Жаркие ночи, холодные дни

When did I become so cold? Когда я стал таким холодным? When did I become ashamed? Когда мне стало так стыдно? Where's the person that I know? Где тот я, которого я знал? They must have left Должно быть, эти стороны меня исчезли, They must have left Должно быть, они ушли, With all my faith Забрав мою веру. NF — Paralyzed

Пробуждение было сродни пытке. Я очнулась в обнимку с пустой бутылкой из-под красного сухого вина, прямо как в старые добрые времена. Голова болела и казалась чугунной, а ненавязчивый звук будильника казался колокольным звоном. Я спала от силы часов пять, что усугубляло мое состояние. Хотелось остаться дома, зашторить окна и провести в постели весь день, но это было невозможно, потому что я не имела права пропустить репетицию в балетном классе. От завтрака я ожидаемо отказалась, потому что даже самая маленькая хлебная крошка, казалось, могла спровоцировать рвоту. Приняв контрастный душ, я начала чувствовать себя гораздо лучше, а после литра минеральной воды все начало быть почти хорошо. Меня еще мутило и немного шатало, но это прошло спустя полчаса после того, как я дополнительно закинулась таблетками. Мадам Катрин не терпела яркого макияжа на своих ученицах, поэтому я всегда стирала яркую помаду с губ салфеткой перед занятием, оставляя на коже легкий розовый оттенок. Сегодня я знатно потрудилась, чтобы выровнять тон лица, пришлось даже использовать холодные гидрогелевые патчи под глаза, дабы уменьшить отек. На улице я могла носить большие солнечные очки, и никто не заметил бы синяков, но в классе, наполненном светом, был заметен даже самый маленький недостаток на моем лице. — Бессонная ночь? — мадам прошла мимо, пока я выполняла пор де бра, и остановилась рядом. Я смотрела прямо и не отвлекалась, потому что знала, как женщина не любила это. — Нет, мадам, — я повела рукой в сторону. — Все в порядке. Все свое держу в себе. Эта привычка уже не раз помогала в трудных ситуациях. Катрин кивнула и ничего больше не сказала, лишь легко ударила меня по пояснице своей тростью, чтобы я выгибалась сильнее. Я улыбнулась, потому что, если честно, очень скучала по ее нестандартным воспитательным методам. Серена стояла впереди меня, я видела, как выгибалась ее изящная шея при движении. Танцевальный класс был залит утренним солнцем, которое играло на паркете и отражалось в зеркалах. Осень вступила в свои права ещё не полностью, а лето изо всех сил старалось одарить нас последним своим золотом, оставшимся с августа. День начинался мирно, я глубоко вдыхала и двигалась, двигалась, двигалась, пытаясь достичь совершенства. Хоть в чем-то я должна быть хороша, верно? Вечный комплекс собственной недостаточности преследовал меня с самого сознательного возраста, то есть лет с девяти. Мне все время хотелось прыгнуть выше головы, быть лучшей из лучших, затмевать всех вокруг. И пусть родители никогда не давали мне повода думать, что хоть кто-то может быть для них важнее, чем я, все равно жить с оглядкой на других стало вредной привычкой. Возможно, я страдала от нее даже сильнее, чем от курения. — Ни для кого не секрет, что к каждому Рождеству наша студия ставит один из классических балетов, — мадам вышла в центр. Она не говорила громко, однако ее голос можно было услышать в самых дальних углах класса. — В этом году это будет «Жизель». Партию Жизель будет танцевать Колин, роль Альберта достанется Джейку. Тереза же будет Батильдой. Остальные роли я распределю позже. Ученики загудели, обсуждая распределение партий. Я нахмурилась, не оглядываясь на Серену, хотя она смотрела на меня, ожидая, когда я повернусь. Жаловаться на решения мадам Катрин было нельзя, однако мне стоило признаться, что я была неудовлетворенна распределением ролей. Я прекрасно знала, что совсем скоро она объявит о подготовке к рождественскому выступлению, и ожидала, что главная роль достанется мне. А кому же еще, как не любимой ученице? И разве не моя техника танца одна из самых совершенных в этом классе? Мадам заметила мое выражение лица, однако ничего не сказала. Лишь вышла за дверь и еле заметным движением поманила меня за собой. Мне совсем не хотелось идти, потому что пришлось бы выдумывать оправдания для такого кислого выражения лица, а я ненавидела оправдания почти так же сильно, как напрасное сквернословие. — Ты недовольна моим решением? — мы вышли в коридор. Мадам остановилась у распахнутого окна и полной грудью вдохнула аромат мертвых листьев, что еще не успели убрать