Завтра будет дуть завтрашний ветер

За стеклянной, будто облепленной туманом, дверью и окнами в больших иероглифах, сотворенных из красной липкой ленты, оказалась маленькая приемная. Совершенно по-летнему работал под потолком кондиционер, лениво окуная в стылый воздух болезенно-желтые стены, длинный, встопыривший гребенчатые лапы, кактус у входа и разгоряченного быстрой ходьбой посетителя. За высокой гладкой коричневой стойкой с приглушенной звонкостью сыпал похвалами электронный девичий голосок. На шаги оттуда высунулся долговязый паренек с длинной шеей и прихотливо уложенными обесцвеченными волосами, а, увидев незнакомое лицо, сразу поднялся на ноги. Голосок тут же смолк. Ханамия представился и справился, на месте ли владелец. Паренек, в ответ назвавшийся Накада Юхэи, исполняющий секретарские обязанности, вежливо сообщил, что владелец уже давно живет в Осаке, где у «Хасэкай Логистик» головной офис, а здесь бывает редко, наездами. Руководил же токийским филиалом, - до этого самого случая, многозначительно добавил Накада, - господин Андо Даичи, который сейчас известно где. - Тогда, - сказал Ханамия, убирая удостоверение, - проводите к тому, кто заменяет. И его проводили, по старенькой сухой деревянной лестнице, на второй этаж, где в большом зале под переменчивым утренним солнцем неспешно тек рабочий день. За низкими матовыми крепостями темнели головы, немного, всего пять. Всего же восемь сотрудников работали здесь, считая секретаря Накада, самого Андо и его замену - старшего менеджера Лю Сюаня, который поднялся из-за стола, едва увидев вошедших. Ростом он оказался едва ли не выше Киеши. - Говорите без акцента, - заметил Ханамия, с поклоном отвечая на приветствие и передавая визитную карточку. - Я китаец по происхождению, но родился и вырос в Токио, - ответил тот. – Что-нибудь желаете, прокурор Ханамия? Накада-кун заваривает превосходный чай. - Благодарю, - отказался Ханамия. – Если вы не против, я предпочту сразу начать. Стоящий рядом секретарь придвинул стул и по кивку начальника отошел. Сели. - Что именно вас привело? – спросил заместитель, кладя перед собой карточку. – Следователь у нас уже был. Кажется, дело Андо-сана уже решенное. - Секретарь сказал, что владелец живет в Осаке, - игнорируя замечание, сказал Ханамия. – Стало быть, здесь всем занимался Андо-сан? Лю Сюань улыбнулся. У него была очень белая кожа и скопления родинок на шее, похожие на невиданные созвездия; лицо продолговатое, правильной формы, высокий узкий нос и небольшие глаза, накрытые стеклянной клеткой очков. Неприятным оказался рот – тонкий, будто губ вообще не существовало, и полный мелких зубов. - Так и есть. Андо-сан числился начальником. Ханамия подхватывать брошенное специально ему слово не стал. Вместо этого спросил: - Как долго он в этой должности? - Долго, едва ли не со дня основания филиала, - с прохладцей ответил Лю Сюань, откидываясь на спинку кресла. - А именно? - Пять лет. Ханамия кивнул, то же самое сказал Андо на допросе. - Вы ведь пришли с определенной целью, прокурор-сан, - сказал заместитель, - если скажете, что именно хотите узнать об Андо-сане, спросите, я помогу. Ханамия внимательно посмотрел на того - широкие плечи, впрочем, никаких следов спорта на теле не наблюдалось. Искреннее желание помочь? Как же. По крупицам оттенков в голосе, по словам, легко понять, на чем зиждется эта не слишком-то таимая неприязнь к попавшему в силки правосудия начальнику. За спиной плескалось множество звонков, скоро роптали клавиатуры, в углу иной раз шуршал исторгаемой бумагой факс. Голоса женские, мужские обсуждали маршруты и путевые листы, уточняли адреса складов и высчитывали время простоев. Обыденная жизнь Андо, которую теперь займет другой человек. - Справляетесь без него? - Как видите, - усмехнулся Лю Сюань. – Команда сложилась уже давно. - Повезло, - многозначительно согласился Ханамия. - Это заслуга всех нас. - Не сомневаюсь. Вы не знаете, почему в тот день Андо-сан так внезапно уехал домой? - Не имею понятия, - твердо ответил заместитель, вовсе не смущенный переменой темы. – Я его в тот момент не видел, о его уходе сообщил Накада-кун. - В протоколах допросов сотрудники утверждают, что Андо-сан не просто ушел, а сбежал, когда покупал в автомате напиток. Кто именно это видел? Лю Сюань привстал и громко позвал некую Мацууро Итоми. Ханамия оглянулся. Одна из черных голов дернулась и обернулась в статную женщину средних лет с приплюснутым лицом и широко расставленными печальными глазами. Двигалась она на удивление мягко, плывуче. - Слушаю вас, Ли-сан, - приятным голосом сказала госпожа Мацууро. - Мацууро-сан занимается финансами, - сказал Лю Сюань и снова обратился к подчиненной: – Расскажите, пожалуйста, прокурору Ханамии о последнем дне Андо-сана в офисе. - Последний день Андо-сана в офисе еще не случился, - педантично заметила Мацууро-сан, глядя в пустоту перед собой, - но если господина прокурора интересует, что случилось в тот день, то пройдемте со мной, я покажу. Ханамия тут же поднялся, покосился на заместителя, тот махнул рукой, отказываясь сопровождать. Мацууро-сан поплыла через зал к широкой пройме в конце стены, за которой обозначился коридор и через несколько дверей вход на кухоньку, рядом с ним Ханамия наконец увидел автомат с напитками – самый обычный, полный ледяных жестяных ярких банок. Он оглядел его так и эдак, но ничто не привлекло его внимания. Вероятно, дело было не в автомате, или он имел некое значение, пока Ханамии неизвестное. Провожатая встала за спиной, сложив руки на груди. Вот бы здесь были камеры. Но их не было, Ханамия изучил потолок и для верности спросил Мацууро-сан. Она подтвердила. Опросив коллег Андо, следователь указал, что совещание началось в привычное время, ничего особенного на нем не обсуждали. Никто не заметил, чтобы Андо вел себя странно или взволнованно. Что бы это ни было, оно произошло здесь, около автомата. Ханамия попросил рассказать, что именно она видела. - После совещания Андо-сан пошел к автомату за кофе. Он не пьет горячий, только такой, в банках. Я отнесла бумаги к себе на стол и отправила отчет о совещании в головной офис, затем пошла на кухню, Андо-сан стоял около автомата, но вдруг развернулся и быстро прошел мимо. Он ушел, даже не взяв портфель. Его потом забрала полиция. - Он часто покупает здесь кофе? – спросил Ханамия, заложив руки в карманы и с сомнением оглядывая автомат. - Не слежу, но если что и покупает отсюда, то кофе. Тот он, кстати, не забрал. - Правда? – Ханамия быстро развернулся к ней и встретился с непропорционально черными, словно разлитыми по всей радужке зрачками. Ее уточнение вдруг показалось ему интересным. – То есть кофе он купил, но, не забрав, ринулся мимо вас и сбежал даже без портфеля. - Он прошел быстрым шагом, - заметила Мацууро-сан. – А не ринулся. В остальном вы правы. - Я понял, - Ханамия поднял ладонь. – Вы можете предположить, что случилось в тот момент? - Нет. Ханамия кивнул, ответ нетрудно было предсказать. - А лицо его опишете? - Не обратила внимания. - Ясно. Мацууро-сан, сколько вы здесь работаете? - Три года и почти семь месяцев. - Вас устраивал Андо-сан как начальник? - Андо-сан плохо разбирается в финансах, поэтому цифры его мало интересуют. Я сотрудничаю напрямую с офисом в Осаке. - Значит, смена начальства на вас не повлияет, - сказал Ханамия, но ответа не получил. – В допросе говорилось, что Андо скрывал, что женат. - Он никогда не говорил о личной жизни, - кивнула женщина. - Значит, вы никогда не слышали имя Ёсикава Кийоко? - Это имя назвал следователь во время допроса, до этого – никогда. - Вам не кажется странным, что Андо молчал о жене? - Нет, его личная жизнь к нам не относится, чем меньше людей обсуждают ее, тем целее она будет. На его месте я бы поступила так же. Но Мацууро-сан не была на его месте, или уже не была, Ханамия услышал, как во внезапно приунывшем голосе этой некрасивой, но весьма причудливой женщины прозвучали фантомные аккорды сожаления. Ханамия подумал. - Вы когда-нибудь замечали на его руке обручальное кольцо? Она невесомо загнула кончики губ вверх, будто удивляясь его неразумности в очевидном, но сказала так же ровно: - Прокурор Ханамия, Андо-сан никогда не носил кольцо в офисе, - и, видно, сжалившись, добавила: - Он никогда никому не звонил по личным вопросам и никогда не принимал таких звонков. Его мертвая жена еще при жизни для нас была незнакомым призраком. Они вернулись в общий зал. Заместитель, склонившись над одним из подчиненных, обсуждал смету на плановую диагностику фур. Мацууро-сан сразу прошла на свое место, а Ханамия спросил, где стол Андо-сана. Ему показали. Ханамия пробежал глазами по матовой и темной, словно вулканическая пустыня, поверхности, часть которой уже оказалась в солнечном плену. К полотну монитора липнут бесконечные искры пылинок, невидимо оседают на белый остров клавиатуры. На краю сомнительная подставка-стакан для ручек в виде необработанного куска скалы, отчего-то пустая. - Полиция забрала вещи? - спросил Ханамия подошедшего Лю Сюаня. Тот громко рассмеялся. - Нет, они забрали только портфель. У Андо-сана стол всегда так выглядел. Он хранил нужные бумаги в том шкафу, - заместитель показал на узкий стеллаж с серыми выстроенными папками, остальное уничтожал ежедневно перед уходом. Перед глазами возник Андо-сан на допросе, с лоснящимися волосами, прилипшими ко лбу, но в чистой выглаженной рубашке с аккуратными остриями воротника, в костюме, словно принесенном только что из химчистки, и с обручальным кольцом на пальце. Подозреваемый, к удовольствию Ханамии, все больше полнился увлекательными странностями, каждая из которых разматывала узелок в таком обманчиво простом деле. Ханамия взглянул на настенные часы – только утро, но время, которое обычно он не замечал, вдруг обрело щемящую ценность. Впрочем, даже несмотря на оковы срока, Ханамия не планировал изменять себе. На улице, куда он обратно вышел, было немноголюдно, но тротуар узкий: шаг вперед, и оказываешься среди пешеходов. Слева через дорогу и чуть в стороне над пирамидальной лестницей краснела вывеска кофейни, в которой, помимо прочего, можно было позавтракать. Туда Ханамия и отправился. Солнце то заваливалось за тучу, и тогда улицу будто накрывало серой мелкоячеистой сетью, то снова исходило вниз сухими ноябрьскими лучами. Ханамия расправился с омлетом, но не притронулся к изогнувшимся в предсмертной судороге красным полоскам бекона в жирной лужице, измял мягкую булочку, но съел ее без прилагаемого джема. Во всей поданной еде он не заметил и признака вкуса. Не терпя далекие темные углы общественных залов, Ханамия сидел за длинным, внешне мраморным столом лицом к окну, к этому легкомысленному в этот день свету, и со своего высокого постамента смотрел бессюжетный кинофильм с мимолетными актерами, то болезненно яркими, то графично затушеванными. Внимание его досталось и улице, одному из бесчисленных капилляров в теле города, прекрасной своей непримечательностью: одиноким ободранным осенней беспощадностью деревом около проезжей части, засаленной вывеской собачьего отеля, медицинским центром, тонущим в припаркованных велосипедах. Безмолвно трепался на слабом ветру прибитый к заборчику ярко-голубой пакет, которому все не хватало сил улететь далеко, все еще отчаянно зеленела трава, сновали цветные пятна машин, Ханамия допивал кофе. Напротив «Хасэкай Логистик» остановилось такси, минутная пауза, - дань за проезд, - и пассажир, тот самый, с которым Ханамия виделся сутки назад, скрылся за дверьми, изуродованной гигантскими красными иероглифами. Ханамия представил, как Киеши встречает длинношеего мальчика, тот непременно отметит его рост, как поднимается по лесенке, наступая на призрачные следы самого Ханамии, как удивляется, что китаец говорит без акцента, а тот, в который раз в своей жизни, называет причину этого и мысленно сверяет их рост. Он, конечно, познакомится с финансисткой, но будет с ней гораздо приветливее, она решит, что именно такого бы мужчину с сахаристыми глазами и хотела бы иметь подле себя, будь он лет на двадцать постарше, или помладше она. Ханамия заказал еще кофе и развлекал себя, проигрывая так и этак действия, происходящие за стенами напротив. Потом, глянув на часы, быстро расплатился и вышел. Свет ослепил, молодой, еще набирающий сил, от него глаза словно наполнились молоком, и все виделось сквозь эту полупрозрачную молочную дымку. Ступени вылетали из-под ног, веселая пара, очевидно, недавно созданная, с вынужденной нежностью прижалась друг к другу, пропуская стремительно спускающегося посетителя. Мимо дребезжащей тележки лоточника, сухонького и коричневого; обгоняя задумавшегося велосипедиста, внутрь сияния, в