она очень немногих. Даже своих родных она знает весьма поверхностно. Разве она была близка с тем же Акселем? Он не открывал ей сердце, он вообще всерьез не воспринимал свою «малышку-кузину». Джоанна? Ее родные братья и сестры? Родители?.. Эвелина внезапно осознала, что хорошо знает только мать Перпетую и свою подругу детства, Шеллу. И если мать Перпетуя, кажется, была вполне счастлива, то Шелла… она часто жаловалась на скуку и хандру, всегда мечтала уехать в Орлей, мол, там настоящая жизнь, резко критиковала всех своих ухажеров, сетуя, что настоящих мужчин не осталось… Эвелина всегда думала, что ее подруга просто капризничает и интересничает, но, может быть, Шелла действительно несчастлива? Мать Жизель не торопила ее. Наконец, Эвелина вздохнула. – Я размышляла над вашими словами, мать Жизель. И поняла, что действительно хорошо я знаю только двоих женщин. Мою духовницу, мать Перпетую – и мою подругу детства. И кажется… я просто совсем не думала об этом раньше… но моя подруга, возможно, действительно не… не так уж радуется жизни. – Эвелина, – кажется, жрица впервые назвала ее по имени, – если ты хочешь узнать других по-настоящему, ты должна быть готова находить в чужих душах дивные сокровища – и ужасные тайны. Или, что печальнее всего – лишь серость и уныние. Я не настолько хорошо тебя знаю… чтобы судить, сможешь ли ты… – Я хочу попытаться. – Тогда примешь совет? – Конечно, мать Жизель! – Эвелина даже удивилась – неужели жрица сомневается, что она уважает ее мудрость? – Не перегори. Не отдавай слишком много, пытаясь помочь. У тебя добрая душа, дитя мое, и ты должна сохранить этот свет. И даже дело не в том, что если ты погаснешь – ты уже не согреешь других. Ты драгоценна сама по себе. – Мать Перпетуя говорила мне то же самое! Я… понимаю. Я буду осторожна. Священница на миг нахмурилась, будто сомневаясь, но потом снова улыбнулась: – Вот и хорошо. Будь благословенна, дитя мое, – она подняла смуглую ладонь в ритуальном жесте. На душе Эвелины стало поспокойнее. Не совсем – что-то все-таки тревожило девушку, будто бы мать Жизель объяснила не все… или не совсем правильно… но вряд ли стоило вновь погружаться в тяжкие думы. Оглянувшись, девушка увидела, как Искательница Кассандра о чем-то беседует с монной Эллендрой. Судя по тому, что рядом стояли трое солдат Инквизиции, и у каждого на плече висело по большой сумке, чародейку уже отправляли к сектантам. Эвелина почувствовала, что должна подойти к ним. – Леди Тревельян, – чародейка сделала несколько неуклюжий книксен. – Здравствуйте, монна Эллендра. Здравствуйте, Искательница. – Добрый день, – леди Пентагаст нахмурилась. Возможно, она опасалась, что Эвелина снова будет протестовать против их затеи? Да, девушке все еще не нравилась мысль рисковать жизнью лазутчицы, но то, что она только что услышала от матери Жизель, позволило ей посмотреть на ситуацию с другой стороны. – У меня есть небольшая просьба к вам, монна, – как могла по-деловому сказала Эвелина. – Сын одной семейной пары, его зовут Хиндел, сбежал в эту секту примерно два месяца назад. Он думал, что деревня обречена, но не смог уговорить родителей пойти вместе с ним. Может быть, он теперь боится вернуться, боится, что его не простят? Передайте ему, пожалуйста, что родители не сердятся на него и очень ждут обратно, особенно мать, и что теперь в Перекрестке безопасно. – Как вы сказали, его имя? – Хиндел. Он эльф, очень худой, рыжий, ему всего шестнадцать лет. – Хорошо. Если он будет там, я передам ему. Что-то еще? – Берегите себя. И я от всего сердца желаю вам найти ваших друзей. – Спасибо, миледи. – Вы уверены, что вам не нужен посох, чародейка? – спросила Искательница, видимо, в продолжение прерванного разговора. – Не нужен. Я не знаю, насколько лояльно сектанты относятся к магам. В любом случае, боец из меня никудышный. С посохом или без него. – Ну что ж. Обо всем остальном мы уже договорились. Удачи. – До свидания. Солдаты отдали честь Эвелине и Искательнице – и двинулись за чародейкой. – Спасибо, что не стали ее отговаривать, – сказала леди Пентагаст, когда те скрылись из виду. – Я все равно боюсь за нее, – призналась Эвелина. – Но я понимаю, что она вправе сама выбирать, рисковать ли ей и насколько. – А я подралась с Каарасом, – вдруг как-то радостно сказала Искательница, и Эвелина в удивлении обернулась к ней. – Ну, в смысле… ой, не всерьез! Потренировалась с ним. Он весит почти вдвое больше меня, у него намного длиннее руки. И к тому же он весьма недурно владеет оружием. В общем, в честном бою я Каарасу не соперница никак. Пять-ноль в его пользу. – И вас это не огорчает? – Не очень. Я догадывалась, что так будет. Нас учили, что на одного кунари нужно три бойца-человека. А еще лучше, сразу выставить против них мага. Но практики у нас не было, конечно. А теперь вот есть! Кажется, Искательница была не только не расстроена, но даже горда. Эвелина отметила, что она теперь зовет – во всяком случае за глаза – ее Рыцаря просто по имени. Значит, они с сером Каарасом уже, ну, рано говорить «подружились», но теперь не совсем чужие. Пора и ей решиться, наверное? Но и в этот раз Эвелина заробела.