с газона дворники. Чувство раздражения внутри меня сменилось ощущением детской пристыженности. — Я все равно не могу оказывать на них влияния, — я чуть ослабила лавандовую ленту на своей шее. — Никто не может. — Ошибаешься, — тонкие губы женщины тронула улыбка. — Ты совсем не похожа на свою мать, Тереза. Она была совсем не такой, а я ее очень хорошо помню. Ева жила балетом, это была ее страсть и только более сильное чувство – материнская любовь – смогло отодвинуть танцы на второй план. А я вижу, что тебя что-то гложет, что балет больше не стоит для тебя на первом месте. Что с тобой произошло за это время, Тереза? — Ничего. Я такая же, как и прежде. Врать для меня всегда было несложно. Конечно, это не то, чем нужно хвастаться, но факт оставался фактом. Умные глаза смотрели на меня в упор, безуспешно искали что-то в моем непроницаем лице. И почему я вновь чувствовала себя ребенком, которого отчитывали за то, что он не получил высший балл за тест по математике? — В любом случае, в Колин я чувствую жажду танца, а в тебе лишь привычку, — женщина оперлась сухой рукой о подоконник. — Тебе нужно решить, является ли балет для тебя приоритетом. Им не занимаются, как хобби. Им живут. — Только в этом дело? — я мазнула взглядом по горизонту, скрытому бетонными стенами Нью-Йорка. — Нет. Ты все еще не всегда можешь выполнить тридцать два фуэте подряд, хотя ты представительница итальянской школы, которая всегда славилась совершенной техникой ног. Это повод задуматься, Тереза, в твоем возрасте Ева была уже чуть ли не примой. — Я учту, мадам. На самом деле мне было все равно. Отчего-то все мое нутро было парализованно, я ничего не чувствовала. Стала бесстрастной, онемевшей. И я понятия не имела, куда исчезли мои чувства, их просто не было. Было стойкое ощущение того, что я заперта в тесной коробке, кислород в которой быстро кончался, и я задыхалась. Катрин покачала головой, видимо, посчитав, что она так ничего от меня и не добилась. Что ж, пусть так, лучше быть черствой и безразличной снаружи, чем выдавать глубокую внутреннюю рану и позволять использовать ее людям для того, чтобы играть на твоих эмоциях. Кое-что я все-таки поняла из короткого разговора с мадам: у меня все еще есть шанс занять роль Жизель. Но только если я, конечно, буду достаточно трудиться и прочее. Как же все-таки жаль, что не все наши желания могут исполняться по одному только щелчку пальцев. Прежде, чем вернуться в класс, я прогулялась до кулера с водой, что стоял в конце коридора. Я сделала это даже не потому, что хотела пить, просто мне нужно было немного проветриться, особенно перед тем, как я начну разучивать партию разлучницы-Батильды, с которой главный герой никогда не будет счастлив. Естественно, мне хотелось получить роль Жизель, и я даже задалась целью приложить все к этому усилия. Однако мадам была права в том, что во мне больше не было страсти к балету, потому что как минимум половина меня была обращена в сторону отца, в сторону дел семьи. А танцы не признавали полумер. Когда я все-таки вернулась в класс, то обнаружила в нем небывалое оживление. Народ окружил мадам и еще кого-то, чье лицо я не могла видеть из-за спин. Происходило что-то интересное, да вот только опять без меня. — В этом году снимки для ежегодного альбома нашей студии вновь будет делать Питер Паркер, — я встала рядом с Колин и Сереной. — Прошлый получился просто замечательный, я вам как-нибудь покажу. Я кивнула, но была не слишком-то заинтересована в происходящем. Впереди, рядом с мадам, стоял тот самый парень, которому я недавно одолжила пластырь. Жизнь все время сталкивала нас при странных обстоятельствах, мне даже нечем было объяснить подобные совпадения. Мы встретились с Питером взглядами, я улыбнулась и подошла ближе. — Это Тереза Герра, мистер Паркер, — мадам повела сухой ладонью в мою сторону. — Тереза, этот молодой человек будет делать снимки для нашего ежегодного альбома. — Мы уже немного знакомы с Питером, — я продолжала вежливо улыбаться. Питер, казалось, немного растерялся. Сейчас, когда я была в пуантах, а не в туфлях на высоком каблуке, я была ниже него почти на целую голову. Меня это немного подавило, но я все равно держала голову выше, чтобы не чувствовать своего недостатка в росте. — Да, спасибо большое, что помогла тогда, — он протянул одну ладонь для рукопожатия, а второй зарылся в каштановые волосы. Мне Питер почему-то показался забавным, я со смехом вложила свои пальцы в его и встряхнула запястье. — Каждый