котором пропадал голубой мост через дорогу; через него, спины расступаются. Школьницы в спортивной форме шумно в унисон выдохнули, и прильнул к лопаткам их щебечущий хохот. Ханамия остановился перед дверьми, позади которых уже угадывалось движение, секунды, и он с упоением хлебнет чужой враждебности. Так и есть. Дверь скользнула полукругом, и вместе с натужной прохладой появился Киеши. Тротуар узкий: шаг вперед, и оказываешься среди пешеходов, их лица – размытые, медузоподобные кляксы, проносящиеся мимо, через них Ханамия разглядывал другое, смотрящее с восхитительной смесью неприязни и удивления, от которой задрожала кровь. - Чему ты удивляешься? - сказал Ханамия вместо приветствия. – Это тот редкий случай, когда к разным целям идут одной дорогой. Однако его слова растворились в гуле, не породив никакого ответа. - Неужели я так сильно задел тебя вчера? – с показательным смятением продолжил было он, но Киеши отрицательно покачал головой. За его мягкими бровями скрывалось страшное упрямство. Ханамия миролюбиво улыбнулся – это ощупывание противника, надавливание на разные части его личности и чтение ответов, нередко понятные только наблюдающему, чужие ощущения, предающиеся телом, доставляло удовольствие. Он жаждал испить человека до конца, найти его дно, обнажить и оставить для себя навсегда лишенным спасительной воды, но больше всего его интересовали люди без дна, либо чье дно настолько глубоко, что даже годы поисков не помогут найти его. Пока, к сожалению, таких он не встречал. Ханамия поглощал хмурость Киеши, но она не давала нужной энергии, слишком инертна, бестелесна, и все же память ясно подсказывала – личность этого человека вовсе не такая пресная, как может показаться. - Это хорошо, жаль было бы терять тебя, едва начав, - Ханамия склонил голову, предложил: - Прогуляемся? - Пожалуй, откажусь, - настороженно ответил Киеши, запутавшись в сетях нежданной обходительности. - Как зря, я ведь не просто так приглашаю, - Ханамия лукаво улыбнулся, - ну же, Киеши, не упрямься, я редко с мужчинами бываю таким душкой. И, подмигнув, Ханамия двинулся по улице, по тени отмечая, что Киеши после недолгой паузы следует за ним, но немного поодаль, будто незнакомец. Мягкое сопротивление иссякло, едва начавшись, мягкой силы не хватило, чтобы до конца перетянуть свидетеля на свою сторону - мягкость управляла жизнью Киеши, она вложила в руки Ханамии поводок, выдубленный из интереса и нежелания уступить, поводок - на котором он сейчас вел длинную и все приближающуюся тень. Один квартал закончился. Начался другой. Потянулись прямоугольники семейного ресторана, а за ним массажного салона, при виде которого сразу заныла спина. Впереди раздался перекресток, заваленный клубящимися дебелыми облаками над нестройными светлыми зданиями, весь в проводах и рекламе, а на углу автоматы с напитками и сигаретная лавка. Ханамию тут же занял прикрытый плотной тканью прилавок с разноцветными пачками, он ткнул в одну из них и услышал, как за спиной хрупко упала скормленная автомату монетка. «Каким будет выбор? - подумал Ханамия, расплачиваясь. - Наверняка, упадет вода». Он скосил глаза, чтобы проверить, но вдруг это стало совсем неважно - Киеши нагибался, чтобы вытащить покупку, в руке раскрытый бумажник с маленькой цветной фотографией. Секунда, в которую вместился поворот руки, и лицо уже в кожаном укрытии, а в руке Киеши леденеет бутылка воды. Ханамия небрежно сунул пачку в карман и побренчал только что полученной мелочью, покатал острые края между пальцев, потом вытащил нужную монетку. Щель безразлично проглотила и его подношение, вниз свалилась бутылка покари. Позади хрустнула сворачиваемая крышка, раздались неторопливые глотки. - Кто это на фотографии? – спросил Ханамия, выбирая напиток из лотка. Глотки прервались. - Не твое дело. В словах досада, не желал, чтобы снимок заметили? Это Ханамию только раззадорило. Можно было назвать по меньшей мере пять вариантов того, чье лицо Киеши видит каждый раз, когда расплачивается, и найти еще больше причин, почему носит его с собой. Ханамия хмыкнул и, открутив крышку, сделал глоток. Киеши же больше не пил – он ждал и готовил ответ на следующий очевидный вопрос. Вместо него Ханамия бросил: - Думаешь, тайны защитят тебя? Молчание не делает тебя сильнее, а риск не приближает к победе. Чем больше шипов ты выпускаешь, тем больше я желаю срезать тебя под корень, - Ханамия приблизился на шаг и, вздернув брови, добавил: - Ты слишком беспечно играешь со своей уязвимостью, самозабвенно спасая других. Помнишь, чем это чревато? Или жизнь не научила, кого прежде всего губит излишняя самоотверженность. Киеши выбросил полупустую бутылку в урну и, повернувшись к Ханамии, сложил руки на груди. - С чего ты так заволновался обо мне? - Дело не в волнении, - отмахнулся Ханамия, - а в инстинкте. Что за интерес перегрызать глотку слабаку? Только в животном мире он предпочтительная дичь, в человеческом – нет ничего скучнее, чем иметь с таким дело. - Ты неправильно расставляешь приоритеты, - с уверенной насмешливостью сказал Киеши. Ханамия пожал плечами, будто подтверждая непритязательность этого мнения. В его многосторонней системе суждений приоритеты разных интересов вполне могли сосуществовать, не мешая друг другу. Его ответ был короток: - Я мыслю просто и практично. - От твоих простых и практичных мыслей у меня волосы дыбом встают. Они, не сговариваясь, одновременно снова двинулись по улице, достигая перекрестка, завернули за угол, на широкую полукруглую площадку, которую венчали серые тории - вход в мир духов, охраняемый двумя высокими сильно облетевшими каркасами. Самые стойкие листья сухо блестели на солнце. - Вот так-так, - удивленно проговорил Ханамия и лукаво оглянулся на Киеши. Тот ответил натянутым взглядом. Замялся. Потом неохотно, вытягивая из себя слова, сказал: - Ханамия, я пошел с тобой только по одной причине… И в глазах его снова запылало это страшное упрямство, виденное когда-то, виденное недавно, - упрямство человека с двойным дном: первое, легко открываемое, вовсе неглубокое, только потому, что оно донельзя фальшивое, за ним же скрыто настоящее, и неизвестно видел его хоть кто-то. Жизнь Киеши загадка, нет ни малейшего основания, на чем построить догадку, кому он позволяет опускаться в глубину своей личности. Чистота, доброта, забота и надежность - их всем хватает, и ни у кого пока даже желания не возникло увидеть больше. Каких демонов можно встретить, обнажив душу этого человека, так ли хороши ли они будут, так ли опасны. Под идеальной защитой должен скрываться идеальный хаос, упоительный, безусловный. Может оказаться, что обратного хода не будет, вместо него бесконечное движение вовнутрь, пока не сотрется о чужую душу собственная плоть, не рассыплются кости, а однажды запущенные жернова перемелют и самого хозяина. Ханамия покачнулся от распираемого внутренности жара. - Я хочу доступ в квартиру Андо-сана. И готов купить твое разрешение. Ханамия чувствовал на себе пытливый взгляд и внутренне ликовал: он умел ценить внезапные возможности. Едва двигая языком, сказал: - Сначала помолимся. Потом я назначу тебе свою цену. Под тяжелыми деревьями с взволнованными говорливыми верхушками они углублялись по белой дорожке в солнечных пятнах к красно-белому храму, но, не доходя до него, одновременно, не сговариваясь, свернули влево и пошли по пережевывающей их шаги гальке омыть руки. Эта смутная тишина вокруг, въевшиеся в воздух ароматы курильниц, путавшиеся в запахе дерева, перешептывание духов, которым храм был посвящен, отваживали всякое желание слова. Под навесом, где пахло горячей древесиной и журчала бесконечно вытекающая из крошечных кранов вода, Киеши первым поднял маленький ковшичек и плеснул по очереди на руки, потом сделал маленький глоток. Ханамия машинально делал то же самое. Так же без лишних слов у сонливого служителя в лавке они купили по монетке и вошли в храм с двумя темно-серыми, будто облитыми дождем комаину по бокам входа и огромным лириодендроном за храмом. Раздались хлопки, Ханамия покосился, ухватив сосредоточенно молящегося Киеши. И в эту сокровенную минуту он казался донельзя нагим, будто по собственной воле снял все внутренние одежды, его губы, сокрытые тенью, не двигались, но все же он говорил, немые слова направлялись прямиком к духам этого храма. Прохладный завиток ветра коснулся виска, но Ханамия качнул головой, мысленно прося прощения, – сегодня свое приношение он оставит при себе. Киеши закончил, возвестив об этом еще одним хлопком, и повернулся к Ханамии. - Кто эта женщина на фотографии? - сразу спросил тот. - Это твоя цена? Ханамия кивнул. - Думал, ты попросишь что-то более весомое, - пробормотал Киеши и со вздохом отправился к выходу. - До более весомого я докопаюсь сам, - парировал поравнявшийся с ним Ханамия. - Это моя жена. Ханамия ухмыльнулся – самое очевидное предположение оказалось верным. - Но мы развелись год назад, так что не стоит так ухмыляться. - Разве с такими, как ты, разводятся? Киеши запнулся и поглядел на Ханамию как на умалишенного. - Ханамия, что же ты обо мне думаешь? - проговорил он. - Если я ошибаюсь, покажи, в чем именно. Киеши сразу отвернулся. - Наши отношения не предполагают подобных откровений. - Не предполагают, - согласился Ханамия, - но зато они предполагают уступчивость ради будущего, как Андо, так и твоего, - он с ленцой распаковал пачку сигарет и прикурил одну, выдохнув дым. – Твоя карьера зависит от этого дела. Проиграешь – тебя растерзает собственное руководство. Несмотря на заслуги деда. Киеши понимающе хмыкнул: - Быстро ты… Только… - Только справедливость ты ставишь выше карьеры, - перебил его Ханамия, - я это уже слышал. Но мы оба понимаем, что вы с Андо теперь связаны и падать будете вместе, так что не стоит так рьяно отбрыкиваться от своего благополучия в угоду чужому. - За этим ты меня позвал? - вставил Киеши, и по его лицу растеклось отвращение. – Рассказать, в чем я тебя не устраиваю как адвокат? Ханамия надменно оскалил зубы. Он видел, как Киеши изо всех сил делает из себя слепца, и чувствовал, что это обманка. - Выдержанность рассудка только в теории ладит с оголтелым сердечным геройством, - после паузы холодно сказал он. - Чем бы ты не занимался, ты всегда будешь действовать по одним и тем же правилам, потому что внутри тебя нет нужды в доказательствах и не на что закрывать глаза. Спортивная площадка, или судебная, друзья, подзащитные - это наносное, крутящееся вокруг твоей оголенной сущности, не они меняют тебя, а ты воздействуешь на них, исходя из своей природы. Поэтому не прикрывайся Андо, страх все потерять заставляет прогибаться сейчас передо мной, как и любой человек, хоть чего-то добившийся, ты не готов выпустить это из рук. Киеши во все глаза смотрел на него: - Ханамия, я не понимаю твоего фанатичного желания уесть меня и выгрызть первенство любой ценой. Ты ни в чем не уверен, но упорствуешь в своей правоте. Что движет тобой? Прежде чем лезть в мою сущность, разобрался бы в своей. - Ты просто раздражающий элемент, не воображай о себе много. Мной, как и тобой, движет сомнение, но одновременно я уверен, что прав. Интуиция подсказывает, что степень вины Андо выше, чем видится. - Мной, - с расстановкой ответил Киеши, - сомнение не движет, но мы заложники законов. На уверенности или сомнениях не построить ни обвинение, ни защиту, нужны доказательства, которых ты, - он улыбнулся, - как оказалось, сегодня не нашел. Ханамия расхохотался: - Так и думал, что ты расположишь ее к себе. Я разговорчивости был, к сожалению, лишен, впрочем, может, только потому, что пришел первым, а может, потому что не воздействую на женщин как ты. - Откуда тебе знать, как я воздействую на женщин. - Просто предполагаю, - пожал плечами Ханамия, - но, видимо, твое обаяние тоже смертно, иначе бы твоя жена с тобой не развелась. Уже год ты носишь фотографию посторонней женщины - удивительное проявление слабости, потеряв живое, хранить мертвое. - Ты подходишь к черте, - мягко предупредил его Киеши. - Да, но сейчас я могу это позволить, поэтому запусти свою терпеливость на полную, - он допил остатки покари и отшвырнул бутылку в ближайшую урну. – Так зачем тебе в квартиру Андо? Твой правдивый ответ я приму как вторую часть цены. - Вторую часть? Ты же раньше назвал цену. - Я не сказал, что она полная. Ты погасил мое любопытство, не более. Твоя личная жизнь по-настоящему не интересна, но посещение квартиры подозреваемого – это пересечение границ работы. Ты не войдешь туда без серьезного основания. Так что, надеюсь, твое желание туда попасть привнесет в наши отношения большую откровенность. В глазах Киеши отразилось нечто, похожее на ярость. Пыхнула искрой, но он