Завтра будет дуть завтрашний ветер

Симада-сан, маявшийся между истошной обидой и любопытством, оживленно терзал подлокотники кресла и все чаще предавал себя крадущимися по Ханамии-сану взглядами. Прокурор вернулся еще до полудня, до невозможности быстрый и деловитый, и помощник, вусмерть оскорбленный утренним пренебрежением и несправедливо получивший нагоняй от Хагивары-сана, милостиво дал себе поблажку - уж слишком интересной выглядела принесенная Ханамией-саном хоть и разглаженная, но вся в мелких рассекающих сгибах, черно-серая бумажка. Ханамия-сан, придвинул к себе стопку насущных дел, даже не прикоснувшись к тому, в угоду которого до этого без раздумий бросил все остальные, открыл самое верхнее. А перед этим он вызвал на допрос Андо Даичи. Симада-сан в нетерпении глянул на часы, скоро должны привести, и что-то на этом допросе будет такое, от чего под кожей лопались пузырьки. Он снова покосился на стол прокурора, припоминая, что ему самому тоже доводилось видеть подобные бумажки. Давно. Когда жена была беременна. - Что вы все ерзаете, Симада-сан? Совсем отвыкли от меня? - Вы больше не занимаетесь тем делом, - невпопад заметил помощник, не в силах удержать терзающие его мысли. - Занимаюсь. Не вы ли звонили в Кацушику час назад? - Этот снимок связан с новым допросом? – спросил Симада-сан. - Связан, - Ханамия сделал вид, что не заметил нахальства. – Еще как. Вероятно, с него мы и начнем настоящую трепку, - он мечтательно и плотоядно улыбнулся. Симада-сан тут же смекнул, о ком речь. - Адвокат Киеши-сан тоже вряд ли намерен проиграть, - нарочито безразлично сказал он. - Его ведет глас справедливости. И он…адвоката Киеши-сана может не вытянуть. - А вас какой глас ведет, прокурор-сан? – с нездоровым любопытством спросил помощник, не впервые улавливающий, каким жаром заполняется голос Ханамии-сана, едва речь заходит об адвокате из «КиА», и впервые задумывающийся о природе этого жара. Прокурор не медлил с ответом ни секунды: - Глас победы, конечно же. Я предпочитаю плотское возвышенному. Как и адвокат Киеши-сан предпочитает обратное. - Я думаю, принцип Киеши-сана более верный, - осмелев вконец, сказал Симада-сан. – Пока мы служим Фемиде, нет ничего превыше правосудия. Личные тяготения мы обязаны подавлять, даже привлекательные, - он сглотнул, когда Ханамия уставился на него непроницаемым взглядом. Сглотнул, но добавил: - И это правильно. Надо быть достойным работать в этих стенах. - Я рад, что у вас такое непорочное мнение о профессии. И доля смелости тоже присутствует. Они помогут вам стать хорошим прокурором, таким же хорошим, как покойный Хомма-сан. Должность свяжет тоненьким шнурочком ваши пальчики и затянет узелок на шее, но вас это тревожить не будет, как никогда не тревожило и его. До самой смерти. Симада-сан вздрогнул. - Но я не в вашей когорте, увы, - продолжал Ханамия. – У меня с давних времен иммунитет к подобным шнурочкам. Симада-сан прикусил губу. Подумал. Сказал: - Но это рискованно. В одночасье можно все потерять. - Что все? – усмехнулся Ханамия. – И все ли? Помощник открыл рот и тут же закрыл: слишком очевидно, что между его «всем» и «всем» прокурора Ханамии лежит пропасть. Звонок. Симада-сан снял трубку: Изаки-сан оповестил о прибытии подозреваемого. Симада-сан взглядом спросил разрешения у Ханамии-сана и, получив кивок, дал добро. Охранник ввел Андо, вид которого совсем не изменился: все те же потухшие глаза, губы, запечатанные коркой, лоснящиеся заглаженные набок волосы. Костюм и рубашка сменились. Ханамия поднял глаза и, завидев аккуратность одежды, хмыкнул. Он отодвинул раскрытую папку и пождал, пока Андо усадят. Симада-сан спросил, принести ли воды. Никто не захотел. Тогда он отбил дату протокола и, как полагается, попросил представиться. Андо скованным от длительного молчания голосом проговорил несколько фраз. - Заключение идет вам на пользу, - сказал Ханамия, когда стук клавиатуры умолк. - Выглядите лучше, даже костюмы меняете. Адвокат так старается? – он подождал ответа и вздохнул: – Игнорировать прокурора очень удобно, но я надеялся, что вы хоть немного устали от скорби и сегодня расскажете что-то полезное. Андо смотрел безразлично на грань стола. - За вчерашний день я нашел кое-каких ваших призраков, - не смущаясь безмолвием подозреваемого, продолжил Ханамия. – Они оказались неожиданно интересными, даже удивительными. Ваши коллеги, жилье, профессор Фунаи, - все они безучастны к трагедии, а потому и скрывать им нечего. В моих глазах вы наконец обрели плоть, Андо-сан. И я, признаться, заинтригован – надо же настолько сильно брезговать жизнью, чтобы существовать так, как вы. При фамилии доктора Андо напрягся на миг, но тут же снова расслабился. Разлепив губы, спросил: - Раз вам так повезло, к чему этот разговор? - Бюрократия, - небрежно пожал плечами Ханамия, - и дотошность. Первая требует фактов от меня, вторая – от вас. Андо отрицательно покачал головой, показывая, что отказывается в чем-либо содействовать. Симада-сан вздохнул, подпер рукой подбородок. Если так и дальше пойдет, хватит и одной руки, чтобы вести протокол. - Ожидая вас, я размышлял, - вдруг сказал Ханамия, подперев ладонью висок, - вы ведь, Андо-сан, несмотря на непривычные взгляды, странную жизнь и неоднозначное о вас мнение, человек самый обычный. Желания ваши не отличаются от желаний большинства мужчин, достигших тридцатилетия, которые массово начинают торопиться, чтобы создать семью, иными словами, через другого человека обрести уверенность в завтрашнем дне. Он замолчал. Андо слушал. Симада-сан тихо печатал каждое слово. - Абсолютная пустота фантасмагорична, - продолжал Ханамия, - чем больше вы сознательно стремитесь к ней, тем больше ваше подсознание заполняет ее, и если в ней не будет собственного «я», значит, это место займет кто-то иной. Многие этого не понимают. Многие, но не вы. Вы сознательно вплетали в себя другого человека, называя это паразитическое существование безусловной любовью. Но супружеская любовь не может быть безусловной, какой бы чистой, абсолютной и возвышенной она ни была. И вы поняли это, когда захотели ребенка. Вы захотели его, - голос Ханамии зазвучал жестче, - для себя, для вас обоих, и тем самым предали тот культ, который сами же и выстроили вокруг вашей жены. Богиня сама оказалась принесена в жертву. Так можно ли судить ее за то, что она сделала? Ханамия поддел снимок и рывком отбросил на край стола. Андо уставился на бумажку. - Объясните это сами? - Это УЗИ Кийоко, которое она сделала после аборта, - хрипло сказал Андо. Ханамия несколько раз громко и раздельно хлопнул в ладоши. Одобрительно сказал: - Хорошо, хорошо. Не разочаровали, - откинувшись на спинку кресла, он сложил руки на груди и спросил: - Вы ведь из-за него сбежали с работы? Медленный кивок. - И из-за него вы убили Ёсикаву? Молчание. Потом Андо твердо сказал: - Я ее не убивал. Вы ошибаетесь, господин прокурор. - Почему? Она ведь лишила вас ребенка, желанного и долгожданного. Какое неприятное изменение вашей жизни. - Это аборт вы называете изменением? - А вы как его называете? Причиной убийства? Андо не мигая смотрел на него. Потом мрачно сказал: - Аборт к ее смерти отношения не имеет. - Я бы хотел это проверить, - тут же отозвался Ханамия. – В какой клинике наблюдалась ваша жена? Но Андо, как и ожидалось, на вопрос отказался отвечать. Вместо этого устало сказал: - Просто поверьте. Ханамия подпер щеку ладонью, улыбнулся и заявил: - Вера – это то, во что вы играете со своим адвокатом, у прокуроров и судей этот недостаток, к счастью, искоренен. А вы, мне кажется, так и не поняли, чего хотите. Ни с защитой не считаетесь, ни с обвинением не сотрудничаете. Правосудие не терпит тайн, Андо-сан. Можете считать себя кем угодно, но сейчас вы у него в должниках. И долг ваш, - Ханамия постучал по снимку, - растет. - Мне все равно, - пожал плечами Андо, – В любом случае рвать меня будете до конца. Но хоть вы и неизбежны, прокурор Ханамия, вовсе не страшны. - А я вас и не пугаю, но для человека, который не желает быть виновным, вы удивительно немногословны. - Я просто пользуюсь правом молчания. Ханамия умолк, созерцая Андо, потом с наигранным благодушием сказал: - В право молчания логично играть со мной, но адвоката зачем мучаете? Если бы вам было настолько безразлична ваша судьба, вы бы Мацуду не меняли. Не попади дело ко мне, вам бы вменили причинение смерти по неосторожности и дали штраф. Но обстоятельства, а потом и вы сами подняли ставки. Адвокат Киеши всеми силами настроен вас вытащить, а я всеми силами – засадить. Вы же строите недотрогу не только со мной. Отчего так? Боитесь, что он выяснит что-то, что не должен? Например, вашу одержимость иметь ребенка или очередной аборт жены? Между этими фактами пропасть, наполненная мотивами, даже без прямых улик судей можно склонить к вынесению обвинительного приговора… - он осекся, прерванный взметнувшимся быстрым вопросом. Поинтересовался: - Что именно я сказал? - Об аборте Кийоко. Ханамия сощурился: Андо вдруг поменялся, распрямился, как пружина. Слишком быстрое превращение из инертного состояния, слишком жадно ждет ответа, - в голове Ханамии щелкнуло. - Вы не знали, что это не первый аборт? – спросил он и, считывая реакцию Андо, сам же ответил: – Да, не знали. У вашей супруги было безумное увлечение… зная, как муж хочет ребенка. Или вы тоже скрывали это? Взгляд подозреваемого, как показалось Ханамии, проходит насквозь. Мышцы лба Андо судорожно исказились. - Это… насколько точно? - Когда тебя выворачивают наизнанку и пристрастно исследуют все внутренности, обычно даже такое тайное становится явным. - Прокурор Ханамия, - полушепотом воскликнул Симада-сан, – будьте тактичнее. Речь идет о его жене. - Здесь прокуратура, - въедливо проговорил Ханамия, поворачиваясь к помощнику, - а не похоронный дом. Человек перед нами закован в наручники и сам вовсе не желает быть тактичным. Вы же не вчера здесь появились, чтобы обласкивать жалостью каждого преступника, Симада-сан, что за симпатии? - Я не симпатизирую, - сразу пошел на попятную тот, - но просто она не посторонний же… - Симада-сан осекся, замахал рукой, - нет, забудем об этом. Давайте продолжать. Он вернул пальцы на клавиатуру и прицельно уставился на экран. Но Ханамия ответил: - Вы правы, хоть и побоялись сказать. Я глух к сочувствию, поскольку не влюблен, не женат и не имею детей. Но также и потому, что прокурор. Подобное отношение позволяет сохранять чистоту результата. Очень советую вам, Симада-сан, несмотря на ваш брак, отцовство и нынешнюю должность. Не прогадаете. Симада-сан поджал губы. Заколебался, но зыркнув глазом на раздавленного новостью Андо-сана, все же сказал: - Все так, прокурор-сан, но сейчас мы не можем утверждать, что человек перед нами виновен. Пока есть эта вероятность, должна быть и капля сочувствия. - Ладно, - вдруг согласился Ханамия, - вот вы и сочувствуйте, только при этом не пакостя моей работе. Он отвернулся, посмотрел вперед. - Итак, Андо-сан, возвратимся к абортам… - Вот как…- пробубнил Андо, пресекая слова прокурора, и прикрыл глаза. А потом тихонько улыбнулся и опустил голову так, что напротив Ханамии забелело пятнышко макушки. - Нельзя отворачиваться… Ханамия, не будучи уверен, правильно ли расслышал, недоуменно приподнял бровь и спросил: - О чем вы? Куда отворачиваться? Но Андо не отреагировал, и тогда Ханамия посмотрел на охранника, ища подтверждения у него как сидящего к Андо ближе всех. Тот кивнул – слова были верными. - Андо-сан, с вами все в порядке? – приподнявшись с кресла, спросил Симада-сан. В ответ ему невнятное бормотание. – Прокурор Ханамия, прервемся? - Нет. Ханамия, словно гончая, почувствовавшая запах добычи, был поглощен подозреваемым. Волоски на руках встали дыбом, когда Андо-сан, раскачивая головой, снова рассмеялся: истерично, страшно, тихо. Вдруг он поднял голову, впиваясь в Ханамию глазами, и ломающимся голосом сказал: - Я и не думал, прокурор-сан, - что она такая… такая… - он глубоко задышал, но так и не смог выдавить слова, очерняющего его жену. – Я… мало давал? Не сжег свое «я»? Не обивал пороги клиник? Аборты… Не один… видя, как я бьюсь… Такова была сила ее ненависти? Так она решила меня растоптать, прокурор-сан? Так? - Видимо, так, - спокойно подтвердил Ханамия. – Сжигая эго, не жди, что это оценят. Быть может ваша жена предпочла делать аборты, нежели иметь от вас детей. Он видел боковым зрением, как качает головой охранник, слышал, как шипит Симада-сан, но тот свою каплю сочувствия уже израсходовал, а потому вмешиваться не смел. От накатившей эйфории свело лопатки – вот-вот случится перелом. Глаза Андо заволокло мутью, губы задрожали, когда он переваривал слова Ханамии. - Знал бы, что она настолько не хочет, разве я бы настаивал? – сокрушенно спросил он. – Зачем так? Зачем так жестоко рушить мою мечту? Лгать, что не получается. Обвинять меня. - А сами не знаете? Там, на балконе, о чем вы говорили? Но Андо-сан вновь опустил голову, забормотал непонятно. Ханамия повысил голос: - Андо-сан, что произошло на балконе? - На балконе… - резко поднял голову Андо, в его глазах стояли слезы, - она была там… и ждала. И решила все сама. В таких делах решают женщины, несмотря на то, что я отец, - его затрясло, - должен был стать отцом, а она быть матерью расхотела. Расхотела. Что я мог поделать? Звякнули наручники, когда Андо захотел развести руки. - И что вы поделали? – холодно спросил Ханамия, не слишком