должен будет занять свое собственное время, чтобы отсняться, — мадам, все это время наблюдавшая за нами, наконец, заговорила. — Две персональные съемки и одна общая. Думаю, мы пригласим вас на одну из репетиций, молодой человек. — Да, конечно, — в Питере чувствовалась какая-то торопливость, наверно, он просто смущался. — По поводу оплаты не беспокойтесь, предоплату вам перечислят уже сегодня вечером, — мадам Катрин имела не очень вежливую привычку уходить сразу после того, как она заканчивала говорить, не давая собеседнику шанса ответить. Я неловко улыбнулась, а затем знаком предложила Питеру отойти в сторону. — Не знала, что ты еще и фотограф, — краем глаза я заметила, что к нам направлялась Серена. — Это хобби, — Питер вновь улыбнулся. Он казался очень даже милым в такие моменты. — А так я учусь на факультете биомеханики. — Вот как? Технарь, значит? К нам подошла Серена. Она уцепилась за мой локоть и широко улыбалась той самой улыбкой, которая позволяла ей нравиться людям. Я очень хорошо знала Кеннеди, а потому мне не понравилось ее поведение. Не знаю, что меня так зацепило в ее милых ужимках. — Д-да. — Я Серена, — девушка протянула руку, которую Питер тоже пожал. — Когда можно будет записаться на съемку? — я цокнула языком. Если Серене так хочется пофлиртовать с хорошеньким студентом, то не при мне, пожалуйста. — Я бы хотела на самое ближайшее время. Когда ты свободен? — Думаю, можно уже завтра, — Питер на секунду задумался. — Да, завтра в десять утра ты свободна? — Да, свободна, — я кивнула. — Тогда завтра здесь в десять утра? — я решила повторить вновь, чтобы не было недомолвок. — Ага, — Питер метнул взгляд на свои наручные часы. — Мне уже пора, увидимся. — Пока, — мы с Сереной сказали это одновременно. Она рассмеялась, а я лишь закатила глаза и усмехнулась. — Он милый, да? — Серена ткнула меня локтем в бок. — Не мой типаж, ты же знаешь, — я наклонилась, чтобы завязать ленты на щиколотке туже. — Пока он не соответствует ни одному пункту из моего персонального списка. — Парню не обязательно нужно соответствовать каким-то критериям, чтобы нравиться девушке, — мы с Сереной подошли к станку. — А тебе следует научиться быть мягче с людьми, а то когда ты назначала время съемки, то у тебя был взгляд, как у оппонента на дуэли. Мужчины такого не любят. С этими словами Серена развернулась ко мне спиной и потянулась вниз. Перерыв для нас окончился, пора было приступать к разучиванию новых партий. Слова Серены несколько выбили меня из колеи, потому что я вовсе не старалась быть жесткой или скрытной с Питером. Возможно, мне стоило перестать ожидать нападения из каждого угла? Нужно научиться контролировать эмоции на своем лице.

***

Ноги все еще болели, но совсем не так, как вчера. Я все же успела залечить некоторые раны, поэтому могла ходить на каблуках и почти не испытывать ощущения того, как в кожу вонзались тысячи мелких игл. Пришлось надеть туфли с закрытым носком и пяткой, чтобы не было видно пластырей, которыми были заклеены ноги. Во всем теле чувствовалось приятное напряжение после хорошей тренировки, я вся была словно натянутая струна. Расправив тонкие плечи, я уверенным шагом шла по коридорам редакции «Daily Bugle». Вчера и сегодня я долго думала, как мне исполнить поручение отца. В голову длительное время ничего дельного не приходило, единственное, что я знала точно, так это то, что прямо противостоять Человеку-Пауку не выйдет. В лоб бить было нельзя, а потому я выбрала путь косвенного вмешательства в его деятельность. Нужно было подтачивать его имидж народного героя, натравить на него законную власть, а потом дать горожанам разорвать своего идола на красно-синие кусочки. Первым шагом была пресса. Мой отец имел влияние на очень многие издания, но «Daily Bugle» почему-то упорно отказывалась сотрудничать, хотя сама уже не раз писала едкие статьи про Человека-Паука. Такая принципиальность мне не понравилась, поэтому я решила наведаться в их офис лично. Перед дверью с табличкой, на которой значилось имя главного редактора, меня остановила секретарша. Милая девушка сначала окликнула меня, а затем спросила: — Мисс, вам назначено? Я обратила на нее снисходительный взгляд, прежде чем ответить. Слишком решительно настроенная на разговор с мистером Джеймсоном, я совсем не хотела тратить время на пустой разговор с секретаршей. Для меня должны быть открыты все двери. — Для меня у мистера Джеймсона обязательно найдется время. Я нажала на ручку двери и вошла