тут же снова взял себя в руки. На мгновение воцарилась тишина, потом он неохотно сказал: - Андо-сан отказывается от сотрудничества. Он молчит не только на допросах, на контакт со мной тоже не идет. - Но он же сам назначил тебя адвокатом, - недоуменно заметил Ханамия. - Не он, - сказал Киеши. – Андо-сан даже не знал о моей профессии. - Тогда кто? - Это к делу не имеет отношения и поэтому в стоимость входить не может, - безапелляционно сказал Киеши. - А теперь, Ханамия, дай мне код замка. Ханамия вскинул руку. - Погоди-погоди. О коде речь не шла. Основания, которые я услышал, скорее крик проседающего в безысходности адвоката. Молчание Андо – проблема твоего профессионализма, поэтому в том виде, что ты воображаешь, доступа ты не получишь, Но! – он повысил голос, гася попытку возражения. - Я разрешу тебе присутствовать, когда я сам туда поеду. Это большее, на что ты можешь рассчитывать. Киеши ощутимо выдохнул воздух. - Когда это будет? - Еще фраза в том же духе, и я сочту, что ты в отчаянии, - поморщился Ханамия. – Удиви меня выдержкой. - У меня нет на это времени. Ханамия резко остановился. Задорно вздернул брови. - У меня его тоже нет, - весело сказал он. – Но что лучше обнажает сущность человека, как не критичные обстоятельства. Киеши сжал губы, промолчал. На тротуаре он первым поднял руку, ловя такси. Вскоре одна из машин замигала поворотником и, сбавляя ход, свернула влево, к обочине. Киеши открыл дверцу и, поколебавшись, все же оглянулся на Ханамию. - Будем считать, что я принял твои доводы, хоть ни с одним я не согласен. - А это и неважно, - прошептал Ханамия вслед отъезжающей машине, - совсем не важно. Он немного прошелся, докуривая сигарету, а потом решил возвращаться в прокуратуру и снова вызвать Андо на допрос. С шуршащим звуком подкатило такси. Таксист, молодой и густобровый, откинув голову, спросил адрес и вздохнул, услышав, что ехать в неблизкий отсюда район Касумигасэки. Ханамия устроился на заднем сидении и молча смотрел, как все быстрее и быстрее мелькает за стеклом пронзительно лиловый город, как замирают в движении люди, пробегает жужжание соседних машин. Повороты то плескали на левую часть тела солнечным жаром, то, наоборот, отбрасывали в приятное томление тени, позволяющей коже ненадолго остывать. Водитель, все почесывающий раскрасневшуюся щеку, ругнулся себе под нос и усилил ток ледяного воздуха, и Ханамия, попав во власть очередного длинного лучистого пролета, показался себе границей между фальшивым холодом и чистым жаром. Машина замедлила ход перед светофором, ткнулась вперед и замерла, раздраженно бухтя. Напротив, за скелетом кустарника с редкими лохмотьями желтой плоти, замер фургончик с распахнутым нутром. Грузчик ловко ссаживал с него ящики с глянцевыми, хватающими солнце, овощами, выстраивая картонные ароматные башенки. Вот они поплыли назад, и заблестел синим боком притулившийся к стене конбини автомат с напитками. Воображение тут же набросало на стекле грубый набросок – Киеши, вынимающий воду из лотка. Захотелось пить. Уже сменился пейзаж, но синие блики все жгли глаза. Снова упругий толчок - машина встала в пробку на шоссе, расколотом на два противоположных равноправных потока, заглядывающих друг другу в лицо и бессмысленно поддерживающих друг друга длинными, то близкими, то далекими гудками. Раздраженно забормотал водитель, но Ханамии было безразлично. Перед ним Киеши снова доставал бутылку из автомата и снова раскрывался бумажник с фотографией, тихо звенела призрачная монетка, а белые перчатки, поворачивающие руль, вдруг оказывались совсем в другом месте. Когда-то у Киеши была свадьба. Он надевал хаори, а волосы, наверняка, ему зачесывали назад, невеста, похожая на снежный ком, семенила рядом, и множились яркие, когда-то знакомые Ханамии, поздравляющие лица, вбирающие блаженство чужого счастья. По окрику фотографа они растянулись в длинную многоярусную цепь, а в центре уже переодетые жених, сложивший на животе руки, затянутые тонким белым шелком, и невеста, с угольными глазами и алым ртом, именно такую ее увидел Ханамия, именно такую ее Киеши согревает телом целый год. Образы гостей подернулись зыбью и пропали, оставив главных счастливцев вдвоем, и это видение Киеши рядом с женщиной вдруг стрельнуло вязким импульсом в чреслах, так иногда бывает, когда вдруг представляешь близость человека впервые, человека, никогда доселе подобных мыслей не вызывающего. Ханамия подсчитал, сколько не был с женщиной – оказалось, почти две недели. В отличие от Киеши, ничьи лица или номера телефонов он не хранил. В его жизни женщины и отношения отстояли на приличном расстоянии друг от друга, никогда, в общем-то, не пересекаясь. Женщины появлялись именно тогда, когда были нужны и пропадали, едва эта нужность заканчивалась, обычно ей отдавалась ночь, иногда даже, по его прихоти, ее лишалось утро. Ханамия осознанно лукавил, принижая свое обаяние, оно не было природным, но было тщательно выпестовано, чтобы помогать добиваться желаемого. Они находили друг друга в барах, реже в клубах, ищущие сладости этих призрачных ночных миров; миров, обрастающих неоновой кожей, наполненных алкогольной кровью, движущихся в хаотичную бездну, но ни на шаг к ней не приближающихся, потому что циклы их жизни коротки, но бесконечны, их существование будет длиться столько же, сколько своих смертей увидит солнце, ежедневно усекающее тело тонким лезвием горизонта. Едва плетясь, вкатили на мост, внизу – Аракава с перекатывающимися тяжелыми сизыми водами, в которые всасываются и размазываются по поверхности голубоватые небесные краски, и то тут, то там былым пеплом взметаются птичьи стаи, перекликаясь с гроздьями рассыпанных солнечных бликов; остановились, поехали снова. Со скуки водитель включил радио и, заметив недовольное лицо пассажира, ослабил громкость до предела. Ханамия перекатывал по колену сигаретную пачку, слушая далекое ворчание динамиков вперемешку с разъедающим хохотом. Жажда все сильней царапала горло, и Ханамия поморщился - надо было раньше попросить остановиться, кто знает, когда закончится этот пресловутый мост. Вдруг кожу стегнула дрожь, мир за стеклом расплылся, и по этому растертому мутью листу вытягиваются, закругляются быстрые линии – прорисовывается догадка, что могло заставить Андо так внезапно покинуть офис. Мысль настолько будоражащая, что не было мочи терпеть до приезда: Ханамия рывком достал из кармана телефон и набрал помощника. Тот выслушал и с оттяжным кряхтением стянул со стола Ханамии дело. Зашелестели под пальцами Симады-сана переворачиваемые страницы, среди которых таится перечень личных вещей Андо, изъятых при задержании. Пальцы все сильней терзают колено, и наконец шорох умирает, а Симада-сан зачитывает список. Бумажника в нем нет. - Дайте номер следователя, - отрывисто потребовал Ханамия, встречаясь в зеркале заднего вида с осторожным взглядом таксиста. И снова шуршание пополам с сопением, острием раздражительности пробивающее брешь в терпеливом ожидании – слишком долго Симада-сан вылавливал просимые цифры в толще бумажного моря. Услышав имя и номер, Ханамия отключился, на полуслове оборвав вопрошающий голос в трубке, и сразу новый вызов. Машина вильнула в другой ряд и случайная вспышка на металле отразилась в глазах, Ханамия потер веки, унимая слепящий плазменный след, тихие гудки все пробирались в ухо, и вскоре ими звучала вся голова. Наконец трубку сняли. - Управление уголовных расследований, - гаркнул зычный голос. Ханамия коротко представился и спросил, говорит ли он со следователем Накаджима-саном. - Я его заместитель, - сухо ответил невидимый человек и без паузы в сторону: - Накаджима-сан, это кабинетский. Вас спрашивает. После, видимо, трубку прикрыли – говор стал неразборчивым, многоголосым, и рассыпался приглушенным смехом, и одновременно в другое ухо в унисон рассмеялись далекие радиоведущие. Ханамия глубоко выдохнул и попросил выключить радио. После секундной всеобщей тишины в трубке другой голос, хмурый, носовой, проговорил: - Следователь Накаджима, слушаю, господин прокурор. Ханамия быстро объяснил просьбу. - Ёсикава из Адати? – задумчиво переспросил следователь, перебирая в голове дела последних недель, потом, припомнив разломанную женщину на асфальте, недовольно сказал: - И что вам неясно в этом деле? Напишите официальный запрос, мы проверим. - Это одно из решений, - согласился Ханамия, ожидавший подобного ответа, - но оно тянет за собой возврат дела на дослед, которого я хотел бы избежать. В ухо Ханамии с вызовом хмыкнули: - Тогда воздержитесь от возврата дела. В ваших силах ограничиться запросом на повторную проверку. - Этот вариант выгоден для вас, - парировал Ханамия, - но меня не устраивает. Если вы и получите что-либо, то именно официальный возврат, – минуя ваши руки, дело ляжет на стол руководства. - Не пугайте меня, господин прокурор, я не один десяток лет варюсь в чане уголовок, раз не хотите доследа, а звоните мне, значит, щемит время или начальство. Я уж как-нибудь с шефом договорюсь, а в дураках останетесь вы. - Если вы человек бывалый, Накаджима-сан, вы, наверняка, знаете мои полномочия и понимаете, чем грозит небрежность в расследовании. Я не голословно утверждаю, сами вы работали, или ваши помощники, в деле достаточно поводов обвинить вас в халатности. Не желаете договориться с кабинетским, будете расхлебывать последствия своенравия. Следователь обдумывал ситуацию не меньше минуты. Ханамия, прикрыв глаза, слушал сопение в трубке и мысленно призывал собеседника заставить мозги работать быстрее. Каким будет ответ, сомнений не было. Слишком дорого было открыто конфликтовать с прокурорами. Наконец Накаджима-сан додумался до того же и неохотно сказал: - Я выделю вам человека, который откроет дверь… - Это лишнее, - оборвал Ханамия, - ваших людей оставьте при себе. Дайте мне код и распрощаемся. - Вы звоните по мобильному телефону, - процедил Накаджима-сан. – Перебросьте просьбу через звонок по официальному каналу. В ухе умолкло. Движение пошло вниз, машина одолела мост. Ханамия нагнулся вперед и изменил адрес, на что водитель выпучил глаза и потерял дар речи. Однако спорить с представителем власти благоразумно не стал. Забурчал под нос ругательства и начал искать разворот. Ханамия не слышал, он уже снова звонил Симаде-сану. И вот снова машина возносится на мост, металлические вспышки множатся, грузнеет небо. Текут минуты, в этот раз мост сдается быстрее, прогибается под колесами дорога, поворот, прямая, поворот, в голове короткие цепочки цифр: дверного кода и еще одни, любезно продиктованные помощником с визитной карточки, – кто бы мог подумать, что выполнять обещание придется так скоро. Заторы позади спрятали свои когти, и машина бархатно понеслась вперед, голый шелк рассеянного света из-за туч затягивал мелькающие улицы, а ожидание следующего разговора наполняло голову замороженными, хрустящими, мыслями. Он ответил сразу, оборвав на восходе заунывный звонок, и, видимо, номер оказался незнаком, поскольку в голос вкрался вопросительный оттенок с неким туманом в приветствии, как обычно отвечает человек, чем-то слишком занятый. - Я еду в квартиру Андо, - сообщил Ханамия, - хочешь попасть в нее, поторопись. Голос Киеши задохнулся, окатил ухо протяжным возмущенным дуновением, и от него в животе заклубился щекочущий летучий пар. Ханамия с удовольствием отключился и с убаюкивающим терпением невидяще смотрел сквозь окно на вывески, сообщающие, что они въехали в район Адати. Было что-то малодушное в поступке, но Ханамия нарочно избегал сталкивать собственную благосклонность с чужими интересами. В нем не было щелей, откуда могла бы просочиться душевность, она всегда пребывала внутри, всегда в инертном покое, который и дарил ему превосходство в жизни, ведь рассудок был защищен от кислоты, разъедающей тех, кто беспечно продавал сердечность за пригожее отношение, но в конце концов ходил по колено в пепле собственных нервов. Прошедшее со вчерашнего дня время ничего около дома не изменило. Не мешкая, Ханамия прошел внутрь и, ступив в маленький квадрат площадки за входной дверью, вызвал лифт, уже через полминуты выпустивший его на седьмом этаже. Нужная дверь тяжелела, поблескивая серым холодком. Кнопки электронного засова, согреваемые пальцем, едва заметно прогибались и отвечали скупыми выкликами, и так же неохотно пикнул вынужденный запустить чужака обезвреженный замок. Ханамия вошел. Внутри смутность и беззвучие. Запахи чужой жизни коснулись ноздрей, Ханамия скинул туфли и неспешно прошел вдоль куцего желтого коридора в квартирную глубину, невольно проникаясь скорбной, бездыханной, атмосферой жилища. Коридор оборвался широкой вытянутой гостиной с притулившимся рядом с входом