впечатленный эмоциями подозреваемого. То, что сделал человек напротив, было понятно. Андо опустил голову и вдруг с невозможным спокойствием сказал: - Она глупо рассмеялась и сказала, что знает, какие мысли у меня в голове. Но тех мыслей у меня тогда не было. Они появились, только когда она произнесла это. Попросила. А я был слишком зол, чтобы оценить ее слова адекватно. Я не хотел ее смерти. Мы оба совершили ошибку. Так думал я. До сегодняшнего дня, - он усмехнулся. – Но оказалось, никто из нас ошибки не совершал, - Андо поднял голову и жутко улыбнулся: - Прокурор-сан, я хочу сделать признание. За дверью послышались голоса и нарастающий шум. Заверещал Изаки-сан под аккомпанемент шагов, а следом открылась дверь. - Простите, прокурор Ханамия, он отказался ждать разрешения. - Адвокат Киеши-сан, - оглянулся через плечо Ханамия. – Как быстро, надеюсь, в этот раз мы вас не вырвали с совещания? Киеши пробрался через проем и быстро подошел к столу. - Убери людей, - тихо попросил он. Ханамия замешкался на секунду, потом, тепло и насквозь фальшиво улыбнулся, кивнул охраннику и глазами приказал Симаде-сану выйти. - Что ты с ним сделал? – сквозь зубы проговорил Киеши, едва закрылась дверь. – Как выбил признание? Ханамия убрал улыбку и хмыкнул. Уселся на угол стола и, закинув ногу на ногу, намеренно медленно потянулся к пачке сигарет. - Все в протоколе допроса, - сказал он, зажимая краем губ сигарету, - видишь, теперь я был так добр, что немедля разрешил отправить тебе копию. Чего не сделаешь, чтобы убедить противника в своих чистых помыслах, - он постучал зажигалкой о колено и, пустив огонек, запалил край сигареты. - Стоило внимательнее изучить его, прежде чем мчаться сюда. Киеши слышимо сглотнул. - Разве не на это ты рассчитывал? Усилить триумф встречей со мной? - Возможно, - подмигнул Ханамия, пуская дым в нависающее над ним лицо. – Хотя ты преувеличиваешь мое тщеславие. Важнее же то, что и честная игра может быть увлекательной, когда соприкасаешься с победой, поэтому я всего-навсего подыграл близкой тебе правильностью. - Правильностью? Единственный поступок, продиктованный ею, да и то с оговоркой, - что ты за прокурор, Ханамия? Раздался смешок. Ханамия подтянул пепельницу и сбросил в нее едва наросший пепельный валик. - Бьешь в самое сердце, я-то надеялся, что ты оценишь мою откровенность. Ее мало кто удостаивался видеть, - и, заметив, как у Киеши дернулся кадык, со вздохом сказал: - Исходи из того, что обстоятельства и мои способности изначально не оставляли тебе больших шансов, и готовься к встрече в суде. - Ханамия, не торопись передавать дело в суд. - У меня есть признание… - Даже если оно есть, - повысил голос Киеши, перебивая его. – Факты и признание - это лишь одна сторона. Ты сам говорил, что невиновных не бывает. Прежде чем принимать решение, взгляни на дело с другой стороны. - Вот как, проигрывая, не гнушаешься ударить меня моими же словами? Надеешься разжалобить? - Ты не слушаешь меня, - заспорил было Киеши, но Ханамия выставил руку, приказывая молчать. - Ты с самого начала был в лучшем положении, у тебя было время и моя лояльность, которые ты так безнадежно растратил. Я уже говорил тебе, девственные натуры хорошими адвокатами не бывают. Твоя просьба только подтверждает мои слова. Факты и признание – не одна сторона, а бесспорная основа. Ее достаточно мне и будет достаточно судьям, поэтому не унижайся, взывая к моей совести. Ты можешь использовать состояние Андо как смягчающее обстоятельство, можешь пытаться убедить судей в непреднамеренности действий, но статью я меняю. Теперь его будут судить за убийство, а после признательных показаний его никто не вытащит. Даже твоя фирма. Киеши раздраженно чертыхнулся, но тут же собрался, внезапно придвинулся вплотную, и, опершись ладонью о край стола, наклонился, вынуждая Ханамию податься назад. Глядя в удивленные столь внезапным напором глаза, сказал: - Ты ведь считаешь себя хорошим прокурором, правда? Наш с тобой мир узок, Ханамия, любой, кто выпадает из привычного течения, становится заметной фигурой. Я знаю, как ты ведешь дела, в твоей карьере нет ни одного проигранного, тебе заслуженно завидуют и оправданно боятся, ведь неизвестно, сколько еще твоя натура будет мириться с должностью общественного прокурора. Уже сейчас ты стремишься огибать общепринятый порядок, но пока ты не в том положении, чтобы не подчиняться системе и создавать свои правила. Однако рано или поздно ты этого добьешься. Не желая страстно власти, ты ее получишь, потому что такова твоя природа. Дело, что ты сейчас ведешь, слишком мелкое, соринка в череде тех, с которыми тебе еще предстоит столкнуться, но как человек, желающий пробраться на самый верх, ты не имеешь права на ошибку, иначе рано или поздно одна единственно упущенная деталь растопчет всю твою карьеру, - он перевел дыхание. - Я говорю тебе это не в надежде разжалобить, а следуя той же правильности, что и ты, высылая мне протокол. Ханамия сощурил глаза и неприятно ухмыльнулся. Он не стал менять свое положение, намеренно позволяя Киеши и дальше доминировать физически, поскольку сейчас это совершенно не уменьшало его собственного ментального превосходства, наоборот, скорее подчеркивало его. Устроившись поудобнее, он бросил сигарету в пепельницу и сказал: - Не ровняй нас. Ты грозная сила, пока за тобой известное имя, но чего ты стоишь в одиночку? Мы оба знаем, как работает наш мир: мы передвигаем мелкие фигуры, а нас передвигают крупные, они же решают, какую мощь нам выделить для их собственного, в конечном счете, успеха. На семейную трагедию обычных людей никто из них и секунды не потратит, им безразличны судьбы как жертв, так и преступников, важна лишь репутация. Сейчас у меня все шансы закрыть это дело и пойти дальше, а тебе, вот увидишь, даже апелляцию не позволят подать, ведь ты просто звено, без которого цепь нисколько не изменится. Да, наш мир узок, Киеши, поэтому отнесись к моим словам как к совету, успокойся и больше не кусай держащие тебя руки, ты ведь не глупец, чтобы в непокорности не знать меры. - Ты… - неверяще заморгал Киеши, - сам плюющий на репутацию, просишь, чтобы я в угоду ей забыл об истине… - О какой истине ты толкуешь, когда твой подзащитный ни во что тебя не ставит! – взорвался Ханамия. - Ты как слепец утыкаешься в углы, пытаясь его вытащить, а ему с самого начала это не нужно. Боишься, что невиновный сядет в тюрьму? Нет, не сядет. То, что он боготворил жену, вовсе не означает, что он не мог ее убить. Я уже говорил, не примеряй его образ на себя и не делай из него святого. Он не мученик, ждущий твоего спасения, а всего лишь оступившийся человек, потерявший в собственной утопии реальность жизни, - Ханамия отдышался и уже спокойно закончил: – И за это он понесет наказание. Заслуженное, и с которым он сам полностью согласен. - Тогда, - Киеши глубоко вдохнул и выдохнул, обдавая Ханамию сладковатым запахом чая, - тогда ответь ты, почему Ёсикава Кийоко делала аборты? - Это не играет роли, - процедил тот. - Ты не знаешь, - припечатал Киеши. – Ты понятия не имеешь, кто она такая. Дай мне ее медицинскую карту. Протокол допроса врача. Впечатления ее коллег по работе. Разложи передо мной жизнь этой женщины, чтобы я мог убедиться, что нет ничего, ставящего твое решение под сомнение. Ты, - Киеши грубо ткнул Ханамию пальцем в грудь, - все время обвиняешь меня в непрофессионализме, а сам полностью забыл о роли жертвы в этом деле. Даже имея прямые доказательства, нужно быть объективным. В своей тяге уесть меня ты забыл об этом принципе, Ханамия. - Думаешь, я не учел ее психологический портрет? Разумеется, она спровоцировала Андо, если ты это имеешь в виду, намекая на обоюдность вины. Но Ёсикава жертва, которая получила незаслуженно страшное наказание. Не столь важно, почему она сделала этот аборт или предыдущие, это, быть может, безнравственно, но законно, и на мнение судей не повлияет. У меня же нет времени и нужды близко знакомиться с ее дьяволом. Он резко оттолкнул Киеши в намерении спрыгнуть со стола, но тот перехватил его руку и, крепко стиснув, хрястнул костяшками о стол. Кисть стрельнуло болью. Ханамия замер от неожиданности и посмотрел на скрывшуюся под гнетом чужой ладони кисть как на нечто невозможное, потом заторможено повернул голову. Переливающиеся льдом совсем близкие глаза смотрели не мигая. Ханамия выпрямил спину, невольно приближаясь еще ближе, и подавил невольно рождающийся глоток. - Давай заключим сделку, - потребовал Киеши. - Еще одну? Ханамия нервно усмехнулся, но Киеши оставался серьезным. - Если выиграешь дело, я смирюсь с вердиктом и не буду обжаловать решение, - твердо продолжил он, игнорируя вопрос. – Но прежде чем передашь дело в суд, удели жертве время. Хотя бы день, Ханамия. - Убери руку, - сказал Ханамия. – У меня нет дня. Сегодня я должен передать дело дальше. - Как будто ты побоишься не подчиниться. Ханамия скривил губы, в руке пульсировал огонь. - Не побоюсь, но каждая пощечина власти должна быть оправдана. Чем мне оправдать сегодняшнюю? Может, усмирением твоей гордости? – он спросил задумчиво, будто не ожидая ответа, потом вкрадчиво предложил: - Дай мне выиграть, и я соглашусь. Киеши попятился назад, освобождая руку. Глядя на его лицо, Ханамия едва не рассмеялся. Киеши неверяще пробормотал: - Не верю, что тебя устроит такая победа. - Я умею договариваться с совестью. - Хорошо, - медленно сказал Киеши. – Ты получишь выигрыш. Ханамия проглотил смех, серьезно сказал: - Ты осознаешь, чем это тебе грозит? Жертвуя подзащитным, ты прежде всего на своей шее затягиваешь удавку. Такого ведь не прощают, Киеши. - Я готов рискнуть, - уверенно отмел тот предостережение, - и сделать ставку на тебя. Если согласишься, я сдержу слово. - Напрасно ты так веришь мне. Ловить меня на амбиции или честь бессмысленно. В нынешней ситуации даже такая приманка, как легкая победа, уступает моим целям на будущее, поэтому при необходимости я без сожаления сброшу тебя со всей твоей неоправданной уверенностью и плюну на твою дальнейшую судьбу. Готов пойти на это? - Да. - Почему? – с искренним удивлением спросил Ханамия. – Из-за Андо? Киеши покачал головой. - Андо-сан в моем решении играет малую роль, есть более прочная основа, - он взмахнул ладонью, призывая к молчанию. – Согласись. Ты ничем не рискуешь, раз так уверен в своей правоте. Ханамия прикрыл глаза и снова открыл их, глядя на Киеши, сложившего руки на груди. Тот расставил неплохую ловушку. Его пугающая уверенность блеснула лезвием, которое, возможно, найдет путь к шее Ханамии. Не стоило обольщаться этой внезапной покорностью: Киеши умел и непрямыми действиями добиваться желаемого. Передача паса врагу бессмысленна, если не гарантирует выгоду самому пасующему, на что надеется Киеши, заключая такую сделку? На отсрочку времени? Слишком мелко, ради времени своей карьерой не рискуют. Извернуть дело в свою пользу руками самого Ханамии и на финише добиться более мягкого приговора, чем запросит обвинение? Ниже его достоинства, но вполне вероятный исход, если только не разодрать надежды, тем самым наказав за раздутую непоколебимость. Это станет наилучшим решением дилеммы. Киеши усмехнулся, будто прочитав мысли Ханамии. - Ты похож сейчас на одержимого, - заявил он. - Это близко к истине, - кивнул Ханамия, наконец слезая со стола, и потихоньку начал приближаться к Киеши, – но справедливо в отношении нас обоих. Кто решил, что безумие незаразно? Твое предложение и мое согласие опровергает этот постулат, поэтому будет весело, Киеши, весело овладеть твоими мыслями, твоим волнением, насиловать твои нервы, хоть даже всего сутки. Пожалуй, я подтвержу сделку и постараюсь оправдать твое… доверие, в свойственной мне манере. Он остановился в шаге от Киеши, и тот снова не отреагировал, как следовало бы. Вместо того чтобы внять очередному предупреждению, вместо того чтобы защищаться, он сунул руки в карманы брюк, и чуть нагнув шею, чтобы лицо пришлось на один уровень с лицом Ханамии, проникновенно сказал: - Жду не дождусь завтрашнего дня, хоть ты пока и не веришь в это, я в полной мере разделю твое веселье. А до этого могу пообещать, что буду думать о тебе и волноваться в ожидании твоего звонка, - он смешливо вздернул брови: - Как видишь, я уже могу похвалиться выполнением условий. Ханамия рассмеялся: - Неплохо, значит, адвокатское лицемерие и тебя не миновало. Я все еще не уверен, что ты имеешь право на значок, но движешься в правильном направлении. - Ханамия, - Киеши резко посуровел, - я готов шутить сколько тебе угодно, пока ты не забываешь, что от тебя зависит человеческая судьба, и могу подыгрывать, теша твое самолюбие, но прошу, подобными играми забавляйся с равными, не мучай тех, кто вынужден прогибаться под данной тебе властью. Ханамия в онемении миг наблюдал эту внезапную перемену, потом с коротким шипением бросился вперед, собирая в кулак рубашку на груди Киеши и, пользуясь внезапностью, отбросил его к стене рядом с дверью и следом привалился почти вплотную. За дверью, в опасной близости, разговаривали. Ханамия узнал голос Хагивары-сана и верещащий тембр помощника. Из диалога можно было понять, что надзирающий прокурор знает о визите адвоката «КиА» и вот-вот зайдет в кабинет познакомиться лично. Киеши тоже услышал. Он было подался вперед, вынуждая Ханамию отступить, но тот не сдвинулся с места, наоборот, мотнув головой, придвинул лицо еще ближе, едва касаясь носа, прошептал: - Беру свои слова обратно, ты