Жаркие ночи, холодные дни

Love, let's talk about love Дорогая, давай поговорим о любви, Is it anything and everything you hoped for? Это все, чего ты так хотела и мечтала? I get a feeling on you У меня есть предчувствие относительно тебя, I get a feeling on you У меня есть предчувствие относительно тебя. Kendrick Lamar feat. SZA – All The Stars

Сегодня было чудесное небо. Мне отчего-то не спалось и я встала очень рано, встречая нежный рассвет на террасе. Вид пробуждавшегося города завораживал, спокойствие бетонных стен и огромных окон отгородило меня от вчерашних переживаний, даря такую нужную беспечность. Ветер переменился, моё настроение было совершенно другим, нежели вчера. Я вспомнила, что сегодня у меня съемка в десять утра вместе с Питером, однако торопиться не было нужды. У меня было ещё довольно много времени до выхода, поэтому я предпочла бегать в одиночестве и любоваться, как золото солнечного света разливалось по огромному дому, отражаясь в зеркалах и люстрах. Перед занятиями нельзя было много есть и, даже если сегодня у меня не было полноценной репетиции, я все равно не изменила своей привычке оставлять желудок полупустым. За столько лет привыкаешь к этому тянущему чувству в животе и без него уже даже как-то не так, словно чего-то не хватает. В столовой меня ждал крепкий кофе без молока и сахара, а вместе с ним сладкий пирог с грушей и мёдом. Отца снова не было, стул напротив меня пустовал, впрочем, как и всегда. Наверное, это плохо, но отсутствие папы меня уже почти не расстраивало. Я уже давно выросла из того возраста, в котором вера в идеальную семью и идеального родителя крепка, как скала, потому что знала, что для моего отца в обычной жизни работа была важнее всего. Хотелось бы верить, что я все же стояла на первом месте в списке значимых вещей, но папа давал не так много поводов для подобных мыслей. После смерти матери я чувствовала себя лишь дополнением к отцу, красивой куклой, которой можно было гордиться. Я жила в самом прекрасном доме, напоминавшем шкатулку, одевалась у лучших дизайнеров, чтобы соответствовать статусу, и могла бы продолжать делать все это и дальше, но папа предоставил мне шанс доказать, что я могу быть чем-то большим. Но после событий вчерашнего дня я больше не знала, нужно ли мне это. Сегодня я могла быть уверена только в одном: в танцевальном классе меня ждал Питер, чтобы сделать фотографии для ежегодного альбома. У меня был самый естественный макияж из возможных, губы были покрыты карамельным блеском, а волосы собраны наверху и перевязаны атласной лентой. Первая съемка, как мне сообщили, должна отображать балерину в её самый обычный день, для второй можно будет выбрать менее скромный наряд. Сейчас же на мне было полупрозрачное чёрное трико, напоминавшее леггинсы, такого же цвета купальник с низким вырезом на спине и высоким на бёдрах, чтобы ноги казались длиннее. Также я носила короткие гетры для разогрева, которые снимала где-то к середине класса. На шее была вечная лента из черного бархата, завязанная позади. Если уж ты занимаешься балетом, то такая вещь, как чувство стеснения со временем исчезает. Постоянная облегающая одежда, переодевания при других людях, причём не всегда того же пола, что и ты – все это не способствует развитию скромности. Мне не привыкать к ощущению собственной наготы, а вот Питер, похоже, едва ли был готов подобному. Во все времена балерины были самыми желанными девушками. И это вовсе не потому, что они обладали каким-то исключительным умом или особенными талантами, вовсе нет. Все дело было в длинных и красивых ногах, изящных и тонких талиях, а также грации лебедя. Даже плоские груди не могли заставить мужчин перестать желать девушек из балета, мечтать о них и осыпать бриллиантами. И пусть сегодня я была сама скромность, Питер явно чувствовал себя неуютно. — Ты же, кажется, уже снимал балерин, — я рассмеялась. — Расслабься. Если хочешь стать профессиональным фотографом, то ты должен перестать смотреть на фотографируемых, как на людей, особенно на девушек. Представь, что я ваза, не знаю. Питер тоже неловко рассмеялся, а затем присел на одно колено, чтобы отснять меня снизу вверх у станка. — Вряд ли фотография станет для меня профессией, — я приподняла руку и посмотрела в сторону. Я знала, что камера меня любила, а ещё то, что мне передалась фотогеничность моей матери, а потому совершенно не нервничала. — Это, скорее, хобби. Ну и способ заработать немного денег, конечно. — Да, понимаю, — я кивнула, а затем переменила позицию. — Для меня балет тоже скорее хобби, чем профессия. — Давай теперь на полу, — я переместилась на гладкий паркет и потянулась к пуантам, как бы поправляя их, чтобы получился интересный