внутрь широкими шагами. Бедная девочка резко поднялась, но не успела остановить меня. — Брант! — рявкнули из кабинета. — Я же просил меня не беспокоить! — Простите, сэр, но… — Добрый день, мистер Джеймсон, — я широко улыбнулась. — Мне необходимо поговорить с вами. Наедине. Через плечо я посмотрела на секретаршу, которая в растерянности стояла у кабинетной двери. Джеймсон оглядел меня с ног до головы, сощурив глаза, а затем вытащил изо рта стиснутую меж желтых зубов сигару. Конечно, мне стоило уже привыкнуть к тому, что мой вид был совсем не внушительным, особенно учитывая тот факт, что мне было всего-то девятнадцать лет. Я компенсировала возраст строгим платьем из черного бархата, которое было выше колена и имело длинные рукава. — Хорошо, мисс… Как вас там? — видимо, мужчина был шокирован моей наглостью, потому что все же позволил войти. Однако это не мешало главному редактору демонстрировать крайнюю степень незаинтересованности в моем обществе. Впрочем, мне было все равно. — Мое имя Тереза Герра, — я без разрешения села в кресло напротив стола, а затем одним движением закинула сумку прямо на стопку каких-то бумаг. — Люди моего отца уже связывались с вами по поводу… сотрудничества, скажем так. — А, так это ваша организация так активно навязывала нам желание писать компрометирующие Человека-Паука статьи, — Джеймсон закинул ноги на стол, а затем вытащил из выдвижного ящика очередную сигару. — Ваша газета уже писала такие статьи, мы просто хотели бы, чтобы вы придерживались такого курса и дальше. В кабинете было чертовски душно, вокруг валялись какие-то бумажки, первые страницы газет, вставленные в рамку, висели криво. Короче, здесь был полный бардак, а еще очень мало света, потому что жалюзи давно не раздвигали. Некоторое время мы с мистером Джеймсоном впивались друг в друга взглядами, между нами таял серым дым его кубинской сигары, от которого начинало щекотать в носу. Наконец, он опустил ноги на пол, а потом пододвинул свое кресло ближе ко мне. — Признаюсь, мисс Герра, я сам не питаю теплых чувств к этому герою в тесных трико, — главный редактор вновь выпустил целое облако дыма. — Однако то, что какие-то люди пытаются надавить на мою газету, заставить писать что-то… Это доводит меня до злобной трясучки. — Вы не останетесь в накладке, мистер Джеймсон, — я закинула ногу на ногу. Мне очень не хотелось прибегать к крайним мерам. — О, дело вовсе не в деньгах, — мужчина усмехнулся в свои усы. — Я из принципа не стану этого делать. Может, даже буду печатать только те статьи, которые создавали бы положительный имидж для Человека-Паука, но не буду прогибаться под вас. А теперь убирайтесь. — Вы же понимаете, что я пришла к вам не с просьбой, а с фактическим приказом, — я стиснула зубы, пытаясь удержать себя в руках. — У вас нет выбора. — Угрозы, юная мисс? — Джеймсон гадко улыбнулся. Я поднялась и нависла над его столом, уперевшись ладонями в старое дерево. Видит бог, у меня не было желания прибегать к подобному. На столе задней стороной ко мне стояла широкая фоторамка. Я повернула ее к себе под недовольный взгляд мужчины, а затем улыбнулась, можно даже сказать оскалилась. На фотографии был изображен мальчик лет семи на трехколесном велосипеде. Он широко улыбался и махал ладонью в кадр. — Это ваш сын, мистер Джеймсон? — я поставила рамку на место. Трудно было не заметить, как побледнел главный редактор. — Представляете, как будет досадно, если с ним что-нибудь случится? Или с его отцом? Или даже матерью? Бедняга Джеймсон-младший рискует остаться сироткой. — Вы не посмеете, — мужчина так сильно сжал зубы, что табак посыпался на пол. Я вскинула брови. — Мистер Джеймсон, это вы не посмеете не послушать нас, — я взяла со стола сумочку и выпрямилась. — Вам невероятно повезло, что сегодня к вам пришла именно я, а не кто-либо другой. Думаю, вы все поняли достаточно ясно. — Проваливай отсюда! — он резко встал из-за стола и закричал. Я лишь улыбнулась и покачала головой. — В полицию можете даже не обращаться, мистер Джеймсон, — цепочка сумочки зазвенела на моем плече. — Не помогут. Иногда лучше и легче, как вы там сказали, прогнуться? Всего хорошего. Я резко открыла дверь и вышла из душного кабинета и почему-то почувствовала тяжесть в груди. Отец будет мной доволен. Мама же, скорее всего, переворачивалась бы в гробу, если б только знала, во что превратилась ее дочь. Всепоглощающий стыд заполнял мои легкие, казалось, его тяжесть была невыносима, однако я вновь расправила плечи.