отличный экземпляр, представляющий свою профессию, с чистыми глазами и предельно лживым ртом. Любишь вести гладкие речи? Привык тасовать слова и эмоции? Так увлекся мной, что не заметил, как оступился? Знаешь, у меня сводит челюсть от мысли, какая горькая изнанка у этих любезных губ. Ханамия смотрел в расширенные глаза, отражавшие его собственное разодранное гневом лицо, адреналин бил в голову, смешиваясь с пыхнувшими вдруг картинами прошлого вечера, ненормальная близость ужалила разум, выпрыснув разъедающую кислоту возбуждения. Он вдруг шумно выдохнул и, склонившись, невесомо задел губы Киеши. Плечи тут же зашлись болью от жесткой хватки чужих пальцев, и Ханамия застонал, приходя в себя. - Что ты делаешь? – почти не шевеля ртом, пробормотал Киеши. - Сюда сейчас войдут. - Это-то тебя и спасает, - беззвучно сказал Ханамия и резко отвернулся, освобождаясь от болезненных объятий, чтобы в следующий момент встретить заходящего недовольного начальника и забитого тревогой помощника. - Адвокат Киеши-сан, наслышан, наслышан, - заговорил Хагивара-сан, умалчивая, о чем именно он наслышан. – Приятно познакомиться. Киеши рассеянно поклонился, бросил быстрый взгляд на Ханамию. Тот же с враз поскучневшим выражением лица занял свое кресло и терпеливо ждал, пока Хагивара-сан, расточая сдержанное благодушие, обменивается высокопарными словами с Киеши. Симада-сан благоразумно не донес о признательных показаниях Андо, за что удостоился одобрительного подмигивания, поэтому надзирающий прокурор вежливо намекал на обоюдное понимание и чистоту правосудия, выдавливая из Киеши не менее вежливые заверения в предельном усердии, поскольку цель у всех присутствующих одна, хоть и смотрят на нее с разных сторон. Ханамия сунул ладони под затылок и залюбовался тошнотворной картиной льстивых маневров, в которых Хагивара-сан поднаторел за годы службы, и которые Киеши с дарованной природой почтительностью легко поддерживал. Едва удалились все раздражающие элементы, включая Симаду-сана, Ханамия нашарил очки, водрузил их на нос и принялся дальше печатать обвинительное заключение. Документ принял окончательный свой вид и, украшенный печатями, отправился в руки Симады-сана, чтобы уже через несколько минут лечь на стол надзирающего прокурора. Сделка, какой бы притягательной она ни была, находилась за пределами убежденности Ханамии, нисколько ее не поколебав, однако пресное по сути дело все больше присыпалось некой пряностью, терпкой и с непонятным вкусом, от которого никак не получалось избавиться. Вернулся помощник, повеселевший и расслабленный: Хагивара-сан пожурил за молчание и с привычной суровостью принял бумаги, приказав за остальные дела, до этого игнорируемые, взяться с утроенной энергией. - Однако, Ханамия-сан, он был доволен, - заявил Симада-сан, опускаясь в ухнувшее под его весом кресло. - Я сразу это заметил, лицо как ствол суги, а глаза мягкие, как у моего отца после вечерней встречи с сакэ. Он продолжал говорить, но Ханамия не слушал, тер костяшкой пальца переносицу, - мучительный зуд в голове вносил досадный разлад в восприятие, - и гадал, насколько сильно в этом повинен его недавний спонтанный срыв. Мелкий стук фаланги среднего пальца по краю стола аккомпанировал руладам помощника, и вместе с тихим бумажным шуршанием наполнял кабинет странно гармоничной мелодией. Но вот все застыло, Симада-сан затих со своими бумагами, заметив наконец молчание Ханамии, а тот в возникшей паузе, убрав кисть на подлокотник, сказал: - Отыщите кого-нибудь из окружения Ёсикавы Кийоко. - Простите, Ханамия-сан, - удивился Симада-сан, - кого вы имеете в виду? Ханамия раздраженно скрипнул зубами, недуг расплывчатыми лапами схватил виски, с каждой секундой усиливая нажим. Мысли в сознании проделывали кульбиты, искривляя его, впрыскивая чернильные струи тревоги, и еще недавно всецело управляемые заигрывания с постижимой реальностью вдруг начали отклоняться от предназначенной им изначально прямой, раскручиваясь в иных декорациях, оборачивая ситуацию против самого ее создателя. - Прокурор Ханамия, вы слышите? – проник в ухо обеспокоенный вопрос, и Ханамия тряхнул головой. - Найди родственников и друзей жертвы и выясни, какую поликлинику она посещала, - сипло сказал он, поднимаясь, – обвинительное по Андо никуда не отправляй без моего разрешения. Симада-сан проводил его сконфуженным взглядом - начальник, со странно исказившимся лицом, покинул кабинет и забылся настолько, что обратился, минуя всегда строго соблюдаемую вежливость. Ханамия же вышел из здания в плывущий отовсюду транспортный шум и, поежившись от ветра, направился в парк. Здесь внезапное скрежещущее по изнанке груди смятение скатилось вглубь живота и немного ослабло. Он медленно, крайне устало, шел по все больше нищающей аллее, отмечая черные отпечатки спешащих к станции метро коллег, поодиночке и группками, откровенно веселеющих сразу после завершения рабочего дня. Ханамия свернул направо и пошел навстречу разноцветному пятну, оставляя позади многочисленные соцветия тех самых слов, что он и сам ежедневно говорил, выслушивал и записывал. Он с остервенением вынул из кармана брюк пачку и достал одну из последних сигарет. Похлопал по карманам, но зажигалки не нашел и тут же словно наяву увидел ее, оставленную на столе, попросить же кого-то поделиться огоньком в его нынешнем состоянии казалось немыслимым, - ненавистно вдруг стало любое существо. Зябь коснулась обнажившегося затылка, Ханамия потер его ладонью, но холодок уже потек по ложбинке между лопатками вниз, и только тут Ханамия разглядел, что он в рубашке и тонком пиджаке, тогда как куртка тоже осталась в кабинете. Возвращение исключалось. Подаваясь мимолетному порыву согреться, Ханамия завертел головой в поисках какого-нибудь теплого места, но вокруг лишь равнодушные серо-зеленые ели. Тогда он смирился с холодом и колючим соседством, пошел по дорожке вдоль парка. Заметив пустующую скамейку, свернул к ней и, небрежно развалившись, закинул локти на низкую спинку. Он поднял голову вверх и бездумно уставился потрескавшееся от туч небо, а в следующий момент вокруг стало совершенно тихо, так что он услышал раскатистый шум собственного дыхания и догоняющие его хлопки сердца. Платиновая явь балансировала перед глазами, но за ней стали твердеть, обретая непроницаемость, уже свершившиеся, на долгие годы застрявшие в памяти образы. Все так же темнела зеленью форма и размывались движения тех, кто когда-то назывался его командой. Сперва они все выпускали колючки не только вовне, но и от души жаля друг друга, отчего, к радости соперников, долго не могли шагнуть вперед. Матчи не задавались, проигрыши удручали, но никто не желал вдаваться в суть промахов. Ханамия действовал в одном русле со всеми и выжидал. Мало помалу он изучил каждого, проследил их намерения до конца, развернул особенности характера словно карту, которую постепенно своей уже рукой начал изменять, добавлять значения, видимые ему одному и ни на что пока не влияющие, но, вместе с тем, собирая всех в целое. И однажды, на очередном соревновании, под напором слаженной игры победа без усилий рухнула им в руки. Тогда Ханамию вдруг заметили, оценили и безоговорочно поставили во главе команды, превратив ее в некий испещренный иглами шар, который, как известно, в гениальных руках превращается в крайне жестокое оружие. Несомненно, и на их безоблачное небо, случалось, набегали тучи, ведь в мире школьного баскетбола были и другие примечательные игроки, но Ханамия, а за ним и вся команда, заняли место среди сильнейших. Все закончилось после прощальной церемонии, где Ханамия, позевывая, сложил руки на спинке впередистоящего кресла и слушал помпезные речи соучеников. Сам он напрочь отказался выступать, несмотря на первое место в рейтинге успеваемости и ауру интеллектуального идола, впрочем, в самом его присутствии сомневались те немногие, кому довелось присутствовать на устроенной накануне прощальной вечеринке, где Ханамия словно выпустил одним махом всех своих демонов; однако на следующий день он появился, даже не пряча свое чудовищное состояние, тем самым отдавая последнюю дань тем, с кем делил школьные стены, и сразу же после этого памятного дня вымарал со своей дальнейшей жизни даже следы трехлетней дружбы. В университете он начал заново выкраивать уже взрослого себя, прокладывать русло из целей и планов, тонко вплетая возможные отклонения, сознательно соперничая с изменчивостью судьбы и полагаясь на ум и скопленный куцыми юношескими годами опыт. Он находил особое удовольствие в разгадывании будущих загадок, которые воображение отягощало извращенной замысловатостью, распутывая их подобно длинной бесконечной ленте, и в игре этой вовсе не бредил интуицией, а просчитывал все вероятные решения не менее вероятных ситуаций, одно из которых, когда приходило время, неизменно оказывалось верным. В конце концов все оказалось именно так, как он предвкушал. Оказавшись после экзамена в кресле помощника прокурора, он играючи перерос начальника и уже через полгода занял вожделенное кресло общественного прокурора. Этот отрезок изначально планировался длинным: молодость не ладит с карьерой, а Фемида вдруг оказывается без повязки, когда речь заходит о продвижении по службе, но к нему она оказалась снисходительной. Сразу после его назначения зароились по коридорам шепотки. Измышляемые причины взлета были столь же циничными, сколь и неправдоподобными, Ханамия знал их все. Ханамии было совершенно все равно. Зажглись фонари, искусственно ускоряя отход дня, шум как будто обрел вечернюю вальяжность, а проходящие мимо люди – кротость, непривычно молчала говорливая в теплое время зелень. Муть сумрака ползла по стриженным газонам, пока еще теряясь в беспощадно усеченных травинках, замирала в исподе кустов, но время ее власти подходило. Зажглись фонари, свет их был откровенно слаб, и даже потом, когда придет калеченая городом ночь, здесь, в парке, в остывшем соленом воздухе, найдется немало мест, где мрак сможет дышать свободно. Ханамия не сразу заметил шуршание в кармане, потом спохватился, околевшей рукой вытащил телефон. Высветились иероглифы самой часто появляющейся на этом экране фамилии. - Это Симада, - как всегда ненужно начал помощник, отказывающийся признавать, что уточнение излишне. – Не слишком хорошие результаты, босс, - удрученно выдохнул он. – Ёсикаву-сан воспитывала мать, ее уже восемь лет нет в живых. Есть родственники в Нагое, но отношения они не поддерживали. Ёсикава-сан общалась с коллегами, однако только по работе. Личного в ее телефоне ничего нет. - Плохо, - машинально заметил Ханамия, еще перекатывая в голове воспоминания. И это, правда, было нехорошо. Пробудились недавние упреки об одностороннем суждении и тут же были вытоптаны ирреальной до этого мыслью, что Киеши может оказаться прав, недаром он сделал столь безумный, на первый взгляд, и совершенно для него непривычный, ход. - … четыре с половиной года все-таки прошло, - доносилось меж тем из динамика, и Ханамия вновь сосредоточился на голосе Симады-сана. – Потом встречи прекратились, или их стали назначать по-другому. - О чем вы? – озадаченно спросил Ханамия. – Повторите. Симада-сан обиженно засопел, но послушно повторил: - Я говорил о старых сообщениях с адресами кафе в Синкаве. Отправитель обращался к Ёсикаве-сан по имени, вероятно, они были в теплых отношениях. - Почему сразу о них не сказали? - Сообщениям больше четырех лет, - напомнил помощник. - Не имеет значения. Кто отправитель? - Номер зарегистрирован на Катаяму Мику. Прислать? Ханамия подтвердил и, получив, сразу вызвал номер. Долго никто не отвечал, Ханамия вскинул запястье – начало девятого, поздновато для официальных звонков, но упрямо продолжал ждать ответа. Вдруг гудки прервались, но совершенно точно ответила не Катаяма-сан. - Слушаю, - сказал мужской голос. Ханамия представился и спросил Катаяму-сан. Молчание, долгое и такое сплошное, что Ханамия оторвал телефон от уха, чтобы проверить, идет ли звонок. Цифры продолжали набегать, и Ханамия снова вслушался. Начал повторять было вопрос, но тут мужчина заговорил. - Вы немного опоздали, - сказал он, - Мика умерла четыре года назад. Мужчина не поинтересовался, почему этот звонок случился только сейчас и в чем его важность, раз звонит сам общественный прокурор, будто своим маленьким скорбным предложением изначально переломил всякий возможный интерес, очевидный четыре года назад, но бессмысленный теперь. - Мои соболезнования, - сказал Ханамия и спросил, заранее предчувствуя, каким будет ответ: – И все-таки, кем Катаяма-сан вам приходилась? - Я ее муж, - подтвердил догадку мужчина и назвался. - Знаете, Яно-сан, - проникновенно сказал Ханамия, - имя вашей жены случайно нашли в деле, которое я сейчас веду. Вероятно, она знала интересующую меня женщину, или, - он выдержал многозначительную паузу, - ее знали вы. Намек не произвел должного впечатления. Находившийся где-то, на неведомом Ханамии расстоянии, человек так же спокойно произнес: - Мы знакомы с множеством как женщин, так и мужчин. Как ее зовут? Ханамия помедлил, мысленно двигая по шкале вероятность блефа, но все же сказал. И сразу услышал: - Конечно, мы знаем Кийоко-чан. Она дружила с Микой много лет. Столь интимное обращение к жертве и тон тут же побудили быстро спросить: - Она была другом семьи? Вы сами хорошо знали Ёсикаву-сан? - Не так хорошо, как жена, но тоже давно. Со школы, - добавил Яно-сан и наконец