пеналом кухни. Казалось, мебель отпрянула к стенам за секунду до вторжения и, замерев там, следила колючими безглазыми лицами за каждым колыханием воздуха от движений, одним своим существованием нарушавших их покой. Гостиная, отдавшаяся большей своей частью мышиного цвета дивану с пузатой цветной грядой подушек на нем, встретила осторожным молчанием. Две лампы с длинными изогнутыми шеями склонили посеребренные купольные головы. Столик, низкий стеклянный, отстоял слишком далеко, почти посередине, и это неподходящее место и некая некрасивая сдвинутость относительно привычного расположения делали его весьма жалким, сиротливым, вызывая желание вернуть в надежные диванные пределы, где ему и полагалось быть изначально. Беглого взгляда хватило, чтобы понять, что пространство здесь представляет собой борьбу неказистости с живостью, борьбу застарелую, длящуюся, быть может, с зарождения комнатой лица, но совершенно точно, суматошность тонущих в землисто-белом цвете предметов только подчеркивала их очевидный проигрыш, если бы не чувственный гнет раскатанной по стене над диваном картины. Ханамия подошел ближе. Под сине-зелеными листьями завихрялись в кипучем танце карпы. Художник размыл под изогнутыми красными телами сизую глубь, пустил быстрые росчерки завитков, придав движениям быстроту, сверху же опадали лепестками пухлые белые лотосы. Ханамия к китайской живописи относился с прохладцей, поэтому рыбьи переплясы оставили его равнодушным. Картина была чужой в это гостиной, она усмиряла белый, но обилием полутонов, туманностью ощутимо враждовала с прямыми линиями и сухостью остальной мебели. Гораздо привлекательнее выглядел балкон, ведь именно на нем не так давно свершилось то мгновение, изорвавшее равновесие двух жизней. Это покорное ветрам, солнцу и редко захожему снегу сооружение, довольно узкое и скучноватое, из-за владеющей им пустоты, безразлично внимал матовому, из-за тюля, заинтересованному взгляду, но по некому простодушному упрямству не давал изобразить на себе прошедшие события. Тогда Ханамия на время сдался, обернувшись лицом к гостиной, он снова втянул в себя ее взбалмошный, но податливый образ и поселил в нем двоих, уложив Ёсикаву Кийоко на диван: в ожидании мужа с работы она смежила глаза, лодочкой смежила ладони, уложив на этот теплый пьедестал маленькое ухо. Волосы тонкими прядками все съезжали вниз, осмелев от неподвижности головы, мягко приоткрылись губы, рождая пуховый выдох, растаявший, едва коснувшись воздуха. Тонкие запястья, тонкие скрещенные лодыжки, розовые пятки, сон уже забрал ее и так далеко, что она уже не слышит, как все быстрее крутятся четыре тельца, полоща золотистой чешуей, как сквозняк из-за отворяемой двери еще сильней оголяет полупрозрачные чаши лотоса, и, тихо ступая, приближается Андо. Он бросает лишь мимолетный взгляд на диван, его путь лежит в ванную, а потом на кухню, где в холодильнике пластиковый кувшин хранит желтоватый ячменный чай. Андо лишает возведенную на столе стаканную башенку головы, и тут же хлещет из носика холодная полная злакового аромата струя. Ханамия сглотнул - видение жестоко исхлестало горло, все сильнее мучаемое жаждой. Этот Андо - уставший, но живой, вовсе не был похож на того, кто недавно сидел в прокурорском кабинете: не был похож уверенным взлетом рук, спокойным блеском глаз, светлой розоватой кожей, только шелковый лоск рубашки роднил два образа. Напившись, он прошел мимо, протянув за собой выдохшийся запах раздавленных цветов, подошел к жене и, замерев, черно и печально, смотрел на нее, потом вдруг быстро наклонился и приложился к обнаженному виску холодным ветреным поцелуем. - Проснись, - попросил наблюдающий за супругами Ханамия. Было важно увидеть их встречу, поперечный срез связи, то, как они приветствуют друг друга, не чураются ли касаний, по-прежнему ли вплетен в их отношения орнамент нежности, и видят ли они сквозь тленную сутолоку жизни исконную красоту друг друга. Но Ёсикава лишь развела губы в слабой улыбке и, причмокнув, продолжила спать. Ханамия недовольно цыкнул, но настаивать было бесполезно. Андо же, неясно бормоча, вильнул всем телом и зашагал из гостиной, истаяв в коридорном сумраке. Ханамии не оставалось ничего, кроме как стереть спящую женщину с дивана, в какой-то мере заставив испытать смерть во второй раз, и отправиться вслед за Андо. Сразу за туалетным кубом, примыкая к крошечной гардеробной, разветвились две одинаковые двери. Ханамия отворил одну, ухватив цветистую розовую пыльцу на стенах и угол лоскутного покрывала в белой рамке кроватного изножья. - Гостевая? – отрешенным полушепотом спросил он у самого себя, прикрывая дверь. Оставив эту комнату на потом, Ханамия вошел в соседнюю, ту, что по логическому заключению, должна оказаться спальней. Спальня это и была, но ни на сантиметр пространства не супружеская. Невозможно было представить ни одну женщину, согласившуюся провести здесь хотя бы одну ночь. Идеальная пустотелость являлась чистейшим мебельным выражением Андо – ни одной лишней вещи, отсутствовали даже привычные слагаемые спальни. Маленький квадрат вмещал в себя длинную серую тумбу по всей стене, похожую на узкую взлетную площадку, с одинокой ребристой высоткой журналов, встроенный шкаф – желтые планки на строго вымеренном расстоянии заползают друг на друга – где, стало быть, Андо хранил все свои вещи. Единственное дозволение - инвалидного вида торшер, с будто изломанной тонкой ногой на двупалой лапе и подвешенным на шнур приплюснутым белым пятиугольником-абажуром, чем-то напоминающим инопланетный транспорт из научно-развлекательных передач. Кровати не было, но, раздвинув створку шкафа, Ханамия нашел на нижней полке сжавшийся футон с аккуратно подогнанными краями простыни. Окно голое, сейчас ярко-белое с иссиня-голубыми мазками разбегающегося неба, но вот ночью едва ли блуждающие по нему отсветы, пятнами вымарывающие черноту, помогут уютному, мирному сну. Вторая створка отъехала в сторону – явился скупой, но идеальный строй подвешенных костюмов, не самых лучших, как оказалось при ближнем осмотре, но ухоленных изумительной заботой. Ханамия задумчиво оглядел отмерянные придирчивой рукой отрезки между крюками вешалок, цветные острова на полках, нагнувшись, перебрал выстроенные внизу коробки с обувью. Андо была чужда роскошь, но ничто не могло помешать ему покинуть берега пугающей аккуратности, заставившей спеленать ношеную обувь папиросной бумагой и вложить каждую пару в их именную коробку. Любовь к порядку и жажда аскетизма, апатичность и одновременно холодная отстраненность закрывали Андо, не давали полностью влезть ему под кожу, посмотреть на его каждодневную жизнь его же глазами. Он не казался невинным и не казался безобидным, и чем больше открывалось о нем сведений, тем сложнее было приблизиться даже к середине этого человека. Закончив со шкафом, Ханамия обратился к журналам, - хладнокровно лишив тщательно выстроенную башенку большей части этажей, – все, без исключения, не раз читаны, все посвящены автомобильному делу, что разумно, оглядываясь на сферу работы, на обложках пучат глаза лакированные иностранцы, выставляют в лучшем свете свои задки, окунаясь, чаще всего, в романтичный закат. Ханамия в раздражении хлопнул по мягкой стопке и, не потрудившись, сложить журналы обратно, присел на корточки и начал выдвигать один за другим ящики. В некоторых было пусто, некоторые показывали неказистые внутренности, необходимые любому мужчине, но, опять же ничего существенного, только подтверждение общего впечатления. Ханамия вышел и оглянулся на первую дверь. - Отдельные спальни, – недоуменно сказал он тишине. Маякнула первопричина визита, и Ханамия в рассеянности встал в середине коридора – где искать бумажник? Андо держал его в руках, когда покидал офис. Неясно, как он добрался – на такси или подземкой, Ханамия склонялся к тому, что время потребовало именно машину. Заплатив, Андо поспешил домой. В чем он был одет? Рубашка и брюки, что были на Андо при задержании, напитались кровью и сейчас, скукоженные, лишенные в пакете воздуха, обретались где-то в застенках хранилища улик. Но, возможно, на Андо была верхняя одежда. Ханамия заозирался, но не увидел никакого подходящего шкафа. Тут перед глазами мелькнула дверь в гардероб, и вот уже в ней зажегся желтый свет, а рука тормошит одежду, нахально выворачивая карманы. Промах. Промах. Карманы удивительно пустые, хотя одежда еще хранит запах одеколона. Подвернулась, куртка, скорее даже ветровка, пальто, плащ. Пальцы ткнулись в гладкое, мягкое, в тугие покатые грани; секунда, шуршащая тканью, тянущее усилие, и шелковые силки освобождают искомый бумажник. Ханамия с нетерпением раскрыл его, алча увидеть нутро. Пальцы перебрали лиловеющие купюры, тихо хрустнула мелочь в отдельном худом кармашке, две банковские карты и несколько скидочных из популярных торговых центров. Больше ничего – бумажник был ожидаемо скуп, но неожиданно обыкновенен, ничего, что могло бы толкнуть человека, бросив все, помчаться домой, в нем не было. В горле разбух горький жар разочарования. Ошибка была нестрашной, ни на что не влияющей, но тошнотворно досадной, откатив на несколько шагов назад. Ханамия схлопнул края бумажника и вернул его плащу. Он направился было к оставшейся комнате – обители жертвы, открыл дверь, снова глотая цветочную яркость, но тут одиночное путешествие, увы, закончилось, по роковой прихоти времени в эту секунду Киеши добрался до квартиры и нажал кнопку звонка. Запыхавшийся, с разбуженными спешкой волосами, Киеши стоял в пройме входа, опираясь о дверную оправу. Его лицо пленяло волнением и настороженностью, идеальный узел на галстуке съехал набок, вызывая лихорадочный беспорядок воротника, и как завершающий штрих – беспечно обнажившаяся ключичная впадина блеснула в оперении влажного бисера, утвердив маленький чувственный триумф Ханамии. - Это весьма низко, Ханамия, - выдохнул Киеши. - У нас едва началось совещание. - Тогда тебе стоит благодарить меня тщательнее, - заметил тот, распахивая дверь. Киеши хмыкнул, но скорее по инерции - интерес к жилищу почти сразу изгнал Ханамию из его мыслей. Первые шаги и чуткий взгляд подтвердили, что он здесь впервые. Как животное, попавшее на чужую территорию, он прошел, как совсем недавно Ханамия, в гостиную, испытал ее долгим взглядом, потом оглянулся и рассеянно спросил: - Что ты успел осмотреть? Ханамия расплывчато пожал плечами. Киеши один на один с гостиной, уже пересыщенной вниманием его самого, заряжал любопытством, так и оставившим стоять в коридорном устье и наблюдать, как пускается в изыскательное плаванье новый гость. - А ты что хочешь найти? – в ответ елейно спросил Ханамия Киеши не отреагировал: он замер посреди комнаты, перед этим вернув ей разрушенную гармонию, - придвинул столик обратно к дивану, выровняв его край параллельно мягкому закругляющемуся отвесу, и будто потерял ко всему интерес, растворяясь в комнате, вбирая каждую мелочь, чтобы потом сделать на увиденном, осязаемом и додуманном выводы. Совпадут ли они с теми, что сделал Ханамия, – в чем-то наверняка, ведь пусть они и смотрели на реку с противоположных берегов, видели всю ту же подвижную, накатывающую саму на себя гладь. Это нутро с различным окаймлением продолжит сталкивать их, погружая во все более взбухающую стихию, сотрясая на всем протяжении общего дела, пока не выбросит на принадлежащий кому-то из них берег тело одного рядом с триумфальными следами другого. Взлет упоения – Киеши не заметил, как в следящих за ним зрачках раздался тяжелый вязкий огонь, он безотрывно смотрел на юлящих карпов, похожих на вытянутые оранжево-красные лепестки, толща под тяжелым зелено-белым кровом словно затягивала их, а вместе с ними и Киеши. Шуршали плавники, трущиеся о воду, Киеши оглянулся – шуршал шагами подошедший Ханамия, заинтересовавшийся неожиданно долгим его оцепенением. - Что тут? – деловито полюбопытствовал он, останавливаясь рядом. - Ничего… Киеши резво подался вперед и, приблизив голову, вгляделся в угол картины. - Восходить? – недоуменно спросил он. Ханамия наклонился вслед за ним. Внизу картины краснел иероглиф «Восходить». - «Ноги» и «бобы», - заметил Ханамия, изучая полупрозрачные тонкие линии, багрянцем затянувшие акварельную сизость. – Похоже, написано фломастером. Киеши кивнул. Тогда Ханамия, недолго думая, смочил палец слюной и потер боковую часть бобового прямоугольника и выпущенную из-под него вертикальную черту. Линии, как и ожидалось, срослись с красками намертво. Киеши выпрямился – на лице задумчивость. Потом он снова ускользнул прочь, теперь к окну, собирая в пучок тонкотелый тюль, а за ним рассматривая балкон. Оглянулся, молчаливо спрашивая, побывал ли там Ханамия, тот