заметил: - Есть причина, почему вы говорите о Кийоко-чан в прошедшем времени? Ханамия заколебался - можно было заподозрить, что собеседник знает о случившемся, но особая манера отвечать, безмятежность голоса, хотя и оттененная душком прошлой трагедии, все еще тяготеющей над вдовцом, была обыденной для человека несведущего, а оттого непроницаемого даже в разговоре с представителем власти. Вместо ответа он задал встречный вопрос: - Как давно вы с ней разговаривали? - Давно, - ответил Яно-сан. – Последний раз на похоронах жены, но если Кийоко-чан нужна помощь, я готов оказать. Ханамия откровенно усмехнулся: - Скорее от вашей помощи не откажусь я. Где вас можно найти завтра, я предпочел бы объяснить при встрече. - Я весь день буду в мастерской, - изменившимся голосом сказал Яно-сан. - Подъезжайте в любое время. И он назвал адрес в Синкаве. Наутро Ханамия вышел на станции Аясе. Отщелкнув короткое предупреждение помощнику, чтоб не ждал сегодня и поменьше проклинал, он прогулочным шагом пошел по узким улицам к пока невидимому зданию следственного изолятора в Кацушике, известного, помимо всего, тем, что в нем исполнялись смертные казни. Позднее утро хладнокровно изгнало сонные человеческие волны, смягчило резкие рассветные декорации, оттого идти было вольготно, дышалось ясно, будто ничто не мешало воздуху достигать легких. Над головой разверзлось тяжело дышащее, очаровательное, небо, все в фиолетовых кровоподтеках, – мечта акварелиста, - и дождь сегодня был неминуем. Путь был многохожен, знаком не одним ресторанчиком и конбини, серыми изгибами дорожных развязок через угрюмый канал. Вот впереди, за жилыми зданиями, подперла небо похожая на летающую тарелку, серая крыша. Дорога вела вперед, до поворота направо, пока не начался пустырь за забором, и здание наконец явило всю свою неприветливую мощь. Ханамия прошел через ворота, пересек парковочный плац с шеренгами машин – было время посещений. Внутри прохладно, справа холл, где, как обычно, томятся посетители. Все сидячие места были заняты, и многие люди стояли с закрытыми глазами, будто отгораживаясь от остальных тонким телесным барьером; в сложенных на груди руках разноцветные листочки, выданные охраной, чтобы потом, когда на экране появится нужный номер, посетители могли отправиться на один из восьми этажей, где недолгие десять минут будут силиться держать лица перед задержанными родственниками и друзьями и задавать никому не нужные, от встрече к встрече одни и те же вопросы. Ханамия прошел мимо, ни на кого не взглянув, прямиком в кабинет охраны, где его ждали. Она положила на него глаз еще в первый визит, случившийся несколько лет назад, но была совершенно не в его вкусе, и из-за личика, похожего на спелую золотистую грушу, и из-за привычки подобострастно соглашаться с каждым его словом, - все же и в умиляющей глупости должен быть свой предел, - поэтому в редкие посещения Ханамия холил девушку мечтательными улыбками и вкрадчивым блеском глаз, но так ни разу и не вышел за эти безобидные рамки, отказываясь замечать и превентивное согласие, и шутливое, но настойчивое подношение адреса ее электронной почты, чтобы «как-нибудь, когда обоим позволит работа, скоротать вечерок в баре». Ему прощалась эта недоступность, слишком умело он интриговал, придав себе шарм сокровища за бронированным стеклом с обманчиво приоткрытой дверцей, прельстительного и иллюзорно достижимого, но, по сути, изначально для нее невозможного, что самого Ханамию бесконечно забавляло, - их игра двигалась по одному и тому же маленькому кругу, лишенному всяческой энергии роста. Девушка в чудесном форменном синем костюме подняла глаза от наполовину заполненного формуляра и приветливо улыбнулась, мерцая свежеподкрашенными губами. Она поздоровалась и тут же шутливо укорила за почти годовую разлуку. Ханамия развел руками в притворном бессилии как-либо это изменить. Потянулась череда колкостей, полных намеков и флирта, и с вкраплениями действительно значимых фраз, приближающих цель сегодняшнего визита. На стол лег голубой листок, - правила были одинаковы для всех, но прокурор освобождался от ожидания в очереди, - девушка сняла трубку и быстро заговорила, поручая тотчас подготовить задержанного Андо Даичи к приему посетителя. - Идите, Ханамия-сан, - сказала она, кладя трубку, - охрана на этаже не заставит вас ожидать, - девушка уместила подбородок на скрещенных ладонях и выслушала щедрую благодарность. – Ваши благодарности копятся, еще немного и в ящик не засуну, - приподняв брови, деловито заметила она. – Придется нам обоим с ними разобраться, прежде чем я приму новую. - Выбросьте их, - парировал Ханамия, забирая со стола пропуск. – Вы слишком молоды, чтобы хранить столь ненужное старье, - он перегнулся через стол и снизил голос до шепота, - будь я девушкой и занимая ваше место, я бы такими пустыми делами не занимался, а больше глядел вокруг. Она фыркнула, лукаво изогнув губы: - Думаете, только вы сообразительны? Эта территория мечена вдоль и поперек. И, Ханамия-сан, будь вы девушкой и на моем месте, наверняка бы захотели двигаться дальше. - Вам есть куда двигаться, - еще тише заметил Ханамия, поднимая глаза вверх. Она хихикнула, а потом строго сказала: - Вы выбрали плохой способ избавиться от ответственности, столь жирный промах я вам не прощу, - и, откинувшись на спинку кресла, закончила: - Идите же, мне не терпится снова услышать в трубке ваш голос. Когда бы это не произошло, знайте, период словесных благодарностей у нас с вами закончился. - Вы слишком хорошо повелеваете на своем фронте, чтобы так же хорошо вытянуть второй. Ханамия постучал кромкой листка по столешнице и, подмигнув, вышел. Ему нужен был восьмой этаж, по цвету пропуска. Охранник, увидев прокурорское удостоверение, лишь кивнул и без досмотра пропустил к лифтам. В одиночестве Ханамия пошел по коридору и поднялся наверх. На этаже его тоже встретили. Охранник назвал номер комнаты. - Сопровождения не надо, - предупредил Ханамия. Он дошел до нужной двери в череде совершенно одинаковых, если бы не их порядковые номера, и, войдя внутрь, невольно вздрогнул. Сутки изменили обвиняемого до неузнаваемости. Ханамия брезгливо оглядел измятый костюм, серое лицо с провалами полуприкрытых глаз. - Вчера вы мне нравились больше, заметил он, присаживаясь, - хотя ваш чистоплюйский видок изрядно раздражал. Однако удивительно, смерть жены не так поколебала вашу аккуратность, как ее тайна. - Разве вы не закончили со мной? – хрипло спросил Андо. - Делаю для этого все возможное, но пока мы скорее начали. Еще предстоят слушания в суде, а ваш умница адвокат даже не начал за вас бороться по-настоящему. Андо кивнул, похоже, принимая такой ответ, и уставился на узкую столешницу перед стеклом. - Позволите вопрос? – продолжил разговор Ханамия, закидывая ногу на ногу. - Раньше вы не были столь вежливы. - А вы не выглядели столь жалко, - парировал Ханамия. – Знаете, некоторые нерадивые адвокаты пользуются подобным, чтобы надавить на судей. Надеюсь, мы с вами избежим подобного лицедейства. Он многозначительно умолк, но Андо также больше не издал и звука. Его голова опустилась, он словно забыл о сидящем напротив прокуроре. - Вы ведь знаете, что привело меня в клинику к доктору… простите, профессору Фунаи, - утвердительно сказал Ханамия. – То, что вы берегли как зеницу ока. Точнее, должны были беречь. Андо-сан, где вы хранили коробку с медицинскими заключениями? Андо в удивлении вскинулся. Ханамия ждал ответа. - В шкафу среди коробок с обувью, - несколько смятенно сказал Андо. - Всегда? Кивок. Ханамия ждал этот ответ, абсолютно логичный и достоверный. Тот Андо, которого он узнал, посещая офис, а затем квартиру, - страшный аккуратист, строгий и симметричный, наверняка, делящий свою жизнь на идеально ровные отрезки, никогда бы не поставил обувную коробку под стол. Порядок в шкафу был нарушен в тот момент, когда кто-то, порывшись среди коробок и найдя нужную, составил картонные башенки так же безупречно, как было, но не придал значения тому, что обувь, помимо прочего, рассортирована по сезонам, отчего в стопку летней обуви примешались две коробки с теплыми ботинками. Эти сведения не уменьшали веса признания, но снова завели двигатель любопытства, Ханамия начал тихий ход, который за день должен был сжечь все топливо и к вечеру подвести к той же точке, откуда движение и началось, в конечном счете не сдвинув ее ни на миллиметр, потому что какие бы причины не побудили Ёсикаву вытащить из шкафа коробку, они могли лишь придать преступлению иной оттенок, не меняя, впрочем, суть. Ханамия поднялся – разговор для него был закончен, но Андо вдруг позвал его. - Прокурор Ханамия, - Андо тоже встал, - я бы хотел заменить адвоката. У меня же есть такое право? Ханамия остановился. Андо прямо смотрел на него. - Конечно, можете менять его сколько угодно, - любезно ответил Ханамия и спросил: - У вас снова на примете есть кто-то новый? - Нет, - покачал Андо головой. – Любой подойдет. Можете вернуть прежнего. Теперь это неважно. - Спорное утверждение, но воля ваша. Раз адвокат Киеши вас перестал устраивать, подберем другого. Я попрошу выдать вам бланк и ручку, напишите заявление. Передадите его моему помощнику. С этими словами Ханамия коротко кивнул, прощаясь, и оставил Андо стоять за стеклом. Выйдя, он перекинулся несколькими словами с охранником и, получив от него согласие, покинул здание. Первый звонок Ханамия сделал Симаде-сану. Тот сразу же жалостливо застенал, увещевая вернуться на работу. - Хагивара-сан зол, как демон. Зачем вы так поступаете, босс? Я не могу столько вас прикрывать. Ханамия поморщился. Он быстро шагал к воротам, собирая полами тонкого пальто ярящийся здесь, на открытом пространстве, ветер. - Делайте свою работу, Симада-сан, и перестаньте воевать с Главным, - отрывисто бросил Ханамия. - Будете обо мне думать, уж поверьте, карьеры не сделаете. Обвинительное по делу Ёсикавы не вернули? – послышался отрицательный ответ. Ханамия ругнулся. – Как будет обед, съездите в Кацушику и заберите у Андо Даичи заявление о смене адвоката… - он прервался, слушая помощника. – Сами это сделайте, раз уж вы так чувствительны к душевым терзаниям обвиняемых. И никого об этом не предупреждайте, Хагивару-сана в первую очередь. Он отключился и тут же пролистал ленту звонков вниз, ища следующий номер. Ближе всего к месту назначения оказалась станция Каябачо. Ханамия вышел на бульвар и закурил, настраиваясь на ожидание, но успел выкурить только половину, как рядом с пешеходным переходом остановилась черная Хонда, стекло со стороны пассажира опустилось, и в глубине показалось лицо Киеши. Ханамия хмыкнул недоверчиво, но, сунув сигарету в рот, открыл дверцу. Он устроился рядом и поинтересовался, можно ли курить. Киеши, выруливавший вправо, на соседнюю полосу, кивнул. - Какой адрес? - спросил он. - Скоро поворачивать направо, - уклончиво сообщил Ханамия, приоткрывая окно и сбрасывая пепел. Он отрегулировал кресло, давая больше свободы ногам, и покосился на молчащего Киеши. Тот заметил взгляд. - Ждешь благодарностей или удивления? - Немного, - признал Ханамия. – Мне самому не по себе от этого звонка. Там направо. - Тогда почему позвонил? Машина перестроилась в крайний правый ряд и встала на светофоре. В тишине тенькала поворотная стрелка. - Как бы мы оба ни кусались, правда сама выберет победителя. Правосудие уже стало вторичным для нас обоих. Нет нужды таиться. - Что, если победителем будешь не ты? Машина тронулась и, описав широкую дугу, поехала по Эйтай-дори. - Я не рассматриваю такой вариант, - рассмеялся Ханамия, но Киеши остался серьезен. - Ты должен рассматривать все варианты, - сухо заметил он и вопросительно посмотрел на Ханамию. - Прямо-прямо, - ответствовал тот, открывая пепельницу. Он затушил окурок о ее девственное дно и надвинул крышечку обратно. – Если «все», означает «два», то твое замечание имеет смысл, но на деле обычно вариантов множество и все может измениться в любой момент, в том числе, независимо от нас и так, как и помыслить было нельзя. - Это связано с нашей поездкой? - Увидим, как приедем, - благодушно сказал Ханамия. - Не разгоняйся, скоро снова поворачивать. Через два поворота они въехали в улочку, достаточную, чтобы разъехались две машины и на низкой скорости поехали вперед. Ханамия сверился с картой в телефоне и указал рукой на низкое по сравнению с соседями двухэтажное здание. Киеши послушно притиснул машину к бежевато-серой стене с большими зарешеченными окнами на первом этаже. Ханамия приоткрыл дверь, мягко хлестнувшую по низким, все еще в листве, кустарникам, высаженным под окнами, и аккуратно переступая, чтоб не испачкать пылью брюки добрался до узкой розовой двери. Подошел Киеши. - Вывески нет, - проговорил он. Ханамия прислушался, внутри дома глухо ныла пила. - Это здесь, - убежденно сказал он, - Яно Такуми работает в столярной мастерской. Потом громко постучал и сразу провернул ручку. Дверь открылась. Не оглядываясь на Киеши, он вошел. Внутри, в просторном изначально помещении, теперь все было завалено разнородным деревом: громоздились доски и освежеванные пни, жались друг к дружке балясины для разных лестниц, у стен замерли спинки к стульям и отдельно строй фигурных ножек, поднималась башня с виду готовых кухонных шкафчиков с сунутыми внутрь дверцами, а рядом прикорнул миниатюрный тонконогий столик с круглой крышкой; повсеместно лежали инструменты и витые клубки стружки, сильно пахло пылью и чистым деревом. Киеши за спиной чихнул. - Извините, - пробормотал он и чихнул снова. Взывания смолкли, из-за крупного комода, стоящего на верстаке, выглянул хозяин мастерской. Яно Такуми, в сером рабочем комбинезоне и с повязанным вокруг головы платком, снял холщовые перчатки и, привычным движением сунув их за пояс, приблизился, чтобы поприветствовать гостей. - Прошу прощения за пыль, - сказал он, кланяясь, - во время работы ее всегда много. - Все в порядке, - ответил Ханамия. Пыль и ему щекотала ноздри, но терпеть было можно, если не вдыхать глубоко. - Ваш помощник? - полюбопытствовал Яно, переводя взгляд за спину Ханамии. - Нет, - поспешно сказал Киеши, тоже кланяясь, - я адвокат. Он вытащил визитку и протянул хозяину. - Увы, пришлось взять, - вставил Ханамия, - надеюсь, не зря. Яно, в это время принимающий подношение, тревожно выдохнул и жестом пригласил пройти вглубь мастерской. Он был одного роста с Ханамией, но плотнее, мешковатая одежда делала его шире, а открытое лицо было бы слишком скуластым, мужественным, если бы не большие глаза и по-девичьи нежный рот с пухлым выступом верхней губы и глубокой дугой Купидона. Небольшой диван был застелен серой пленкой, Яно осторожно натянул один край на другой, пряча пыль внутри, и переместил сверток на пол, потом мягкой щеткой прошелся по кожаной обивке. Жестом пригласил сесть. - После разговора с вами, я позвонил Кийоко-чан, - признался Яно, когда гости заняли диван, - но ее телефон выключен. Объясните, что случилось? - Для начала расскажите, откуда вы знаете Ёсикаву-сан, - возразил Ханамия. Яно вздохнул. Опершись о верстак, сказал: - Как я и говорил, мы вместе учились в школе. Первые два года средней школы, если быть точным. Потом Кийоко-чан перешла в другую. - Вы зовете ее по имени? – подал голос Киеши. Яно пожал плечами. - Привычка. Она долгие годы дружила с моей женой, в общем-то, до самой ее смерти. - Дружба была близкой? - Довольно-таки. Но не в школе, сблизились после. Когда у Мики нашли рак, Кийоко-чан много нам помогала. Похороны тоже взяла на себя, тогда я был слишком раздавлен горем, чтобы что-то делать. - По вашим словам, выходит, Ёсикава-сан весьма добрый человек, - проронил Ханамия. - Так и есть, - улыбнулся Яно. – Кийоко-чан оправдывает свое имя: и своей искренностью и своей чистотой, что отмечали еще в школе. Поэтому... – он замялся на миг, - что бы ни произошло, я бы не хотел, чтобы кто-то ошибался на ее счет. - Мы пытаемся этого избежать, - сказал Киеши. – Однако мнение, сложившееся у меня, разнится с тем, что я услышал от вас. - В чем именно? – вскинулся Яно. - Доброта и чистота не делает человека безгрешным, - непривычно прохладно сказал Киеши, - вы уверены, что знаете Ёсикаву-сан всесторонне? Трагедия с вашей женой выковала над ней определенный щит, однако насколько оправдана эта защита? - Разве вы не ее адвокат? – недоуменно спросил Яно. – Если сомневаетесь в клиенте, зачем берете дело? - Он не ее адвокат, Яно-сан, - вздохнув, встрял Ханамия. – Ёсикава-сан моя клиентка, - повысив голос, и упреждая тем самым новый протест, сухо продолжил: - Она упала с балкона в ноябре этого года и, получив травмы несовместимые с жизнью, скончалась на месте. Яно заторможено моргнул несколько раз и, схватившись за край верстака, громко выдохнул. Он сразу изменился, сгорбился, поник; трагедия была не его, но черты лица, привыкшие к горю, сжались, набрались болезненности. - Не может быть, Кийоко-чан, как же… А что Андо-кун? Как он? Ханамия перестал дышать, рядом напрягся Киеши. - Вы знаете Андо Даичи? – опередил он Ханамию. Яно кивнул. - Как близко? – и снова первым был Киеши. - Не близко, но давно… давно, чтобы судить. Школьные влюбленности иногда слишком сильны, даже похороны не преграда… но не мне решать, кто что заслужил. К счастью, не мне. У Яно подогнулись колени, он тяжело осел на пол. - Он бредит, - заключил Киеши, поднимаясь, но Ханамия схватил его за рукав пиджака. - Оставь. Послушаем. Шок сейчас пройдет. - Это цинично - оставлять его в таком состоянии. Их взгляды скрестились, и Киеши первым отвел глаза, неуклюжим дерганьем выпростав рукав. Ханамия встал с дивана и опустился перед Яно на корточки, боковым зрением отмечая, как Киеши исчезает в глубине мастерской. - Яно-сан, - тепло позвал он, вглядываясь в темные от горести глаза, - Андо Даичи в порядке, я разговаривал с ним сегодня утром. Он тоже скорбит по жене, - он выдержал нужную паузу, проникновенно повторил: - Очень скорбит. В глубине зрачков Яно вдруг родилось что-то, трепещущая черная молния метнулась кривым росчерком и пропала, оставляя пустоту с оттиском личного воспоминания. Ханамия заметил, истолковал правильно. - Он любил ее, - заплетающимся языком сказал Яно, - все эти годы, также как и она его. Мика верила, что им надо быть вместе. - А вы с этим согласны не были? – спросил Ханамия. Яно ответил тем, что отвел глаза. Неповоротливо поднялся. Ханамия легко последовал за ним. Киеши вышел из-за комода со стаканом воды. - Простите, что без разрешения, - сказал он, протягивая стакан, и ненужно добавил: - Вы, оказывается, не один живете. Яно с благодарностью принял стакан и в три глотка осушил его. Окрепшим голосом ответил: - Это кот Мики. Остался после нее. Он и этот комод. Извините за мою слабость, - Яно слегка поклонился. - Кийоко-чан была для Мики вроде младшей сестры. Не слишком долгой оказалась их разлука, - с горечью добавил он. Потом стянул с головы платок и пригладил вспотевшие взъерошенные волосы, слишком очевидно нуждающиеся в стрижке. Было видно, что следующий вопрос дается ему с трудом, но он спросил: - Каким образом она разбилась? - Мы это выясняем, - категорично отрезал Ханамия, умалчивая о роли Андо в ее смерти. Киеши тоже промолчал об этом, спросил другое: - Вы назвали Андо Даичи школьной любовью Ёсикавы-сан? Яно усмехнулся, но противиться попытке увести его от настоящего в прошлое не стал. Кивнул. - Ее влюбленность всем была очевидна, Кийоко-чан была слишком чистой, чтобы суметь ее скрыть. Самому Андо-куну она тоже нравилась, но подойти стеснялся, у девочек он не пользовался большой популярностью. По-моему, они так и не признались, тем более, Кийоко-чан поменяла школу накануне начала учебного года. В их новой встрече сыграла роль Мика, на ее похороны пришло много людей из нашего общего прошлого. Школьная любовь может быть удивительно сильной, уж я-то знаю. - Знаете? – спросил Киеши. - Можно закурить? – одновременно поинтересовался Ханамия. Яно укоризненно взглянул на второго и ответил первому. - Мы с Микой начали встречаться еще в школе, когда нам было по четырнадцать. Пятнадцать лет счастья и четыре года горя. Этот комод, в котором вы заметили кота, начала делать Мика, но, как видите, продолжаю я. - Долго вы его делаете, - заметил Ханамия, теребя пачку в кармане пальто. - Пока он принадлежит моей жене, но как только я его закончу, он станет только моим. Я откладываю этот момент, как только могу. Ханамия подошел к верстаку. Каркас комода был полностью готов, как и двенадцать из шестнадцати ящичков, что уже заняли свое место. В одном из пустых пазов, свернувшись, спал дымчатый кот. Худой бок с жесткой клокастой шерстью мерно покачивался, слышалось тяжелое сопение. Животное, доживающее свой век, создавало столь отвратительную гармонию с недоделанным предметом мебели, что Ханамия, не выдержав, отвернулся. - Вы были на свадьбе Ёсикавы-сан и Андо-сана? – услышал он голос Киеши. - Никто не был, они не устраивали торжества. - И связь с ними не поддерживаете? - Не сложилось. С Андо-куном мы никогда не дружили, а после смерти жены Кийоко отдалилась. «И после встречи с Андо» - добавил про себя Ханамия и повернулся к разговаривающим, вклиниваясь в диалог: - Ёсикава-сан говорила, почему поменяла школу перед началом учебного года? - Не припомню такого, - сразу ответил Яно. «Быстро», - подумал Ханамия и вслух спросил: - Но ведь это необычно, не думаете? Яно вздохнул. - Думаю, конечно, но бездоказательно наговаривать не хочу. Вам лучше поинтересоваться об этом у самого Андо-куна. - О чем именно? – без интереса спросил Ханамия, но не преуспел, Яно с непроницаемым лицом уткнулся взглядом в пол, и стало ясно, что отвечать он не намерен. Сказал Киеши: - Андо-сан под следствием. Его обвиняют в убийстве жены. По последней версии обвинения, он столкнул ее с балкона, в чем вчера признался сам. - Слишком много, - прошипел Ханамия, обжигая его взглядом, но Яно не заметил. Уставился расширенными глазами на Киеши. - Андо-кун? Убил? – рассеянно повторил он и нервно рассмеялся: – Вряд ли он мог. - Откуда вы знаете? – спокойно спросил Киеши. – Судя по вашим словам, другом он вам не был. - Не был, - признал Яно, потирая ладонью лоб. – Но Андо-кун всегда был слишком правильным, чтобы совершить преступление. До странности правильным. Может быть, произошел несчастный случай? - Есть признание, - напомнил Киеши. Яно покачал головой: - Когда речь идет о Кийоко-чан, Андо-кун может и на такое решиться. - Почему? Киеши приблизился к нему, вторгаясь в личное пространство, и жестко повторил: - Почему, Яно-сан? - Это догадки, - устало ответил Яно, - я не возьму на себя такую ответственность. Вам лучше спросить у тех, с кем тогда дружил Андо-кун. Поговорите с Сакаи Хидео или Хасэгавой Юу. Киеши отчетливо вздрогнул, на секунду переставая владеть лицом, но тут же снова натянул непроницаемое выражение. Ханамия удивленно повел бровью. - О чем их спрашивать? – продолжал давить Киеши На щеках Яно заиграли желваки, он поднял голову и посмотрел в нависающее над ним лицо: - О дне рождения Сакаи-куна, - твердо сказал он. - Кийоко-чан тоже там была и после того дня в школу больше не пришла. Пока они были внутри, непогода усилилась. Ханамия закрыл дверь мастерской и прикрыл ладонью глаза, спасая от режущего ветра, фиолетовое небо прогнулось и вот-вот было готово прорваться дождем. Мигнули фары, Киеши, торопливо подходя к дверце машины, крикнул: - Садись, довезу, куда скажешь. Но Ханамия медлил, глядя, как дико плещутся каштановые волосы и бьется о щеки суконный ворот пиджака. Холодная воздушная волна ударила в бок, вынуждая переступить, волоски на теле встали дыбом, от этого Ханамия очнулся и, смаргивая наваждение, быстро забрался в машину. - Что с тобой? – спросил Киеши, странно на него косясь, и завел двигатель. - Ничего. Они доехали до конца улицы, когда с неба рухнул ливень, заливая лобовое стекло так, что не могли справиться щетки стеклоочистителей. Киеши сбавил ход, а потом и вовсе припарковался к обочине. - Переждем. Скоро должен кончиться, - объявил он и включил печку. Ханамия не возражал, сидел, уставившись в боковое окно, на близкую стену, выложенную узкой плиткой, и кусок решетчатой двери. Киеши какое-то время тоже молчал, погруженный в свои мысли, потом зашарил в кармане. Машина была для него явно маловата, колени терлись о руль, даже до предела поднятый, а каждым движением левой руки он едва не задевал плечо Ханамии, отчего, вспоминая вчерашнее, было крайне неуютно и тревожно. Где-то послышались длинные глухие гудки. Они тянулись и тянулись, а потом вдруг пропали, и тишина вдруг нарушилась голосом Киеши, непривычно чужим и бесстрастным. - Почему ты отвечаешь по его телефону? – спросил он. - Чего тебе, Теппей? - ответил далекий женский голос. Ханамия напряг слух. – Что-то срочное? Он занят. - Дай ему трубку. Ханамия заинтересовано уставился на Киеши, но тот смотрел вперед, на бортовую панель, намеренно игнорируя взгляд. Трубка хмыкнула и смолкла, но через несколько секунд снова заговорила, уже низко, хрипло и громко: - Это Хасэгава. Что случилось, Киеши-кун? Ханамия с силой втянул в себя воздух, услышав фамилию. Потянулся вперед, ловя взгляд Киеши, но тот выставил руку, с вытянутым указательным пальцем, призывая подождать. - Ты знаком с Сакаи Хидео? - Знаком. Тебе он зачем? - Дай адрес. - Мы давно не общались. Не знаю, где он сейчас. - Тогда адрес времен школы. Этот знаешь? - Этот - знаю, - со смешком подтвердила трубка. – Пришлю сообщением. Что-то еще, Киеши-кун? - Ты ни разу не поинтересовался моими успехами, - заметил Киеши. - Времени не было, к тому же я тебе верю, мы ведь люди не чужие. Выиграешь дело, отметим все вместе. Телефон умолк, и Киеши неприязненно бросил его на панель. Помассировал переносицу и пояснил: - Это нынешний муж моей бывшей жены, из-за которого мы, собственно, и расстались и о котором говорил Яно Такуми, - он повернулся к молчащему Ханамии. – Хасэгава-сан попросил меня взять это дело, Андо Даичи его друг. Хотя теперь он, скорее, друг их семьи. Ханамия бесстрастно смотрел в серое лицо с живыми тенями от льющейся по стеклу воды. Медленно проговорил: - Ты взялся защищать Андо, потому что все еще надеешься вернуть жену. Это очевидно любому человеку, в том числе, ее нынешнему мужу, как и то, что ты этого не добьешься. - Знаю, - натянуто рассмеялся Киеши, - но не всегда удается договориться с сердцем, правда? Или у тебя всегда? Ханамия фыркнул и отвернулся. Телефон пикнул входящим сообщением. - Поедем к Сакаи, - сказал Киеши, читая адрес. – Это в Нэриме. Он сильно наклонился вперед и взглянул на светлеющее небо. Ливень мельчал, можно было ехать. Они вернулись на Эйтай-дори и поехали было на запад, но тут же встали в пробку. Ливень превратился в колкий, изводящий дождь, щетки работали без перерыва. Ханамия закурил, наводняя салон едким дымом. В груди тяжелел стальной шар, ядром которого был Киеши с его жалкой