покачал головой, заинтригованный внезапной молчаливостью. - Ждал тебя, чтобы воспроизвести те самые события, - сказал он, так давя голосом на фразу «те самые», что Киеши невольно вздрогнул, но отказываться не стал. - Сначала я бы хотел осмотреть спальню, - вежливо попросил он. - Чью? – Ханамия выжидательно склонил голову набок и пояснил: - Они спали в разных комнатах, твой святой и его жертва. Киеши вызывающе зыркнул и молча прошел мимо. - Правая, - лениво подсказал Ханамия, когда тот притормозил перед двумя близнецами-дверьми. Тут же ушла вниз ручка. И снова унылая пустотелость, храм аскета, служащего порядку. День сеет ровный сероватый свет, в промежутке между стенами, меняя формы, заваливаются друг на друга облачные валы. Киеши крутанулся вокруг себя, осматриваясь в некотором удивлении. - Что это? – выдохнул он. - Я же говорил. Здесь комната Андо, - бросил Ханамия, присоседясь к торшеру. Киеши недоверчиво хмыкнул и, быстро подойдя к шкафу, вскрыл дверцу – обозревая то, что уже видел Ханамия. - Не таким его представлял, да? – насмешливо спросил Ханамия. - Немного. Киеши заиграл ящиками тумбы, но тоже не преуспел в интересных находках, от вида оконфуженных беспорядком журналов только кашлянул, но брать в руки не стал, обонял ядовитые джунгли, хотя у него они могли вызывать совсем другое впечатление. Удивительно, как одинаковы в последовательности были их действия, вероятно, рождающие и похожие мысли, но, к сожалению, положения это не уравнивало, ведь Киеши все равно было известно об Андо гораздо больше. Когда лоно квартиры отпустит их, когда они вынырнут в настоящее, то вынесут с собой те разрозненные отпечатки этого места, которые затем, после придирчивого осмысления, соберут в общую картину представления о нем, впаяют в движущую силу избранных линий обвинения и защиты и скрестят их в зале суда. - Андо, - убедительно сказал Ханамия, сложив руки на груди, - человек-подделка с весьма бездарной, как оказывается, оболочкой. - Ты так из-за комнаты решил? Ханамия выразительно глянул на него. - Андо-сан хороший человек, - не менее убедительно сказал Киеши. – Его привычки скорее подтверждают его чистоту. - Не слышал ничего глупее. - Он боготворил жену, она была его миром. - Ёсикава - посторонний для Андо человек, который в силу чувств, находился рядом с ним. Но мир сегодняшнего дня может стать противоположностью вчерашнего, ведь как день конечен, так и мир конечен. Тебе ли, мужу, лишившемуся жены, не знать этого. Однако вы не одинаковы, как бы ты вас ни соизмерял. Под оболочкой Андо скрывает все, что у него есть, а есть там немного, ты же открываешься, зная, что людям хватает твоих щедрот. Это легко делать, отделяя малое от многого, мне интересно, твоя жена сбежала, не сумев проникнуть глубже, или, наоборот, устрашась того, что все-таки увидела. Киеши сделал шаг, другой, их хватило, чтобы оказаться совсем близко, намеренно давя разницей в росте, и от ее небольшой величины было особенно тошнотворно. Голос же оставался приторно-спокойным. - Все никак не уймешься? – тихо спросил он. – Послушай, Ханамия, я понимаю твой интерес ко мне, твой пытливый ум просто не в силах справиться с таким лакомством, как мой развод и прения с руководством, но своими предположениями ты сам себя поедаешь. Сосредоточься на более важном. Бравировать уверенностью в своей правоте недостаточно, чтобы выиграть, а рассеивание в бессмысленные области тем более тебе в этом не поможет. - Ты не мог выразиться яснее, - хищно улыбнулся Ханамия, снова протягивая через тело тонкую звенящую струну возбуждения. – Только зачем? Ты ведь сам понимаешь, что твои предостережения как рыбные крючки с наживкой, - забросив их в воду, жди добычу да надейся, что она не пожрет тебя самого. Киеши утер лоб рукой, как если бы на нем был пот. - Я не настолько безответственен, - вдруг с чувственным откровением проговорил он. – Мне ли не знать остроту твоих зубов. Они сошлись, стерлись взглядами с разводами взаимной неуступчивости и с усилием воли их разняли, уходя за пределы спора. Киеши неловко кашлянул и, буркнув, что идет в оставшуюся комнату, вышел вон. Ханамия чертыхнулся, гася слабое послевкусие разочарования, зуд циркулировал в самой глубине тела, но лишившись топлива, уже скоро начал спадать. Ханамия опустился на пол, хотя это было неправильно, - нельзя было дарить Киеши преимущество что-то исследовать одному, тем более то, что сам Ханамия еще не видел. Бледная комната отразила внезапно накатившую опустошенность. Свет вобрал горячность дыхания. Раздражение вкручивалось в рассудок, досадно напоминая, что подобное разворачивание эмоций не что иное, как слабость, и поддаваться их искушению, более того, наслаждаться ими – верный способ самому наколоться на их растущую остроту. Ханамию передернуло – вывод внезапно совпал с предостережением Киеши, но уверенность, с которой тот говорил об этом, его бегло обнажившаяся прямота свидетельствовали о верности догадки, и победа здесь могла поспорить с победой в деле основном, поэтому Ханамия и не думал смещать риск, скорее он жаждал заполучить сдвоенный выигрыш. Предвкушение измяло вдох, и Ханамия, приходя в себя, отмахнулся от этих сладких проточных мыслей. Он оперся на руку, чтобы встать, - слишком выросла фора Киеши, - и тут увидел засунутую под тумбу обувную коробку. Все сведения, что успел Андо своими жизненными склонностями о себе рассказать, крикнули, что ее там быть не должно. Ханамия быстро подполз и, подцепив за крышку, подтянул коробку к себе – внутри кипа медицинских бланков. Стремительно оглянувшись на дверь, – замка не было, но снаружи благая тишина, - Ханамия подхватил все листы и, выпростав, стал проглядывать один за другим. Направления и результаты анализов, все из разных клиник, самые старые заключения были годовой давности, самые свежие отпечатаны с месяц назад, но на всех исследовалось только одно – детородная функция самого Андо. Ханамия начал сравнивать результаты – все в унисон заверяли, что репродуктивная система в норме, ни в одном не было ничего странного, но цепляла одержимость Андо в подобной проверке. Отложив несколько последних, Ханамия сунул остальные обратно. Выбранные листки спрятались в кармане. Коробка заехала под тумбу. Смиренно шлепнула дверь, потом еще одна – Ханамия вошел в спальню Ёсикавы. Вхождение туда было сродни погружению в прошлогодний мед. Комната отливала потертым темным блеском и тонула в медно-голубом бархате растущих по стенам цветов. В изголовье кровати стекал складками брошенный ночной халат, лишившийся владелицы, но, наверняка, в своем долгом забытьи этого еще не знающий. Все поверхности казались влажными, оцепеневшими в многодневной дреме. Ханамия объял атмосферу спальни и посмотрел на Киеши, лицезревшего меж распахнутых дверец узенького шкафа, стоявшего на изогнутых, будто артритных ножках, плотное оборчатое облако пыльных сливовых, сизых и зеленоватых тонов, империю нежных блуз, длинных кардиганов и летящих платьев. Внизу, словно вытянутые рюмки на высоких ножках, пестрели задники многочисленных туфель и у одной из стенок - горка из небольших сумочек, плененных гирляндами разноцветных ремешков и цепочек. Прикосновение женственности этого места было неимоверно отчетливым, живым, она проступала сквозь пластичность линий, эфирную легкость штор, обдувала ароматом бархатной пудры, окрашивала восприятие в нежные, мечтательные тона, но некие небрежность и густота портили идеальность будуарного шика. Ханамия подошел к тяжелому голубому комоду в царапинах по углам и с омерзением оглядел плеяду крошечных белокожих куколок с крупными, похожими на увитые цветами черные фасолины прическами. Гладкощекие лица хитро глядели запятыми глаз и одинаково хихикали провисшими мелкозубыми улыбками; кубышечные, облаченные в белые кимоно тела затянулись в бугристое мелководье из длинной жемчужной нити бус, будто девочки своей черно-белой стайкой решили искупаться, но внезапные гости застали их врасплох. Подошел Киеши. Куклы и у него вызвали любопытство. - Коллекционные, - со знанием дела заметил он. Ханамия не ответил. Один за другим он начал подцеплять маленькие, похожие на кнопки ручки ящиков и заглядывать внутрь, вылавливая взглядом множественные наслоения баночек, тюбиков и плоские возвышенности колготных пачек. - Женщина от макушки до пят, - сделал вывод Ханамия, закрывая последний ящик. – У них нет ничего общего с Андо. - Как будто это имеет значение, - заметил Киеши. - Это имеет значение. Бросив фразу, Ханамия пошел к выходу. С квартирой было все понятно, хотелось бежать отсюда и начать разбираться с найденными справками. Но еще оставался балкон. Под ладони скользнула шероховатая планка – навершие бортика, Ханамия оперся об него спиной, ощущая хождение ветра по лопаткам. От вздувшихся волос, щекотавших затылок, и водящего по щеке солнечного луча, вырвавшегося из-под раскручивающихся облаков, зазнобило тело, как и от контраста близкой стены дома, разделенной надвое вышедшим Киеши, и безграничной пустоты позади, распоротой на фигурные куски городской архитектурой. С появлением второго человека чувство тесноты балкона усилилось, одновременно, будто раздвинулась ширь за спиной. Борт давил на поясницу, стоявшей на его месте Ёсикаве он пришелся сантиметров, верно, на пятнадцать выше, перевалиться случайно было невозможно, только от сильного, неожиданного, толчка. Ханамия следил за лицом Киеши – понял ли тот. Хмурые брови и перебегающий от сереющего через дорогу балкона Танабэ-сана до груди Ханамии взгляд подтвердили, что выводы схожи и несчастный случай не доказать. Ханамия зажмурился, отдаваясь рябящему головокружению, когтистым гребням лихорадки, причесывающим его хребет, язык смел с неба пленку задора, комом покатившегося в глубину горла, чтобы там, под ребрами, раствориться жарким ликованием. Но вот порыв прошел, Ханамия открыл глаза и вздрогнул от натянутого взгляда, которым в молчании обходил его Киеши. - Твоя реакция весьма красноречива, хотя и несколько преждевременна, - кашлянув, сразу пояснил тот, прекращая разглядывание, и добавил, складывая руки на груди и прислоняясь к стене: - Ты по-прежнему не стесняешься эмоций и при всей своей силе удивительно открыто позволяешь себе проявлять слабость. - И что? Как ты этим воспользуешься? – насмешливо спросил Ханамия. – Начнешь душить удавкой бесстрастности во время слушаний? Поиграешь на моем честолюбии? Или попытаешься ввернуть мой характер против меня? Попробуй и ты, Киеши, за подобными трепыханиями всегда забавно наблюдать. - На заседании мне не будет до тебя дела, - отрезал Киеши. – Уверен, твоя спесивость проявится и без моего участия. И собью ее тоже не лично я, как когда-то, Ханамия, когда мы научили тебя проигрывать. Ханамия расхохотался. - Страх проигрыша? Неужели ты еще веришь в его действенность? Проигрыш того, кто надел прокурорский значок, - это всего лишь сторона работы, он вписывается в документы и забывается, едва подтягиваешь к себе другое дело. - Я не говорю о статистике, - оборвал его Киеши. – Я говорю о тебе. Ты будешь выдирать победу, не желая проиграть именно мне. Это личное, личное между нами. Оборванное временем и сцепленное новой встречей. Я вижу, как ты предвкушаешь растоптать меня. И дело здесь не в вине Андо-сане, дело во мне. Ханамия задержал дыхание, слова Киеши полопались у него в голове, растеклись по крови, щекоча вены. От нежданного нахальства застрекотало сердце, снова утвердив верность избранного риска. - Дело в Андо, - вкрадчиво сказал он, - но и ты отхватил изрядную долю моего азарта, хотя вовсе не из-за прошлого. Теперь, побывав здесь, на месте преступления, я вижу, как зашатались под тобой мостки, тебе придется стереть язык до основания, чтобы убедить судей в несчастном случае. Киеши хмыкнул. - Под тобой они тоже зашатались. Убийство тебе не доказать. По-прежнему все, что у тебя есть, - личное, ничем не подкрепленное убеждение. - У меня есть время его подкрепить, - с вызовом сказал Ханамия. – Попробуй, толкни меня. Даже учитывая мой рост, мне не удастся упасть, если только ты не захочешь этого специально. Достаточно будет провести следственный эксперимент, чтобы доказать это. - Свидетель не видел борьбы, - покачав головой, возразил Киеши. – Ёсикава-сан упала, едва Андо-сан подошел к ней. Твои выводы противоречат твоим желаниям. Но можешь и дальше маниакально упирать на убийство, этим ты только облегчаешь мне задачу. - Ты, - вдруг пронзительно сказал Ханамия, - увидев, что за человек Андо, поняв, что он что-то скрывает, убедившись, что его отношения с Ёсикавой были весьма странными, - неужели до сих пор не допускаешь его вины? Не как адвокат, которых призывают уверовать в невиновность клиентов ради