причиной господства былых чувств. Сейчас Ханамия предпочел бы его безрассудную уверенность в невиновности Андо, высмеиваемую раньше, чем это невыносимое признание в душевной слабости. - Я по-прежнему верю, что Андо невиновен, - сказал Киеши, будто прочитав его мысли. Ханамия ядовито усмехнулся. - Тогда почему бы нам не навестить сначала Хасэгаву-сана, чем ехать в Нэриму? Он, вероятно, знает не меньше. Киеши замолчал. - Боишься расстроить бывшую жену? – злобно спросил Ханамия. – А если мы проездим впустую, что будешь делать? Все бросишь, лишь бы ее не тревожить? - Не брошу, но сегодня я не готов к ним ехать, - честно ответил Киеши. Ханамия щелчком открыл пепельницу и затряс сигаретой, пепел мягко осел на лежавший окурок. - Пока ты лжешь себе, не вырвешься из своего ущербного мира, - продолжил Ханамия, - тебе надо, чтобы твоя жена думала о тебе хорошо, но она, скорее всего, вообще о тебе не думает. - Ложь – это скорее твой способ существования, - возразил Киеши. Ханамия ухмыльнулся. Он прикрыл глаза и пустил тонкие дымные струйки из носа. Сегодня было не до еды, и теперь его начало мутить. Машина толкалась вперед, и вместе с ней толкались взад вперед все клетки Ханамии. Киеши был прав и неправ одновременно. В играх с ложью Ханамии не было равных, и он считал, что во лжи как таковой нет ничего особенного. Она как нож, с ней просто надо уметь обращаться. Ложь безразлична, пока не направишь ее острие на себя. Это было единственным правилом. Направишь - вступишь с ней в игру, а это опасно, она загонит человека в лабиринт его собственной души, создаст иллюзии, он будет бегать по граням, оставляя кровавые подтеки на гладких стенках. Ложь создаст десятки его двойников и будет сталкивать с ними лицом к лицу, но человек настоящий им не соперник. В конце концов он проиграет самому себе по всем фронтам, лишится жизни, но будет продолжать дышать, будет двигать ртом, но не слышать себя, упадет до состояния животного, хотя многие этого и не заметят, ведь они уже давно на этом уровне. Сколько таких Ханамия повидал за время работы – не счесть. Он научился балансировать между игрой с другими и игрой с самим собой – это то, что давало его мозгу гармонию, но он мог позволить себе такой риск, а Киеши – нет. Между тем, Киеши уже потихоньку начал кровавить себя изнутри, хоть сам этого и не замечает, а это чревато печальными последствиями. Ханамию захлестнуло презрение, низменное, но взвешенное и холодное, в котором было гораздо больше смысла, чем в ненависти, горячей, погребающей личность под своей тяжестью. Он никогда ее не испытывал, потому что пытаться совладать с ненавистью все равно что укрощать рукой тайфун, это бессмысленно, если она уже внутри. Презрение же было управляемым и всегда подстегивало двигаться вверх. Теплый запах коснулся ноздрей, и Ханамия открыл глаза, оторопело уставившись на слишком близкий висок. Машина стояла на светофоре, а Киеши пытался достать с заднего сидения бутылку с водой. Достал и повернул голову, встречаясь с Ханамией глазами. Он сразу порозовел и отвел взгляд, отчего Ханамия изумленно дернул бровями, а следом пальцы обожгло жаром. Забытая сигарета истлела до конца, и Ханамия с шипением затряс кистью над пепельницей, а потом задул на покрасневшую кожу. - Попробуй водой, - посоветовал Киеши, трогаясь с места, но Ханамия вместо этого прислонил горящие подушечки к ледяному стеклу и облегченно вздохнул. - Похоже, уснул, - сказал он. - Похоже, - согласился Киеши, все еще протягивая открытую бутылку. – Будешь? Ханамия оторопело покачал головой. Киеши, которого он знал, не мог такого предложить. - Долго придется ехать, - безнадежно заметил Киеши, закрывая бутылку и отбрасывая ее на заднее сидение, - еще не добрались до Синдзюку. Впрочем, говорят, такие поездки сближают. Кто знает, может, и мы к концу станем друзьями, - он надрывно рассмеялся. Ханамия хрипло спросил: - Головой тронулся? С чего мне становиться твоим другом? - Верно, - покладисто ответил Киеши, глядя вперед, - не с чего. Ханамия заморгал. Подумал. И ему вдруг стало жарко: слишком нелогичной, чудовищной, невероятной казалась догадка. - Думаю, стоит ее отменить, - задумчиво произнес Ханамия, считывая движение каждого мускула на лице Киеши, - поедем завтра. Высади меня у обочины. Скользнула мгновенная тень, и снова Киеши спокойно смотрит на дорогу. Машина, как и прежде, едет в центральном ряду. - Мы договорились об одном дне, завтра я не смогу тебе доверять. - Сегодня тоже не стоит этого делать. Ханамия отнял остывшие пальцы от залитого дождем окна и, опершись о спинку кресла локтем, посмотрел на Киеши в упор. - Перестройся, - мягко приказал он. - Мы на светофоре, за перекрестком подъеду к обочине. Ханамия выглянул через лобовое стекло на далекий еще светофор. Горел красный, и впереди терпеливо стояла плотная вереница машин, такие же были слева и справа. Киеши прав, сейчас с полосы не съехать. Ханамия мгновенно протянул руку и выключил щетки. Дождь тут же забрызгал стекло, размывая пейзаж. Киеши возмущенно повернулся, но от толчка в затылок проглотил протест, а следом в рот хлестко впился Ханамия. Он грубо пропустил язык меж зубов и поддел кончиком язык Киеши, вызывая этим судорогу. Киеши уперся ладонями в плечи, больно сжал кожу вместе с тканью, невольно повторяя свое вчерашнее действо, но в этот раз Ханамия только притиснулся ближе, усиливая нажим языка. В голове зашумело от неестественности происходящего, сердце подкатилось к горлу, по телу пошла волнами паника, но поцелуй он не прервал, наоборот, усилил нажим руки, вдавливая в себя еще больше, втискиваясь в рот еще глубже. И вдруг его отпустило, одновременно исчезла боль в плечах - Киеши наконец ответил, обвивая язык и подаваясь вперед. Его реакция тут же отозвалась в паху, Ханамия лихорадочно выдохнул и отпрянул. Сзади засигналили. Киеши машинально включил щетки и убрал ногу с тормоза. Он тяжело дышал и вел кое-как. Машина пересекла перекресток и свернула к обочине. - Здесь нельзя стоять, - сдавленно сказал Киеши. – Выходи. - Где ты живешь? Киеши поперхнулся и неверяще уставился на Ханамию. - Серьезно? Ханамия склонил голову набок и иронично сказал: - Готов поспорить, что вчера ты ублажал себя, думая обо мне. Из горла Киеши вырвался хриплый возглас. Он отчаянно провел по взлохмаченным волосам рукой и замотал головой: - Нет, я… не опустился до такого. - А я, - легко сказал Ханамия, шаря по искаженному лицу глазами, - опустился. Развернувшись, он устроился поудобней. Решительно заявил: - Сегодня в Нэриму не едем, - и издевательски добавил: - Выходить я тоже передумал. Так что у тебя есть шанс наверстать упущенное. Приземистый въезд круто пошел вниз, над лобовым стеклом пролистнулись желто-черные предупреждающие полоски; светильники, некоторые контуженные, некоторые с нервным тиком, но все живые, провожали гостей тягостным рыхлым светом, фальшиво намекая на таинственность. Машина медленно скатилась вниз, медленно завернула, и Ханамия смотрел, как через застывшие пятна дождя на стекле плывут, мозаично дробясь, надменные лики машин с прозрачными глазами. Путь в этом подземелье, отмеченный черными лентами следов на полу и зеркальными лужицами, оказался коротким. Слева, над непроницаемым стеклом, замерла красная дуга соседней машины, а впереди моргнула и ушла во мрак очень близкая, в старческих пятнах, стена. Киеши, молчавший весь оставшийся путь и в конце концов привезший их в Бункё, передвинул рычаг скоростей и потянулся было к зажиганию, но Ханамия остановил. - Пусть работает, - негромко сказал он, сходясь с Киеши взглядом. Недолгая пауза, а потом на затылок легла ладонь, Киеши скептично выдохнул и притянул к себе, проникая в рот: и сразу тесно, и сразу не вдохнуть, внутри переполнилось его языком, непривычно смелым, подвижным. Киеши ласкал, прикусывал губы, беззастенчиво ввинчивался вглубь, вылизывал изнутри. Ханамия попробовал извернуться, но обхватывающая шею рука не позволила, удерживала в одном, удобном Киеши, положении, и от этого по спине, вздыбливая волоски, чиркнуло возбуждение, вместе с горячей злостью ударило в голову. Ханамия грубо ответил, перетягивая инициативу, грубо вытолкнул язык из своего рта, перекатил в чужой, заскользил кончиком по мягким, нежным стенкам, отчего в горле Киеши родился рокочущий звук, прокатился по небу и стаял меж сомкнутых губ. Это отрезвило обоих. Киеши отшатнулся, одновременно убирая руку. Он облизывал красный рот, замутненный надсадным дыханием, и завороженно смотрел на судорожно вздрагивающий кадык, обнажившийся над узлом галстука, когда Ханамия глубоко, неровно выдохнул и потерся о прохладную ткань сидения, растирая по щеке пряди растрепавшихся волос. Губы странно потяжелели, будто покрылись восковым налетом, но Ханамия подавил желание их потереть, вместо этого повел плечами, скидывая неудобное, теснившее движения, пальто. Ему помогли, Киеши обхватил лацканы, потянул вниз, до локтей, придержал, пока Ханамия вытаскивал руки. Спину овеяло прохладой, оказывается, он успел вспотеть. Головы снова сошлись, Киеши прижался виском к скуле, едва заметно щекоча носом яремную вену, рывком вытянул из-под Ханамии пальто и забросил через голову на заднее сидение, а следом стремглав избавился и от своего пиджака. Возбуждение Киеши было приятно наблюдать, его тяга к прикосновениям, взвинченная спешность, откровенность увлекали, и от собственного согласия повеяло противоречивым, животным, словно они оба вдруг сошлись на одном уровне, в одной сингулярной точке, в одно мгновение затянувшей их в себя настолько полно, что покинуть ее можно было бы, только пройдя насквозь. Ханамия повернулся, прищепил зубами близкую щеку, подцепил край распаленной от поцелуя нижней губы, и Киеши откинул голову, давая больше свободы, податливо раскрывая рот и снова смыкаясь языками. Пах сдавили пальцы, сначала едва-едва, потом усиливая давление, катая ткань брюк по твердой плоти и вызывая этим невыносимую приятность. Ханамия не сдержал стон, ухватывая ритм ласки и безотчетно двигаясь вместе с ним, но рука вскоре замерла, а потом скользнула выше, быстро расстегивая ремень. - Что ты… - задохнулся Ханамия, разрывая поцелуй. - Не сопротивляйся. Киеши не дал ему посмотреть вниз, снова прикладываясь к губам, заставляя только осязать и подчиняться его движениям. За ремнем последовала ширинка, ладонь нырнула внутрь, сразу под нижнее белье. Киеши вытащил член, без стеснения задвигал по нему рукой, то оттягивая кожу до предела вниз, то быстро собирая вокруг головки, скидывая этим Ханамию в горячую дрожь. Вдруг в голову ударила возможная причина такой яростной, нелогичной, жадности. - Сколько, - сдавлено пробормотал Ханамия на выдохе, - сколько ты воздерживаешься? Киеши сглотнул, нетерпеливо зашептал, переливая слова ему в рот: - Что? Не помню… Долго… Он дурманяще пах туалетной водой, исступленностью и вновь сухим чаем, как если бы так естественно пахла его кожа. Попеременно сглатывая, Ханамия потянулся к бедрам Киеши, и тот застонал, подался вперед, но стоило коснуться распухшего под брюками паха, как запястье перехватили. Киеши отвел в сторону его руку, одновременно отстраняясь сам. По оголенному члену прошел холодок. В наполненных пьяным дымом глазах Ханамия прочел мольбу и страх обмануться. В другое время можно было бы над этим посмеяться, уязвить Киеши, но не сейчас, не в это мгновение, когда по телу бежит разрядами вожделение, а подушечки пальцев щекочет помешательство. Эту странную жажду легко успокоить, и свою, и чужую; и так сладко, когда уже понимаешь, что не отступишь, а человек перед тобой узнает об этом через секунду. Ханамия освободил руку и обхватил лицо Киеши, зажал ладонями уши, нашел еще не успевший остыть рот, подчиняя теперь уже своему ритму, царапая шею и ниже, забираясь под рубашку. Все было знакомо, за последние дни он уже проделывал это, не сам, но руками женщины из бумажника, однако же она не была такой смелой, не умела нападать, игнорировала крошечные, от первого же прикосновения твердеющие соски, не терзала натянутую кожу на ключицах и не слушала болезненные свистящие стоны над макушкой. Мужское желание безрассудно, оно не терпит осторожности и полутонов, оно рассчитано на привыкших брать и легко запечатает двоих внутри обоюдного безумия. Движения и взгляды, запахи, редкие слова - все приобретало чувственную значимость, критичную ясность, словно напряженная кромка бритвы близь содрогающейся кожи, не было правильного действия, подчиненного законам и правилам, но каждое повышало ставки, вело к вершине, оставляя в телах глубокие клейма – последствия раз принятого решения. Два всплеска эмоций, незаметно циркулирующих внутри тел, проделали сложный путь, вбирая напряжение, процедились сквозь тонкую решетку разума, напитавшись страхом, прошли границу и были вытолкнуты наружу, от столкновения рассеявшись по темному салону автомобиля и оставив в эпицентре сплавившийся горячий чистый порыв. Ханамия ощутимо надавил пальцами под грудь Киеши, вынуждая того немного откинуться, справился с ремнем и молнией и приблизил лицо к выпростанному из ткани члену. «Она никогда не делала этого с тобой», - лихорадочно подумал он, сразу заглатывая член на всю длину и едва не теряя сознание от удушающего давления глубоко в горле. - И никогда не позволяла делать этого с собой, - сквозь зубы пробормотал он, когда Киеши порывисто оголил ему ягодицы и протолкнул увлажненный слюной большой палец в анус, одновременно сгребая в ладонь мошонку и проводя пальцами по стволу. Другая рука забралась в волосы Ханамии, смяла в кулаке толстую прядь и надавила, заставляя снова нанизаться ртом на член, и больше не позволила ни отстраниться, ни перевести дыхание. Темп задавал сам Киеши, и от него сворачивало спазмами желудок, а по спине, от поясницы до шеи, одна за другой бежали морозные колючие волны. Клокочущее хлюпанье заполнило салон, густые потоки слюны текли по стволу, пропитывая белье и брюки, их невозможно было остановить, оставалось только подчиняться руке и вскидываемым бедрам и принимать движущийся с бешеной скоростью член. Когда в ушах зашумело от недостатка кислорода, раздираемую болью гортань наконец окропило семенем. Ханамия судорожно напряг горло и затаил дыхание, чтобы не поперхнуться, - до предела всаженный член мешал нормально глотать, - головка уперлась в заднюю стенку, и сперма выплескивалась прямо в пищевод. Стоны сверху постепенно утихли, и давление сразу исчезло. С влажным чмоканьем Ханамия выпустил еще твердый член изо рта и уперся влажным лбом в бедро. Какое-то время он восстанавливал дыхание, а над ним то же самое делал Киеши. - Извини, - раздался его удрученный голос, - я забылся. Ханамия растянул онемевшие губы, но саднящее горло вместо смеха родило невнятный хрип. - За…былся? – повторил Ханамия и от боли, сопровождающей движение гортани, из глаз брызнули слезы. Киеши тут же оставил его изнывающий в болезненном напряжении пах и анус, отвел взгляд. Ханамия утер ладонью рот, нежно помассировал горло, для верности несколько раз глотнув. - У твоих слабых мест интересная природа… - Ханамия, - твердо сказал Киеши и посмотрел ему в глаза. - Мы здесь не из-за моего воздержания. Ханамия медленно облизнул нижнюю губу. Сказал: - Раз так… поднимемся к тебе. И заглушил двигатель. Пятна нераспознаваемых запахов и угловатые тени сновали по стенам, пока шли до лифтовой кабины. Перед глазами колыхалось марево чуть спадшего желания, превратившегося в болезненные потягивания ниже живота. Киеши остро чувствовался рядом, его сладковатым запахом пропитался рот, раздражающе слипались перепонки между пальцами. Бегло наметилось пятно уютно-светлого коридора, далеко пикнул открываемый замок, ребро двери содрогнулось перед лицом и дремлющий сумрак заполнил глаза. Размытый образ, большой, тяжелый, возник впереди и скользнул вниз – Киеши опустился на колени. Ханамия усмехнулся, - словесного извинения тому оказалось мало, - но препятствовать не стал, позволил стянуть брюки с бельем и туфли, однако, когда внутренней поверхности бедра коснулись теплые губы, не сдержал пронизывающей дрожи. От ласки выплеснулись воспоминания о недавних обнаженных фантазиях. Реальность подменила одного из героев, но роли распределила все так же - ожидаемо и досадно - и Ханамия, прежде чем Киеши коснется ртом члена, просунул пальцы ему под подбородок, приподнял и заглянул в глаза. Такая власть была ему знакома, женщины в барах после нескольких оплаченных бокалов вина они сами просились на поводок вожделения, сами с поцелуями передавали безоговорочное согласие, сами бездумно принимали его правила. Ханамия никогда не думал о них, выводя на вершину собственный эгоизм и агонизируя над тонущими в сладострастии телами; он с роковой откровенностью опускался на дно сам и с каждой женщины беспощадно срывал даже самую толстую оболочку, точно угадывая, где скрывается суть, потому что всегда знал, что хочет получить и как. Киеши, пойманный в силок плотоядного взгляда, затаил дыхание и молча внимал, податливо пропуская между губ кончики пальцев; болезненно-черная глубина зрачков втягивала в себя, но потом эта странная мимолетная связь разорвалась, Ханамия двинул бедра вперед и, перехватив другой рукой основание члена, сам направил головку в приоткрытый рот. Скольжение влажных щекочущих стенок вокруг ствола было предельно знакомо, и все же неумелый рот не давал возможности обмануться. Однако Киеши старался, тягучие иглы еще далекого оргазма все больше раскаляли пах. И все же желание вкусить быстрый триумф пало: впервые открыв дверь этой изощренной новой преисподней, стоило пройти ее ступень за ступенью. Ханамия прихватил Киеши за волосы, потянул голову от себя и вверх. Тот без промедления поднялся, навис, опершись рукой о стену. Влажные пальцы потянулись к пуговицам. Ханамия, извернув голову, сам избавился от галстука, но рубашку снять не позволил. Киеши вопросительно замер. - Теперь ты, - обронил Ханамия, выдергивая полу его рубашки из-под пояса брюк. И вот в полутьме забелели постепенно обнажаемые грудь и плечи, звякнула вновь потревоженная пряжка ремня, Киеши без смущения снял одежду и только после этого, завершающим штрихом, Ханамия и себя обнажил разом. В квартире была одна комната, с прятавшейся в углу кухней, с высвеченными ненастной погодой островами редкой мебели и широким материком в виде кровати. Киеши сел на ее край и глянул вверх, на остановившегося перед ним Ханамию. - Ты когда-нибудь был с мужчиной? В голосе не было особого интереса, как не было ни смешливости, ни пугающей надежды, и ровное его звучание вкупе с обращенным к нему серьезным лицом, заставили Ханамию честно ответить: - Не был. Рад был этому Киеши, или нет, осталось загадкой, потому как он неожиданно быстро схватил Ханамию за предплечье и повалился спиной назад, утягивая его следом. Он дал ему возможность быть сверху, но настойчивые, рысьи поглаживания по бедрам и не по-женски крепким, маленьким ягодицам в намерениях сомнений не оставляли. И тогда Ханамия, включаясь в игру, томно изогнулся в пояснице, приподнялся и повел задом в ответной ласке. Ладони остановились на мгновенье, но тут же заскользили вновь - быстрее, нахальнее. Ханамия разомкнул ноги сильней, чтоб удобнее было добраться до мошонки, но теперь внимательно следил за всеми десятью жадными пальцами, одержимыми тяжелым жаром, который с первым же прикосновением просочился сквозь чувствительную кожу внутрь. Внизу белело лицо распростертого Киеши с мучительно насупленными бровями и шумными, все учащающимися выдохами через стиснутые зубы. Восхитительно напрягались мышцы шеи, когда Ханамия вдруг отводил бедра сильно назад, а Киеши в любопытном своенравии поднимал голову и плечи, будто боясь прервать ласку. Выверенные, неизбежные движения, то гладящие, то сжимающие, мимолетные прикосновения к анусу, изматывающее трение его подушечкой пальца подернули пах терпким жжением, и Ханамия сдался, даря сумраку возбужденный стон. Киеши будто ждал его, сразу отпустив бедра, он молниеносно защипнул соски, оттягивая их вперед. Ханамия поперхнулся: жалящий разряд ударил в копчик, ощутимо взвинтил вожделение, но пальцы разошлись, - в паузе раздался отрывистый вздох, - и сошлись снова, теперь катая затвердевшие вершины меж фаланг. Терпеть было тяжело, но Ханамия в дурмане запала, наоборот, свел лопатки, машинально выгнув грудь, и опустился промежностью на пах Киеши, потираясь о напряженный член. Их обоюдная пытка, искусственно замедленная, вяжущая, скручивающая предвкушение в колючий недолговечный шар, выжимала силы, но все сильней воспламеняла зародившийся еще в машине азарт. Оба вели охоту друг на друга, малодушно проигрывая собственным телам, впрочем, оба нисколько не разочаровывались, но откровенно наслаждались от этой основанной на инстинктах игры. Настойчиво терзаемые соски заныли, потянули к себе напряжение, движения Киеши приносили не облегчение, но все большую муку. Ханамия, приоткрыв рот, часто, мелко задышал, отдаленно ловя тяжелые глухие отсветы в распахнутых древесно-темных глазах, - Киеши провоцировал, питался его выдержкой, был именно таким, каким его соткало воображение – человеком маленького, но непоколебимого шага, с животной простотой затягивающим под свою мягкую, но основательную власть. Он не боялся естественных эмоций, не прятал помыслов и зачарованно внимал всем рождаемым Ханамией откликам, возбуждаясь от них все больше. Когда стало невмоготу, Ханамия угрожающе заворчал, Киеши наконец оставил грудь и аккуратно перевалил его на спину, а сам направился к невысокому книжному стеллажу рядом со стеной напротив. Нагнувшись, он зашарил в одном из ящиков, а Ханамия, приподнявшись на локтях, с любопытством наблюдал, подспудно раздумывая, занимался ли Киеши анальным сексом раньше. Послышался характерный шелест и звук задвигаемого ящика, Киеши повернулся, и Ханамия прикипел взглядом к рукам, где рядом с серебрившимися гранями нескольких презервативов торчали углы розового тюбика. - Вагинальная, - виновато сообщил Киеши, - не против? - Твоей жены? Киеши заколебался на мгновение, но потом отрицательно покачал головой. Ханамию же заминка позабавила, поистине заинтересованность в этом человеке росла неукротимо. Он был хорошо сложен: широк в кости, но худощав, мышцы, оттененные светом от окна, создавали манящий рельеф, перекатывались при движении, что вкупе с ростом, мужественным лицом и спокойными глазами без сомнения будоражили инстинкты любой женщины. - Тебя это смущает? – спросил Киеши, пригибая коленом кровать. Ханамия хмыкнул: - Не проецируй женское восприятие на меня. Я хочу трахнуться, просто в этот раз непривычным способом. Киеши щелкнул крышечкой и вылил на ладонь немного густого прозрачного геля. - Не ожидал, что для этого способа ты выберешь меня, – рассеянно сказал он, смазывая любрикантом пальцы. – Раздвинь ноги. Тихий приказ заставил Ханамию вскинуться: сколько раз он сам произносил эти слова, но впервые их говорили ему. Пробежав кончиком языка по верхней губе, он подчинился – развел ноги и приподнял их, облегчая доступ к заднему проходу. Киеши громко сглотнул. Встав на колени и опершись на вытянутую руку, он погладил влажными пальцами по-прежнему твердый член Ханамии и скользнул ниже, покрывая гелем вход. Ханамия с интересом прислушался к ощущениям. Глубокое дыхание согревало щеку и висок, пальцы юлили поверху, распаляя чувствительную кожу, несильно надавливали внутрь, отчего по телу одна за другой шли жаркие волны удовольствия. Член, непривычно лишенный ласк, хотелось потереть, и Ханамия потянул к нему руку, но Киеши надавил плечом пониже ключицы, не давая коснуться. - Подожди, - шепнул он в губы, - ты почти на пределе. - Тогда хватит тянуть, - огрызнулся Ханамия, и тут же в рот нырнул язык Киеши, а в анус одновременно ввинтился первый палец. Ханамия выгнулся. Дыхания не хватило, он попытался отвернуться, но ему не позволили, Киеши, наоборот, проник в рот еще глубже, удерживая внимание на поцелуе и настойчиво продолжая растягивать. Ханамия вцепился ему в плечи, зад потянуло болью, пока несильной, но раздражающей. Вопреки взывающему о капитуляции разуму Ханамия как мог расслабил мышцы и сосредоточился на исступленно целующем его рте, однако когда вошел второй палец и жалящая боль стегнула поясницу, Ханамия машинально дернул враз окаменевшими ягодицами, уходя от пытки, и громко застонал. Киеши быстро отодвинулся. Ханамия, морщась от распирающей пульсации и рвано выдыхая сквозь зубы, заморгал. Перед глазами размыто плеснуло розовым, нависла ковшиком ладонь. Прохладная жидкость обильно потекла на ствол, отчего Ханамию ощутимо передернуло, а в следующий миг Киеши подцепил его под ягодицы, закинул бедрами себе на колени и, сжав член, быстро-быстро заскользил по нему ладонью. Было мокро, горячо и очень хотелось кончить. В паху билось напряжение, раскатывая по телу растущее опьянение. Задний проход снова заполнили пальцы, мелкими чмокающими движениями задвигались взад-вперед. Боль смешалась с удовольствием; откинув голову вбок и закусив губу, Ханамия мало-помалу начал тонуть в захлестывающем ритме этих странных болезненно-приятных волн, податливо раскачиваясь в такт ласкающих рук. Чувствительность вдруг усилилась, грозя скорым оргазмом, и Киеши, будто почувствовав это, сжал член сильнее, ускорился, размыто гоняя по стволу и все интенсивнее всаживая пальцы внутрь. Ханамия пропустил момент, когда боль ослабла, замылась эйфорией, хоть распирающее изнутри ощущение, наоборот, будто углубилось, стало полнее; он заскользил пятками по влажной спине, ища опоры, вскинул бедра вверх и протяжно, истощенно застонал. Он кончал с обжигающей невыносимостью, долго выплескивая сперму на грудь и руки Киеши, заливая ею собственный повлажневший лобок и теряясь в тумане наслаждения, но в следующий миг судорожно втянул воздух - растянутое отверстие вдруг защипало от прохладного воздуха, а сбоку раздался короткий шелест. Через паузу еще не отошедшее от оргазма тело пронзило разрывающей болью. Ханамию подкинуло на сведенные лопатки, он всадил пальцы ног в поверхность кровати, стараясь освободиться от полосующей сфинктер рези, но в ляжки впились ногти, нещадно потянули назад, и член вошел целиком. Киеши, не давая опомниться, незаметно перетек наверх, навис, близким напряженным взглядом буравя изуродованное мукой лицо. О раздраженную около входа кожу терлись паховые волоски. - Расслабься… - умоляюще пробормотал он сквозь зубы, - ты слишком сильно меня сжимаешь. - Я думал, ты трахнешь меня, а не изнасилуешь, - выплюнул Ханамия в ответ, но вырываться перестал, обмяк. Болевая волна охватила весь таз. - У тебя превратное о себе мнение, - Киеши кривовато усмехнулся, но, как заметил Ханамия, тазом старался не шевелить. – Поверь, ты достаточно растянут, чтобы принять член. - Почему-то от этих слов мне хочется разрыдаться, - процедил Ханамия. - Не ври, ты весьма далек от этого, - Киеши