гонорара, но как человек. Ты не можешь не допускать этого, абсурдно не замечать деталей, формирующих психологический портрет человека. - Эти детали могут не иметь к трагедии никакого отношения. А что до отношения Андо-сана к жене – оно, и правда, не укладывалось в нормальное понимание, но вовсе не по той причине, что ты думаешь. Киеши подошел к борту, встал рядом. Согнувшись, он уложил локти на вершину и с прищуром глянул на Ханамию. - В нашу первую встречу, еще до моего развода, Андо-сан говорил об этом. Признаться, я счел его в некой степени безумцем, но потом, когда моя жена ушла, не раз примерял его видение брака на себя. Его убеждения были абсолютны, он не видел условностей и правил, без которых мы оказываемся вне общества. - И? Что же он сказал? – хрипло спросил Ханамия. - Прежде всего, он снова извинился за столкновение у бара. Его неловкость и начала знакомство в тот весьма скучный вечер… Неуклюжий разворот плеча, и локоть под пиджачным рукавом врезался в ребро. Киеши охнул, и рядом не менее потрясенно выдохнул в голос мужчина, пятерней спасая зажатый в другой ладони стакан с опасно плеснувшейся темной жидкостью. Мужчина забормотал извинения и бочком извернулся среди новоприбывших охотников до крепких напитков в пику тем, кто умиротворенно посасывал щедро раздаваемое и не менее щедро кислящее шампанское. Киеши подходил к бару уже третий раз, изнемогая от усталости, безынтересных ему разговоров, обилия внимания к нему как к супругу одной из двух виновников торжества. В следующий раз скука вечера двух неприкаянных гостей свела позднее, когда Киеши, уже не таясь, поглядывал то на часы, то на кочующую на волне разговоров жену, не замечающую его отчаянных взглядов. - Ваше лицо слишком сильно выдает вас, - послышалось справа, и Киеши, повернувшись, узрел недавнего возмутителя реберного спокойствия. - Слишком затянули они празднование, - отозвался он. - Не можете уйти из-за жены, судя по сему. Вы постоянно смотрите на ту женщину взглядом мужа, - пояснил мужчина, заметив удивление Киеши. – А я здесь из-за друга, но тоже, кажется, не скоро добьюсь его внимания, - он замолк, глядя туда, где под блеском люстр бурлило деловитое веселье. - Я Андо Даичи, - вдруг спохватился мужчина и протянул руку, - иногда фирма, где я работаю, пользуется аудиторскими услугами этой компании, поэтому и с вашей супругой я знаком. Киеши ответил рукопожатием. Тоже представился. - Мы на многое соглашаемся ради любимых, - заметил Андо. – Хоть вы и шли запивать скуку алкоголем уже тогда, до сих пор ждете супругу. Как вы, кстати? Нормально? Простите за неловкость, хорошо, что не пролил на вас. Киеши попросил не беспокоиться. - Не уверен, что оно этого стоит, многие ее собеседники и двух слов связать не могут. - Так и есть, но ее положение обязывает относиться к ним как к трезвым. Не думайте, что ваша супруга в восторге от этого. - Вы словно защищаете ее от моих недобрых мыслей. - Нет, нет, – замахал рукой Андо. – Но я тоже женат, и должен сказать, что, несмотря на непохожесть характеров, многие механизмы у женщин одинаковы, впрочем, то же самое справедливо и для нас, мужчин, - закономерности поведения, формирующие русло, по которому мы потом плывем. Глядя на супругу сейчас, вы видите бессмысленность нахождения здесь, обязательный недосып завтра, трату вашего личного времени, которое вы могли бы провести гораздо приятнее, в одиночестве или вместе с ней, женой. Я же со стороны вижу усталую женщину, вынужденную улыбаться, говорить, думать и весь вечер ходить на высоченных каблуках, как того требует этикет. - Как видите, я не чужд ее страданиям, - сказал Киеши, - поэтому и стою здесь покорно, поглощая виски и разговаривая с вами. - Похоже, вы воспринимаете это как подвиг. - Я воспринимаю это как очередной взнос в брачные отношения и думаю, со временем и я, и моя жена сможем составить целый каталог смиренностей и уступок, порожденных нашим браком. - Вероятно, когда вы после свадьбы вынуждены окружить себя жизнью другого, - так и есть. Но стоит поменять их, отдав свою и впитав другую, подобные сожаления перестают существовать. Для кого-то это неприемлемо – растереть свою личность по другой, потеряв тем самым определенность, а за ней и уверенность, но подобное надевание чужого мира может дать невероятный результат. - Вы намекаете на самоотречение? - В некотором смысле, - кивнул Андо. – Несколько лет супружества позволили мне в конце концов сознательно отказаться от себя и получить настоящую свободу, не обращая внимания на мелочи, например, я не жду страсти, поклонения, заботы. Я даже не задумываюсь, проявляет ли их моя супруга, хотя сама она получает их в полной мере. Это дает возможность насытить ее эйфорией жизни, постоянным состоянием счастья… - Это весьма эгоистично с его стороны, - сказал Ханамия, - заставлять жену быть вечно счастливой – это моральный садизм. Бесконечная боль, бесконечная травля имеют оборотную сторону, не менее страшную, чем они сами. Я говорю об оргазме и счастье. Их главная сила в краткости, тогда есть смысл их желать, ими наслаждаться, они лекарство от обыденности, но в постоянстве превращаются в яд. Если Андо экспериментировал подобным с Ёсикавой, ее стоит только пожалеть. - Не думаю, что он заставлял ее быть счастливой, скорее, создавал условия, чтобы она не чувствовала себя несчастной. Я спросил его… Киеши спросил Андо с удивлением, усиленным действием алкоголя: - Ну а вы сами? Что получаете, ведя такую жизнь? - Мое счастье абсолютно. Я влил кровь в наш брак, запустил его сердце, я одновременно творец и раб, создающий из слабости силу. Однако я вижу, это не те устои, к которым вы привыкли. - Всегда думал, что, как только проходит эйфория влюбленности, семья становится поприщем постоянных битв, где каждый строит государство имени своих принципов и ожиданий. - Ну, - рассмеялся Андо, - эту истину не опровергнуть, можно только заставить бесконечно длиться эйфорию. - Проповедованием беззаветной любви? - Собственноручно создавая рай. Ханамия фыркнул. - Теория, которой придерживается Андо, утопична. И потому что исходит из эгоистичных мотивов, и потому что не берет во внимание изменение личности другого человека. Все мы меняемся. Можно просчитать личность сегодня, но не всегда. Запирая себя в служении, он забыл, что через кожу ласково поглаживающих рук однажды могут пробиться и шипы, и тогда творец превратится в демона, а раб – в палача. - Ханамия… Тот выставил руку, призывая молчать. - Я наслушался подобных историй за годы службы. Люди часто оправдывают преступления чем-то подобным. Один верит в высшую цель, другой – в предназначение, даже если первому всего лишь не за что было купить очередную дозу, а второй желал избавить от тяжелой жизни проститутку. Такие порождения разума, к каким склонен и Андо, призваны умалить недостатки, провинности и дряблость характера, но при всей своей притягательности обладают бумажной хрупкостью, и иногда достаточно даже мысли о пламени, чтобы спалить чью-то годами выдумываемую теорию идеального существования, - Ханамия перевел дыхание, - в любом случае, на словах Андо глупо выстраивать убежденность в его невиновности. - Тогда мои мысли были схожи с твоими, - согласился Киеши, - Андо-сан виделся мне фанатиком, распростертым у ног жены. Изменить себе ради другого, стоит ли моя жена этого, подумал я. Он словно прочел мои мысли. - Примеряете на себя мою шкуру, Киеши-сан? - полюбопытствовал Андо. – Вряд ли она вам понравится, скорее, вызовет здоровое возмущение. - Так и есть, - ответил Киеши, содрогаясь. – При всей своей нежности к жене, я не представляю подобной жертвенности. - Поэтому и не представляете, что воспринимаете это как жертвенность. Это условности, без которых мы кажемся себе неприспособленными к жизни. Все новое проходит через нашего внутреннего стража, разделяясь на плохое и хорошее, белое и черное, приемлемое или недозволенное. Даже любовь подвергается анализу. Вопреки или за что-то – размышляете вы, и ответ обычно зависит от длительности отношений, в первом случае, жертва отдается с радостью, во втором, стиснув зубы. Вы, может, сейчас находитесь посередине, но конец неизбежно доберется и до вас. - Если оставлю без внимания вашу теорию? - Если не перестанете с таким раздражением смотреть на вашу жену. И это не моя теория, это моя жизнь, Киеши-сан. Я, конечно, ее вам не навязываю, просто мне хотелось бы, чтобы вы и ваша уважаемая супруга не узнали горечи расставания. - Почему ты развелся? - в упор спросил Ханамия, едва Киеши закончил говорить. Тот моргнул изумленно и вдруг рассмеялся. - Вовсе не из-за Андо-сана, - сказал он. – У меня даже не было времени поэкспериментировать с его взглядами. Решение о разводе было принято уже через два месяца после этого разговора и к нему не имело отношения. И тебя, Ханамия, это тоже не касается, - мягко закончил он. Ханамия чертыхнулся, но Киеши предпочел не заметить. - Я не раз думал об услышанном, - проговорил он, распрямляясь. – Возможно, пришел я к выводу, это именно то, что называется быть единым целым. Только так можно не думать о своем вкладе в отношения, не воспринимать себя как жертву, а просто растворить человека в себе и самому раствориться в нем. - Если тебя спасают подобные оправдания, можешь так думать. Я же скажу тебе одно - у Андо была причина, чтобы жить по таким убеждениям. Безусловная любовь, о которой он так гладко пел, не работает, когда речь идет о мужчине и женщине, не связанных родством. Брать свое – нормально, существовать вместе только частично – нормально. Да, на этом рай не построишь, но зато и наручники на тебя не наденут. Ханамия оттолкнулся от борта. - Уходим. И так много времени зря потратили. Когда спустились, Ханамия сунул руки в карманы ветровки и пошел вдоль улицы, не оглядываясь и не проверяя, что будет делать Киеши. Бумаги в кармане брюк не давали покоя. Он оглядел окрестности, ища, где можно приземлиться, но ничего радующего глаз не наблюдалось. Нетерпеливое ругательство сквозь сжатые губы потонуло в уличном шуме. Зализанное облаками солнце вновь напомнило о себе, жаля затылок и возбуждая жажду, оставив в покое лишь на несколько секунд, проигрывая тяжелому полотну пешеходного моста. На другой стороне в солнечном свете сверкнула белым вывеска китайского ресторана, и Ханамия вдруг споро развернулся и, поднявшись по мосту, направился туда. Единственный на все заведение официант – паренек в темно-коричневой длинной блузе с воротником-стойкой и черных брюках – поприветствовал его на китайском. Ханамия кивнул, оглядев непритязательный зальчик. В это, дневное, время больше желающих отобедать здесь не было. Пока вели к столу, дал знать о себе голод: слишком сильным был здесь дух бадьяна и перца. Стол предложили у окна, занавешенного бамбуковыми жалюзи, больше похожими на циновки. Поднесенный бесцветный чай Ханамия выпил, едва цилиндрическая чашка коснулась стола, и сразу попросил налить снова, а еще воду. Официант с понятливой снисходительностью улыбнулся, но Ханамия уже вытаскивал бумаги, потеряв интерес ко всему, что не относилось к полупрозрачным тонким шуршащим листкам. Не успел разложить их по давности, как сверху раздалось. - Прошу меню. Паренек говорил с легким акцентом и чертами лица: широким носом, большими глазами, мягкими скулами и темной кожей, походил на выходца с китайского юга. Ханамия раскрыл потрепанную папку со смешливой обезьянкой над над круглыми золотыми клубами облачков. Здесь специализировались на шэньсийской кухне. Ханамия под вежливым взглядом официанта побежал по страничной лестнице блюд, для удобства повторенной на японском, хотя смысл того, что предлагается, в обоих случаях был ему понятен. Он выбрал большую круглую лепешку, на фото разрезанную пополам, и уложили внутрь аппетитные коричневые кусочки мяса и зелень, залив глянцевым соусом, рассудив, что она достаточно питательна и быстра в приготовлении. - Жоу дзя мо, - кивнул официант, - известная сианьская закуска, вы хорошо выбрали. - Неужели, - откликнулся Ханамия, возвращая меню, - тогда быстрей, пожалуйста. А сам уже зашелестел справками, внимательно изучая результаты и не забывая просматривать названия клиник с адресами и телефонами. Заказ принесли быстро, интуиция не подвела. Ханамия жадно вгрызся в горячую булку, и сразу по подбородку потек густой сок. Было остро и чуть сладковато, а еще пряно и до невозможности мягко. Еда проваливалась в желудок, кажущийся бездонным, и закончилась, кажется, уже с пятым укусом. Прошло не более трех минут. Ханамия вытер залитые соком пальцы и вытащил телефон. - Повторить? – спросил над ухом довольный официант. Ханамия нетерпеливо дернул рукой и попросил счет, уже набирая номер клиники, где в последний раз делал анализы Андо. - Фунаи Хинёки Клиник. Чем могу помочь? – ласково спросил девичий голос. - Доктор Фунаи сегодня принимает? – спросил Ханамия после приветствия. - Вы наш клиент? Могу я услышать ваше имя? – еще ласковее спросила девушка. - Андо Даичи, - солгал Ханамия. - Подождите, пожалуйста. Ханамия слушал тихое дыхание и спорящий с ним быстрый клекот клавиш. - Да, я вас нашла, по какому вопросу вы к доктору, Андо-сан? Ханамия снова солгал, теперь про необходимость новой консультации, и попросил принять его сегодня. - На сегодня у доктора расписание заполнено, но я могу записать вас… - она помедлила, на следующий вторник. Ханамия отключился. Он расплатился и, собрав в охапку разложенный по столу справки, немедля отправился в клинику. Она располагалась здесь же, в Адати. Отдельно стоящее приземистое бежево-серое здание с изъяном в виде карликового второго этажа и площадкой для машин перед входом и невысокими зелеными туями в качестве украшений. Невысокое узкое лиственное дерево непонятной породы рядом с ними уже сбросило листву, сразу с известным добродушием вписав себя в окружающий увялый пейзаж. Ханамия перемахнул через низенькие ступеньки и отворил стеклянную дверь. Девушка, несомненно та самая, что отвечала по телефону, стояла за белоснежной стойкой. Белым в этой клинике было все: убранство приемной, чета развалистых кожаных кресел, глянцевый пол с постоянно шевелящимися тенями ходящих, униформа сотрудников. Ханамия подошел к стойке и улыбнулся, судя по иероглифам на бейдже, Ариме-сан, по возрасту еще не вышедшей из студенчества. Шапочка, напрочь скрывающая волосы, хотя рыжеватый пушок на висках все же сообщил об их цвете, качнулась, удлиненные темные глаза воззрились на посетителя, секретарь ясно улыбнулась и поприветствовала нового посетителя. - Я к доктору Фунаи, - кратко сказал Ханамия и выложил на стол удостоверение. К его удивлению девушка не впала ни в смятение, ни в страх. Внимательно изучила карточку и, взглянув исподлобья, строго сказала: - Это вы недавно звонили и назвались именем нашего клиента. Ханамия кивнул, хоть она и не спрашивала. - Служите справедливости, а сами лжете, - получил он в укор, но не смутился. - Одно другому не мешает. Ханамия обвил Ариму-сан улыбкой и поинтересовался, куда ему идти. - Доктор занят, как я и сказала по телефону, - припечатала та. - Сейчас ведет прием. Вам, прокурор-сан, придется подождать, – взмах руки. - Занимайте любое из кресел. Ханамия хмыкнул и, смахнув со стола документ, устроился в ближнем к кулеру с водой. Он сразу набрал стаканчик и выхлебал его. Жажда все не отпускала. Зато сразу засвербел затылок, сытость отяжелила конечности, прошлась по спине мягкая щекотка. Ханамия выпрямил ноги и, сложив на животе руки, начал наблюдать за девушкой, методично заполняющей карты клиентов. Изредка их сдвоенный покой нарушали врачи, провожающие пациентов или просто переходящие из одного кабинета в другой. Интерес Арима-сан, конечно, заметила, отчего щека покрылась испариной румянца, а носик стал все чаще морщиться. Рука ее мелко подрагивала, а вот ног, к сожалению, видно не было. Ханамия сильнее сжал сцепленные пальцы. Вечером обязательно стоит наведаться в какой-нибудь бар, если уж от разглядывания студентки он готов к визуальной мастурбации, точно нельзя больше отговариваться усталостью, тело уже начало малодушно мстить. Впрочем, и эротичности медицинской формы противостоять невозможно. - Расскажите мне о докторе Фунаи, - хрипловато сказал Ханамия, рассудив, что за разговором меньше мыслей останется на бесполезный блуд. - Сенсей - профессор, - наставительно отозвалась девушка. Потом приемную огласил звонок, и она долго подбирала постоянному клиенту удобное для того время приема. Ханамия лениво разглядывал ее грудь. - В какой области он профессор? – продолжил Ханамия, едва время наконец назначили и умолкшая трубка легла на стол. - В области андрологии. - Как вы поняли, что я вам солгал? Она иронично глянула в сторону кресел. - По голосу. - Андо Даичи вы помните? - Только по имени. Ханамия замолчал, следующий вопрос задала сама Арима-сан. - Он что-то натворил, этот Андо-сан? Раз уж сам прокурор явился по его душу. Ханамия уловил нарочитую небрежность в тоне и смешливо вскинул брови. - Не вы ли упомянули, что мы боремся за справедливость? Прибирать к рукам души преступников не в моей компетенции. Не путайте меня с адвокатами. - Сейчас вы играете словами, прекрасно понимая, что я имела в виду, - остро сказала Арима-сан и тут же смягчила тон. – Можете не говорить, если вам запрещено, просто впервые вижу прокурора так, - она споткнулась о слово, – близко. - Вас увлекает моя профессия? – Ханамия сознательно перенял ее тон. – По совпадению, меня ваша тоже волнует. Но Арима-сан от его слов сразу посуровела и, отвернувшись, начала сортировать бумаги по папкам. Ханамию обуяла тоска, можно было догадаться, как девушка, подрабатывающая в клинике, которую каждый день наводняют дефективные мужчины, будет реагировать на флирт. И все же он не отпустил ее, продолжая следить за каждым движением, намеренно не отрывая взгляда от ее губ, когда она то и дело говорила по телефону. Ухмыляясь уголком рта, Ханамия вбирал ее скованность и досаду на то, что не может дать ему отпор, а вынуждена прогибаться под властью, данной ему государством и к ней прямого отношения, в общем-то, не имеющей. Ханамия замечал, как девушка постоянно косится на часы. Когда из глубины клиники вышел неприметного роста и возраста посетитель, Арима-сан стремительно повернулась к Ханамии и мазнула приглашающе рукой. Путь был свободен. В темно-сером кабинете, призванным подчеркнуть интимность проблем, которые обсуждают здесь пациенты, белым пятном восседал профессор Фунаи. Ханамия вскинул руку с удостоверением, краем глаза отмечая, что сидит профессор в инвалидном кресле, но тот не пошевелился, мазнул взглядом и только. Он был схож как лицом, так и телом, с усохшим от старости и тяжкой жизни волом. На вытянутом впалом лице громоздился плоский, словно растянутый нос, скошенные, убранные под морщины, глаза изучали гостя, волосы, разделенные прямым пробором ровно посередине, были усердно приглажены к черепу, создавая эффект черной глянцевой лысины. Ханамия выложил листок и придвинул его к доктору. Тот изучил, не поднимая со стола. - Вы не согласны с заключением? Старческая сиплость ржавой металлической щеткой проехалась по ушам. Ханамия сел в кресло напротив. В этом разговоре любого рода флирт был отброшен за ненадобностью. - Андо Даичи под следствием, и ему грозит срок. Доктор едва заметно дернул плечами. Он об этом не знал. - Это имеет отношение к нашей клинике? Постановка вопроса вмиг поменяла избранное Ханамией русло разговора. - Зависит от вашей уступчивости. Слова, намеренно произнесенные с неким скверным душком, заставили профессора вздрогнуть еще раз. Он взбил пальцами скругленный подлокотник кресла, неприятный взгляд взъерошил Ханамию, горло над бордовым узлом галстука напряглось, размалывая себя звуками. - Анализы пациента говорят сами за себя, не вижу, чем еще могу помочь служителю закона, не нарушая сам закон. - Я вам помогу, - вежливо сказал Ханамия. – Для начала, расскажите о самом пациенте. - Посмотрите на дату, господин прокурор. Ежедневно я принимаю до десяти пациентов, которым должен помочь, запоминать их самих в обязанности не входит. - Разумеется, я понимаю, - кивнул Ханамия, - я тоже не обязан запоминать лица своих «пациентов», приведенных на допрос. И все же в памяти они остаются, и лица, и впечатления, с ними связанные. Профессиональная привычка, знаете ли, никогда не знаешь, когда пригодится то или иное воспоминание. Люди всегда показывают больше, чем говорят, достаточно научиться их читать, чтобы потом всегда знать, пусть и скрываемые, но неизбежные бреши в оболочке. - У меня такой привычки нет, - сердито заметил доктор. - Если я свяжу дело Андо Даичи с анализами, полученными в вашей клинике, вы будете проходить свидетелем. Не имея достоверных сведений, я могу опираться только на собственные выводы, на данный момент они таковы, что Андо Даичи мечтал о ребенке и, вероятно, после посещения вашей клиники совершил преступление. - Чушь какая! – воскликнул доктор. – Вы не докажете эту связь, ее просто нет. Ваши слова сотрясание воздуха, не больше. - Но на репутации клиники это отразится должным образом, - с удовольствием продолжал Ханамия. - Мы, мужчины, мнительны. Доктор, лечащий преступников, вряд ли вызовет у пациентов доверие. Тем более у пациентов с такой деликатной проблемой. - Я не лечил его, репродуктивная система этого пациента была здорова, что он от меня и услышал. Вот, - доктор швырнул листок на другой конец стола. – Все же написано. - Могу я утверждать, что вы его все-таки вспомнили? - Пациент был обычным. Никаких сбоев не было, хоть он отказывался в это верить, потому что его жена все никак не могла забеременеть. Я посоветовал отправить на анализы ее саму. В голове Ханамии черной лентой пронеслось упоминание об абортах в протоколе вскрытия. - И как он отреагировал? - Сказал, что у нее все в порядке, и проблема может быть только в нем. - Вы спросили, как долго он пытается зачать ребенка? - Это закрытая информация. - Вы и так уже нарушили закон, - любезно сказал Ханамия. – Давайте сейчас уже не будем лицемерить о врачебной тайне. Доктор пожевал губами. - Это все, что вам надо? Ханамия подтвердил. - Мне надо свериться с картой. Ханамия приказал распечатать ее, но Фунаи решительно отказался. Он дернул себя к монитору, расцветившему мертвенным светом старческие провисающие наплывы на лице. Через полминуты сказал: - Около трех лет. Ханамия поднялся. - Теперь вы не будете привлекать меня в качестве свидетеля? - Отчего же, - обернулся Ханамия, - судебное делопроизводство не терпит избранников. Если понадобится, я сам прикачу вас в зал суда. Часы показали скорое окончание рабочего дня, поэтому, выйдя из клиники, Ханамия не спеша направился по тенистым скрученным улочкам, связанным между собой шумными транспортными швами, вместе составляя безграничное лоскутное полотно мегаполиса. Осень играла. Ходы ее были неприметны, но упорны, она просачивалась во владения лета и питалась его соками, игнорировала редкие свои промахи, и так выигрывала еще незаконченную битву, мало-помалу заполняя собой кочующие один за другим дни. Многие краски, разбавляющие алебастровые катакомбы спальных районов, вымылись, многие были заменены, обернувшись под размашистыми мазками сухопарой руки в рябую желтизну и редкие, соскальзывающие с заборов, красноватые водопады. Перечный от сухости воздух дразнил ноздри, нырял под усталые зачесанные назад волосы, постепенно возвращая их в предназначенное природой состояние. Изможденная за день голова продолжала гореть мыслями, напряжение, рожденное от избытка полученной сегодня информации, замещало усталость тела, изнанка висков гудела от ощущения все приближающегося вала; толчок, давший ему рождение, уже случился, и теперь вал рос, рос и катился к берегу; интуиция хохотала, упиваясь его неизбежностью, предвкушала мощь, что раздробит сомнения и конкурентов. Его нельзя было ждать на берегу, но надо встретить там, где с его мощью еще можно совладать, только тогда он вынесет справившегося на вершине гребня и станет твердью под ногами, инициируя новый этап и вдавливая обстоятельства в канву именно его изысканий. Воздух сменился вакуумом и гулом вагона, далекие механические голоса называли станции, в поясницу вжимался чей-то локоть, пахло мясом и жареными яйцами, а потом выдохшимися духами и пластиком. Вернулся воздух, тяжелое сизое небо нагоняло скорую ночь, в снопах гуляющих огней наплывали табло с цифрами, одними, другими, вот засветились знакомые, нужные, и раскрылись двери автобуса. Внутри кое-кто присел, но Ханамия остался стоять, оглядывая пустые лица пассажиров и группку обросших длинными желтыми волосами и металлом подростков в конце салона, слишком широко открывавших рты, чтобы счесть их разговоры и смех благопристойными для общественного места, а за окнами потянулись вечерние людские наплывы. Он пришел в себя, когда ванна, глубокая и переливающаяся глянцевой чистотой, набиралась водой. Ханамия, еще некоторое время спеленатый ступором, блуждал взглядом по сине-зеленой бурлящей поверхности, но вскоре соблазн пересилил, заставив скинуть всю одежду. Усевшись на стульчик, Ханамия налил на мочалку гель и принялся тереть кожу. Образы на сетчатках глаз переслаивались, обретали четкость, схватывались эмоциями и вновь чахли под натиском других. Под мочалку попали плечи и предплечья, сразу затянувшиеся толстой пеной. Ханамия мысленно вернулся в комнату Ёсикавы, он погладил