судорожно сглотнул. - Макото… - Избавь меня от этого. - Прости, - Киеши мотнул головой, отчего импульс боли прошел через все тело. Ханамия зашипел. – Прости, но я трахну тебя. Даже если придется изнасиловать. - Неужели? У тебя тоже превратное о себе мнение. Ханамия от души сжал мышцы, - отчего Киеши болезненно поморщился, - потом закинул ноги на спину и стопа за стопу сцепил их. Головка члена, казалось, стала доставать до желудка. Глаза Киеши резко потемнели, он с голодным ожиданием уставился на Ханамию. - Будь нежным, - промурлыкал тот отвратительно сладким голосом и призывно вильнул бедрами. - Ты невыносим, - невнятно проронил Киеши и задвигался. Боль сразу усилилась, хоть Киеши и рассмотрел предупреждение под маской шутливого тона, хоть амплитуда была совсем короткой, щадящей, - все же неприятное, вытягивающее нутро чувство, она не сглаживала. Ханамия затаил дыхание, глотая стоящие в горле всхлипы, прикрыл глаза, чтобы не выдать отчаяние, в котором билась сейчас его выдержка, но напрасно – его раскусили. - Стони, - сдавленно шепнули в ухо, - будет легче. Это Ханамия и так знал, только не был готов настолько продавить свое мужское эго. Вместо этого он вцепился Киеши в мокрый затылок, подтянулся и впился в пересохшие губы. Рьяность, с которой он изрезал рот зубами и языком, облегчала; вновь зажглось возбуждение, но вопреки обычному пути зародилось в голове и капля за каплей потекло вниз. Новый этот запал передался и Киеши: перехватив Ханамию под колени, он навалился сильнее, толчки обрели большую длину и алчность, обоюдно запертое дыхание блуждало меж сомкнутых ртов, вибрируя неслышными стонами. Каким-то дальним краем сознания Ханамия зачерпнул фантазию, под которую не так давно мастурбировал. Сейчас она казалась бессильной, разъеденной реальностью и той страстью, с которой Киеши вбивался в него. Непривычность положения щекотала нервы, постепенно достигая нестерпимости, но тело наперекор разуму все больше сдавалось и в какой-то момент по-настоящему приняло чужеродное проникновение. Член, придавленный сверху животом, приятно потяжелел от разгорающегося чувственного зуда, и Ханамия, заметив это, не церемонясь, оттолкнул Киеши и обвил плоть ладонью. Толчки вдруг прекратились. Киеши отодвинулся и рассеянно утер со лба потовые дорожки, которые, впрочем, тут же появились вновь. Натужно дыша, он очарованно воззрился вниз, на раскиданные бедра и пунцовую ложбинку между ними. - В чем дело? – недовольно выдохнул Ханамия, продолжая себя ласкать. Он несколько раз сжал разомлевшие мышцы, – пустота в анусе ощущалась чересчур сильно, - и прищурился: вопреки подозрению член Киеши, плотно обтянутый презервативом, все также мощно вздымался из прибитого влагой треугольника волос. - Тебе стало нравиться, - с восхищением пробормотал Киеши. Ханамия оскалился: - Достаточный повод для гордости, да? Он с нарочитой медлительностью потянул мошонку вверх, давая лучший обзор, а другой рукой скользнул к Киеши, зажал член между двумя пальцами, туго провел вверх-вниз. И снова: вверх-вниз, упиваясь внезапной, отдавшейся даже в его собственной кисти дрожью. Обладая в этот миг какой-то особой властью, он надавил на член и направил кончик в себя, на что Киеши с мучительным стоном вильнул бедрами и послушно послал их вперед. Теперь он, как и недавно, уложил Ханамию бедрами себе на ноги и трахал вольно, размашисто: то выходя почти полностью, то с мокрым шлепком погружаясь до конца, рассеивая вокруг нагой запах мускуса и отрывистые горловые хрипы. Ханамия упал навзничь, захваченный обострившимися чувствами, которые, к его затуманенному страстью изумлению, теперь не сопрягались с болью. В глубине живота от обжигающего внутреннего трения занялся и стал расти упругий вал чувствительности; в напряженный, подрагивающий от возбуждения член тек жар, от которого тянуло поясницу, а внутренности будто скручивало горячими бархатными ремнями. Ханамия оперся пятками в скомканное покрывало, прогнулся вверх; вибрировало все его обезумевшее от ритма тело, сердце, грохоча разрозненными кусками, гоняло схваченную огнем кровь; он исступленно дышал враз пересохшим ртом, но не замечал этого – сейчас полностью существуя только в предоргазменно пульсирующей промежности: в жадно глотающем плоть отверстии, в налитом потемневшем члене, вершина которого уже пенилась прозрачной накипью смазки с белыми каплями спермы. Предел был совсем скоро. Ханамия раскинул руки, зажимая их в кулаки, и напряг ягодицы. Глаза лизнул белый в цветных иллюзорных пятнах потолок, потом искаженное страстью лицо. От восхитительных, неконтролируемых эмоций, владеющих Киеши сейчас, и жарких, слепых движений он наполнился ядовито-сладкой ртутью, загоняя себя в неустойчивую прострацию – короткий порог перед тем, как окончательно разорвет оболочку. Киеши вдруг протяжно, мучительно застонал и с животной исступленностью несколько раз лихорадочно всадил член, инстинктивно стараясь кончить как можно глубже. Ханамия засучил ногами – от мысли, что внутри выплескивается сперма, его выгнуло и в тот же миг скрутило оргазмом. Он не успел коснуться себя, член задергался, испуская короткие тонкие струи, а через тело будто пропустили ток. Теплым обдало грудь, остро запахло семя, Ханамия ловил эхо ощущений сквозь толщу блаженства, забравшего всю массу его тела, но вскоре тяжесть вернулась. Ханамия обмяк, а живот закололи мокрые волосы – Киеши в изнеможении опустил голову, дыша часто-часто. На губах скопилась соль, отравила горечью и без того скудную слюну. И все же Ханамия сглотнул ее, вскользь мечтая о воде, но не имея силы даже додумать мысль. Киеши удобно устроился меж раскинутых ног, его член все еще слабо пульсировал и в такт поднимались и опускались отсвечивающие серым плечи. Идиллическая картина их самих – внезапных любовников, растерявших весь задор и сейчас похожих на две огромные перемазанные потом и спермой туши, заставило Ханамию прыснуть от смеха. Он затрясся, и Киеши удивленно взглянул исподлобья. - Определенно ты умеешь трахаться, - просипел Ханамия, - кто бы мог подумать, как легко ты теряешь выдержку, стоит лишить тебя штанов. - Так совпало, - отозвался Киеши, неуклюже поднимаясь на руках. Он сразу отвернулся и слез с кровати, но Ханамия видел, что слова его смутили. Меж ягодиц защипало и потекло. Собственное остывшее семя, подсыхая, неприятно тянуло кожу. Только сейчас стало заметно, как холодно в квартире. Где-то в ногах чмокнула дверь холодильника, и вернулся Киеши, неся бутылку воды. - Можешь остаться на ночь, - миролюбиво разрешил он, развинчивая крышку, и нерешительно добавил: - Вряд ли ты сейчас в состоянии ходить. Ханамия выразительно на него посмотрел, но иронизировать не стал, – любая насмешка с его стороны выглядела бы жалко, - и принялся за воду. Киеши без стеснения оглядывал его, задержав взгляд на текущих с подбородка прозрачных ручейках. - Набрать ванну? - спросил он. Ханамия, жадно опустошая бутылку, закатил глаза. - От твоей заботы я сейчас выблюю всю сперму, которую ты мне так великодушно скормил в машине, - выдохнул он, отнимая горлышко ото рта, - не наглей, Киеши, ничего не поменялось. Он сунул почти пустую бутылку обратно и, давя стон, встал на ноги. Вероломно ослабли колени, но Ханамия шагнул вперед, ловя баланс, и, почесывая вспревший зад, поплелся в сторону входа, где белела одна из двух нужных ему дверей. В отражении стекла он видел, как прозрачный Киеши завязывает темный, а оттого невидимый, галстук. Выглядело это так, будто призрак фокусника делает пасы и вот-вот явит запланированное волшебство. Между тем оно, правда, наступило, хоть одевающийся Киеши и не имел к нему отношения. Ночью Токио утонул в снегопаде. - В ноябре, - под нос усмехнулся Ханамия, теряя интерес к происходящему за спиной и рассматривая потусторонний мир за окном. Снега было много. Он тяжелыми высокими шапками накрыл деревья и газоны, стер крыши домов и тротуары, а вот чернильно-лаковое шоссе без труда справилось с белой напастью. Машины ехали медленно, озадаченно, да и в движениях пешеходов сквозили некие удивление и неподготовленность к такому природному розыгрышу. В подземный паркинг Ханамия спускаться отказался, вместо этого вышел из лифта на первом этаже и в миг, когда за спиной тихо захлопнулись створки, вырвался из раздражающих стен в промозглый, но свежий воздух. Он вышел к тротуару, зачерпнув по дороге с ближайшего куста горсть липкого снега, несколькими движениями сжал его в плотный легкий комок и с размаху разбил о ствол ближайшего дерева. Над головой слышалось тихое потрескивание, и Ханамия глянул вверх, на нависающие ветки под грузным облачением, с восторженным ужасом представляя, как эта вся масса вдруг рушится на него, одетого в тонкое пальто и с только-только аккуратно причесанными волосами. Стояло безветрие, но сырость забралась под нахлобученный воротник, не спасающий голую шею, - от дружелюбно протянутого перед выходом шарфа, Ханамия, ошарашенный предложением, отказался. Тротуар, протоптанный до черных пятен множеством ног, был ледяным. Мокрый холод проникал сквозь тонкую подошву ботинок, словно их не было вовсе. Ханамия вяло переступил с ноги на ногу и неторопливо пошел, краем глаза высматривая машину Киеши. Из подъезда, откуда только что вышел он сам, выкатились двое школьников, до жути одинаковых – и темно-клетчатыми одеждами, и серыми шарфами, и бледнокровными лицами, тут же загребли по пригоршне снега и обменялись снежными приветствиями. Потом, отфыркиваясь, направились в сторону Ханамии, на которого, впрочем, не обратили никакого внимания, зато он отметил, что разница между ними все же есть, - мальчики были братьями, но не близнецами. Они прошли мимо, с играющими глазами и воодушевленные обсуждением ждущего школу веселья. «Растает уже к полудню», - ухмыльнулся про себя Ханамия. За спиной раздался возмущенный вопль и тут же смех – Ханамия обернулся – один из мальчишек, сплошь облепленный сзади снегом, силился подняться с газона. Второй миролюбиво протянул ему руку. Новый вскрик – зачинщик шутки нырнул в снег за братом. Ханамия смотрел на этих барахтающихся в снегу детей, и в картине преступления, всецело занимавшей голову последние несколько дней вдруг проявился слой с именем автора, неожиданного, но теперь логичного. Он натужно вспоминал, правильно ли запомнил те сказанные вскользь слова, на которые и дальше бы не обратил внимания, если бы не эти школьники, если бы этот снегопад. Рядом лаково зачернело, машина затормозила у обочины, но Ханамия не сделал к ней и шага. Киеши, пригнувшись, посомтрел на него сквозь лобовое стекло и открыл дверцу. - В чем дело? Поехали. - Вылези наружу. От виноватого выражения, с которым Киеши вышел из машины, Ханамию затошнило. - Что, больно? – тихо спросил он, ступая на тротуар. – Помочь? - Ближе, - попросил Ханамия, - подойди ко мне. Киеши приблизился, глянул полными заботы глазами, прошептал: – Обопрись на меня. Ханамия потупил взгляд. - Не стесняйся, Макото… В следующий миг Ханамия со всей силы пихнул Киеши назад, во все глаза наблюдая, как тот, нелепо раскинув от неожиданности руки, падает назад, в снег. - Ханамия! Киеши неуклюже приземлился на зад, утонув полами пальто в хрусткой белизне и смешно раскидав длинные ноги. С возмущением он уставился на Ханамию. - Месть, - коротко осклабился тот. – Так ты думаешь, но это не она. Киеши плеснул руками, сбрасывая снег, потом протянул одну. - Тогда помоги подняться. - Сам. Ханамия спрятал руки в карманы, памятуя о незадачливом юном шутнике. Киеши с чертыханием, в котором явно откликнулись нотки разочарования, поднялся. Отряхивая пальто и брюки, недобро пробубнил: - Слабо верится, что не месть. - Ёсикава убила себя сама, - сказал Ханамия. – Это было самоубийство. Киеши остановился. Посмотрел с сомнением. - У меня мурашки по коже от того, как часто ты меняешь мнение, - проворчал он. - Если бы Андо толкнул ее, она бы инстинктивно взмахнула руками, как только что сделал ты. Но свидетель утверждает, что она перевалилась через балконное ограждение словно камень, - он торжествующе вздернул брови. – Словно камень, Киеши. Так он сказал. Киеши сложил руки на груди. Осторожно сказал: - Если это правда, твоя подопечная подставила моего подзащитного. - Значит, подставила. А подзащитный твой, вдобавок, еще и оболгал себя. Ханамия широко улыбнулся, на что Киеши посмотрел на него с еще большим подозрением. - Страшно предположить, что так повлияло на твое благодушие, - прочистив горло, заметил он. Ханамия фыркнул: - Смилуйся, не так уже велик твой любовный навык, и мой зад это подтвердит. Не это меня приводит в восторг, совсем не это. - Это, - с нажимом сказал уязвленный Киеши, - должно приводить в восторг меня. Чему ты радуешься? - Безнадежные ситуации всегда на меня так действуют. Они ломают душу не хуже извращенного секса с врагом, - Ханамия хохотнул. – Тебе не понять, Киеши. Тот покачал головой: - Не собираюсь даже пытаться понять. - Езжай в Нэриму сам, - вдруг серьезно сказал Ханамия, будто не он миг назад корчился в лицедействе. - Я возвращаюсь в прокуратуру. Киеши набрал воздух, собираясь возразить, но тут же выдохнул, молча кивнул. Ханамия, осторожно ступая, чтобы не намочить туфли, а вдобавок меньше тревожить тело, двинулся вдоль тротуара. Прощаться нужды не было – разлука долгой не предполагалась. Для Ханамии же поиск старых друзей отошел на второй план, теперь чтобы выиграть, он должен был оформить сделку с дьяволом.