пухлое одеяло, ухватил шелковый халат, мгновенно сменивший прохладу на человеческое тепло. Женские вещи перемежались с откровенно детскими, будто часть женщины жила по-взрослому, замужнему, а другая продолжала оставаться ребенком. Эта часть не смогла лишиться кукол, только сменила их на коллекционных, покупала платья с рюшами и бантами, хранила яркие ручки с упитанными большеглазыми зайцами среди скучных кожаных записных книжек и, судя по всему, не могла решиться на ребенка. Он был удивлен, обнаружив эти сведения в протоколе вскрытия, - Ёсикава Кийоко не была похожа на женщину, способную убивать. Пришлось переговорить с патологоанатомом и услышать от того подтверждение. Их было не меньше двух, но точное число медик сказать не мог. Могла ли Ёсикава бояться? Бояться настолько, что делала аборты лишь бы не переплетать свою жизнь с ответственностью? Какой страх сильнее: тот, что усаживает в кресло и лишает материнства, или страх снова испытать ощущения, когда из тебя вычищают новую жизнь? Вероятно, она привыкла, вероятно, лгала мужу, ведь тогда бы он не делал столько анализов. Ханамия намылил грудь, отчего соски сразу затвердели, отдавшись эхом возбуждения в пояснице. Если в тот день он вдруг узнал об этом, могла ли правда об абортах сбросить его в жерло безумия? Губка замерла и снова ритмично зашуршала. Или, может, дело не в инфантильности, что если ли в отношениях супругов присутствовал третий? Тогда решения Ёсикавы не иметь детей тоже объяснимы. Неизвестно, когда ласкающая рука выпустит шипы. Ханамия протянул трущие движения от бедер до лодыжек, испещренных тонкими извилистыми черточками волосков, одновременно вклинивая между супругами вероятного любовника, примеряя его так и эдак, но не припоминая ни одного возможного следа этой стороны жизни жертвы. Слишком умна, чтобы попасться? Дрожащая тень скрыла лицо жертвы, лишая ее чистоты, но тут же опала, возвращая свет глазам, а губам лукавый изгиб. Женщина, которой муж предписал быть счастливой, ежедневно принимающая ванны супружеской любви, жила в клетке из бриллиантовой обыденности, разбившейся о ноябрьский асфальт. Сведения о жертве были слишком скудны, чтобы делать точные выводы, завтра стоит восполнить пробелы. Завтра Хагивара-сан ждет от него завершения дела. Ханамия вымыл стопы и принялся за пах. Рука привычно скользила по коже, но потом начала замедляться, все больше и больше, пока совсем не остановилась. Мысль опасна, иногда она длится доли секунды, но имеет необратимые последствия до самой смерти; мысль – тот внутренний бог, что за мгновение обращает русло отношения в сторону, совершенно оторванную от жизни до; мысль – крючок, и если попадешь на него, рано или поздно будешь выдернут в смертельную среду. Женщина с вздернутыми бровями и глазами актера театра кабуки, живущая в бумажнике Киеши, поселилась в мыслях Ханамии с тех пор, как Киеши обозначил ее роль в своей жизни; виденная мельком она стала все глубже нанизывать воображение на острие своей неведомой личности. Без имени, тела, голоса, характера, эмоций, привычек и профессии она позволяла делать с собой все, что заблагорассудится, создавать с нуля. Он представлял, ее то хрупкой, то рослой, под стать самому Киеши, заставил их познакомиться в метро, а потом на вечеринке у общего знакомого, быстро уложил в постель, но тут же развел, обнаружив, как собственное тело реагирует на подобные заигрывания с чужой страстью. Волосы от влаги прилипли ко лбу и неприятно терлись о шею, словно там ползали мокрые теплые змеи. Ханамия сильно щелкнул напрягшийся член по головке, зашипев от боли, но использовать образ Киеши для самоудовлетворения все равно что по собственной воле обернуться самопрезрением. Ханамия облился жарким водопадом, избавляясь от мыла, и залез в ванну, с трудом вдыхая переполненный паром воздух. Тело потеряло тяжесть, а голова часть мыслей, но самые никчемные по иронии остались. Ханамия с ленцой снова начал выстраивать образ, примеряя к Киеши, но вдруг оказалось, что знания о нем тоже скудны. От открытия, что на сцене воображения только один актер покоряется воле режиссера, неприятно зазудил затылок: пьеса теперь казалась хромой, а подобных изъянов сознание Ханамии не терпело. Он видел Киеши во многих ситуациях, но в отношениях любовных тот оставался совершенным незнакомцем. Ханамия облизнул губы, он снова ступал на ту рисковую дорогу, с которой сам же себя только что и согнал. Картинно отразился Киеши старой школьной поры, окруженный восхищенными школьницами, - невинность юности падка на мужские рост и обаяние. Долго ли он сопротивлялся их вниманию? Ханамия ухмыльнулся. Жажда правильности наверняка сделала его неприступным, секс не может предшествовать любви, только не у таких, как Киеши. Скучное дисциплинированное существование как нельзя лучше подходит ему, но все же хоть какие-то дефекты должны просачиваться в его идеальную личность. Ханамия предвкушал это - скрытое за границей тошнотворного мелководья; сокрытое в той глубине, куда сам Ханамия нацелился проникнуть. Он вылил пригоршню воды на лицо и зачесал волосы назад. Предчувствие запретной сладости свело пальца ног, заструилось к голове тихой щекоткой. Правила, которые разрушить легче всего, писаны собственным разумом, противоречия и слабости терзают гордость, разрывают волю, и вот инфицированное ими воображение вновь пятнается дерзновенными формами. Жена Киеши получила в подарок глубокий голос, которым приятно стонать, и тело, желанное самому Ханамии. Сначала он задал ей направление более острое, явственное, наделил животной чувственностью и нетерпением, но потом, по некой прихоти, ослабил ее, но усилил роль Киеши. Так было любопытней, и невозможно было сказать, кто из них двоих интересовал Ханамию сейчас больше. Управлять женщиной было легко, ее личность создавалась по наитию, Киеши был неподвластен и действовал по своему усмотрению, и это приводило в особый, извращенный, восторг. На оборотной стороне век всколыхнулись застенки размытой комнаты. Ни секунды на ожидание, прокатился вздох меж соединенных губ, рука застенчиво прикрыла грудь, и тут же тихий шепот с просьбой убрать. Дорожки слюны на шее и оставленные душем капли воды на лопатках. Лопатки двигаются, вся спина двигается, закрывая собой утопленное в матрас женское тело. На растрепанных волосах появляются тонкие пальцы и больно сжимают пряди, когда укусы сосков особенно чувствительны, коленопреклоненный Киеши продолжает свое путешествие. Твердые мокрые соски кажутся почти черными, и Ханамия заставляет женщину самой ласкать их, пока Киеши двигает пальцами меж ее раскинутых ног. Вода обволокла член в мягком облаке волос, Ханамия потер большим пальцем щель на головке, выдохнув от циркулирующих в паху приятных наплывов, погладил мошонку, поддаваясь влекущему удовольствию. Ямка на белесом животе то поднимается, то опадает, голова Киеши мелко подрагивает, плечо продолжает ритмично двигаться. Вишневыми от укусов чужими губами Ханамия попросил его остановиться, но тот, наоборот, убрав руку, развел ноги еще шире и впился ртом в промежность. Женщина захлебнулась стоном. - Вот дерьмо, - прошипел Ханамия и, закусив губу, сильно оттянул кожу к основанию и пережал ствол. Слишком рано было кончать, после - на тех двоих, занятых прелюдией, не останется уже сил, Ханамия старался не задевать головку и уменьшил давление, летая по члену движениями, продлевающими блаженство, но слабыми для разрядки. Киеши меж тем вопреки желанию самого Ханамии трахал жену ртом. «Хватит», - подумал Ханамия. - Хватит, - раздался умоляющий голос. Киеши поднял голову и, подтянувшись вперед, стремглав вошел в нее. Крупинки исступленного желания, рассыпанные меж бедер, от этого внезапного движения вдруг метнулись по члену, снова грозя оргазмом, и Ханамия с всплеском откинул руку. Волна сошла, вызвав кривую усмешку: греза оказалась сноровистой, слишком возбуждающей, и если свою долю и вносило воздержание, то совсем небольшую. Глубоко выдохнув, Ханамия снова закрыл глаза. Киеши его не ждал, двигался, обхватив ноги жены и сведя от напряжения лопатки, бесконечными, неотвратимыми толчками. Он не давал возможности сдвинуться или хоть как-то поменять позу, самозабвенно вторгаясь в тело, отвечающее хлюпами и всхлипами, меняя скорость, то частил, почти не вытаскивая член, а то, наоборот, раскачиваясь бедрами так, что внутри оставалась только головка. Ханамия, затянутый в это наваждение, снова обхватил ноющий ствол, напряжение отдалось в ладонь, начал себя ласкать с все возрастающей скоростью. Незаметно движения его подогнались к тем, что жгли сейчас под веками глаза, и ванна огласилась нестройной музыкой плесков и торопливого дыхания. Наконец и размеренный спокойный голос потерял оболочку, наполнился плотоядными хрипами, Киеши, выпустив одну ногу, а вторую закинув на плечо, исступленно раскачивался над женой, бессвязно стонущей в зажатый ртом кулак. Грудь металась в такт движениям, шлепающие звуки стегали Ханамию по ушам, Киеши еще ускорился, под аккомпанемент жалостливых выкриков, навалился, чтобы входить еще глубже. «Сейчас кончит», - подумал Ханамия, и призрак оргазма заплясал по коже, стянул диафрагму, дыхание оцепенело на мгновение, а потом жаркий летучий зуд со всего тела хлынул к вздернувшимся над водой бедрам. Иллюзорный Киеши громко хрипнул и, выгнув блестящую спину, мелко, по-змеиному, задергался. Мучительный надрыв ударил в член Ханамии, колючими разрядами проносясь по все длине и выплескиваясь в воду теплой густой спермой, пока наконец напряжение не обратилось в истому. Ханамия тихонько засмеялся, омыл руку и, сев, привалившись к коленям, отогнал качающиеся на поверхности белесые нити семени. Киеши оказался страстным и пугающе эгоистичным. Воображение не придумало его, но собрало с поведения тот налет, который обычно остается вне сознания, прочитало между строк и создало этот неожиданный образ. Лепнина глянцевой спины, отзвуки хрипов и мельтешение фрикций болезненно терли разум, когда после ванны обнаженный Ханамия, набросив на голову полотенце, шлепал по кухне, чтобы налить ледяной воды, и потом, когда он, не признававший в кровати ни пижам, ни нижнего белья, завернулся в прохладное невесомое одеяло и опрометчиво пытался вернуться к серьезному обдумыванию дела более важного, чем интимный нрав Киеши. Но утомленность и сонливость, не давали сосредоточиться на размышлении, откидывали в томительную точку, где зависли предыдущие мысли, и мешали сделать новый виток. Утешением стал довод о скрадывании временного расстояния, ведь чтобы попасть из точки сейчас в точку завтра всего-то надо закрыть глаза. Он проснулся с этой мыслью, мыслью, рожденной еще вчера, но оцененной только сегодня. Бумажник, оказавшийся предательски бесполезным, выбил из сознания столь важное обстоятельство, как причина побега Андо домой, и в свете узнанного оно обрело зловещее влияние на следующие за ним трагичные события. Ханамия вновь оказался рядом с Андо у автомата. Тот достал бумажник и успел заплатить за кофе, но не взял его, потому что все же что-то случилось в тот момент. Ханамия закинул руки за голову, обозрел потолок. Предположение о бумажнике было верным, и то, что в нем ничего не оказалось, не оплошность, а всего-навсего недостаточность анализа из-за распыленности мыслей, вызванной приходом Киеши. Вот только, если не в бумажнике, то где. Выброшено по дороге домой? Оставлено в такси? Или… Все верно, если вещь имела такое значение, то обратно в бумажник она бы и не попала, и в такси ее не забыть, выбросить и подавно невозможно. Ханамия вскочил с постели, метнулся в ванну, гремели двери и ящик, хранивший нижнее белье, со стоном падали вешалки, лишенные рубашки и брюк, - одежда обхватила тело; лихорадочным движением был вырван из ящика и сунут в карман галстук, натянуты носки. Ключи, бумажник, документы обрели покой в кармане пиджака, Ханамия обулся и, глубоко выдохнув, нажал на дверную ручку. Нажав кнопку лифта, он одновременно набрал Симаду-сана и коротко предупредил, чтобы сегодня с утра тоже не ждали, и тут же оборвал разговор, успев хватить секундный вопль. Хагивара-сан будет в ярости, но дело того стоило. Телефон в руке снова затрезвонил, но Ханамия сбросил звонок, и еще один, и еще. Полетели сообщения, он не читал. Его снова ждала квартира Андо. В этот раз он даже не разулся, рысцой пересек коридор и ввалился в гардеробную, где в череде рукавов быстро нашел светлый плащ. Сунул руку в карман и снова нащупал бумажник, но в этот раз он ткнулся глубже, и в шелковистой тьме пальцы скользнули по мягким бумажным стенкам. Это оказался снимок с ультразвукового исследования с абсолютно чистой полостью и датой - кануном смерти Ёсикавы Кийоко.