снимок. Прошло уже где-то полчаса съемки, и я рассчитывала, что она совсем скоро закончится. — Можно задать тебе глупый вопрос? — Конечно, — настроение у меня сегодня было просто замечательное. Мне даже хотелось общаться с людьми, особенно с Питером, гулять по городу и смотреть на что-то новое. На секунду я посмотрела в объектив камеры и в этот же самый момент Паркер сделал снимок. — Насколько верен стереотип о том, что балерины питаются только святым духом и минеральной водой? — я подождала несколько секунд, прежде чем Питер сделал снимки, и только потом ответила. — Он в корне неверен, — я мотнула головой, а затем встала. Питер, похоже, проверял снимки на фотоаппарате, но все же меня слушал. — Если бы мы питались одной росой и листиками салата, как многие думают, то не смогли бы танцевать. — Но все же я сомневаюсь, что, например, ты за один приём пищи съешь пару жирных бургеров, — Питер усмехнулся. — Или я не прав? Я встала у станка и сделала пару базовых стоек, чтобы Паркер смог меня сфотографировать. Солнце за окном поднималось все выше, разбрасывая свои лучи по полуденному Нью-Йорку, подсвечивая опавшие листья и придавая им сияния. — Балерины не должны голодать, однако их меню должно быть сбалансированным, — я встала на полную стопу, вновь оказываясь ниже Питера. — Хотя, признаться, есть вещи без которых я не могу жить. — Например? Я удивлённо посмотрела на Питера, не веря, что ему правда может быть все это интересно. Впрочем, если я не стремилась узнавать о людях что-то новое, то это вовсе не значило, что другие были такие же недружелюбные. — Например, шоколадные трюфели, — я почувствовала, как во рту начала выделяться слюна об одном только воспоминании об этом десерте. — А ещё без шоколадного мороженого в сахарном рожке, обязательно политого горячей карамелью и... — ...и чтобы в кончике рожка была капля шоколада. — Да! Точно! Мы оба засмеялись. В этот момент я заметила, что возле глаз Питера собрались маленькие складочки, напоминавшие мне тонкие лучи солнца. Сейчас я готова была взять свои вчерашние слова о том, что Паркер был не в моем вкусе, назад, потому что именно в данный момент он был достаточно привлекателен для меня. Было что-то в его неловкости, веселости и... порядочности что-то такое, что располагало к себе. Мы оба были, похоже, не слишком-то открыты для новых людей в своей жизни, но общество друг друга нас как минимум удовлетворяло. Это было, не знаю... приятно? — Я уже закончил, — Питер сделал неопределенный жест куда-то в сторону, — и у меня есть идея. — Какая же? — я спрашивала с неподдельным интересом. Сегодня у меня было какое-то особенное настроение и мне не хотелось растрачивать его понапрасну. — Не хочешь поесть мороженого? — он заглядывал мне прямо в глаза, похоже, надеясь на положительный ответ. — Я знаю одно козырное местечко. Если у тебя нет никаких других дел, конечно. — Нет, конечно, нет, — я спохватилась. — То есть, давай сходим и поедим мороженого. Обычно мне было трудно выносить общество других людей, но с некоторых пор я решила, что затворничество мне не к лицу, а потому сегодня нельзя было не воспользоваться возможностью пообщаться с живыми людьми и получить настоящие эмоции. Единственное, чего я боялась, так это того, что все окончится раздражением и горьким послевкусием разочарования в самой себе и Питере, но пока я была полна самых радужных надежд. Паркер смиренно ждал, пока я переоденусь в черный комбинезон в тонкую полоску и слегка освежу макияж. Все вещи я оставила в раздевалке, поэтому за мороженым я пошла налегке, держа в руке одну лишь сумочку. — А это далеко? — на голове у меня был повязан шелковый платок в стиле шестидесятых годов прошлого века, который мне приходилось постоянно поправлять из-за ветра. — Нет, — Питер махнул рукой куда-то вперёд. — На другой стороне. Меня постигло невольное чувство разочарования, потому что на самом деле я надеялась, что идти нужно будет дольше. Если кафе с мороженым находилось недалеко, то это значило, что мы быстро до него доберёмся, и моя попытка наладить контакты с внешним миром провалится. На языке начал ощущаться вкус горечи, я ясно почувствовала, как моё легкое настроение улетучивалось. Все-таки поесть мороженого – это просто поесть мороженого, не влекущее за собой никаких обязательств. Наверное, я возлагала слишком большие надежды на общение с Питером, а ведь мы с ним виделись только в третий раз. Заведение, в которое меня привёл Питер, напоминало одновременно и кафе и магазин. Должна признаться, внешне оно выглядело не слишком привлекательно, зато внутри меня ждала приятная прохлада, песни Адриано Челентано по радио и запах корицы, которую бариста добавлял в кофе. Рядом с баром стоял ларь с мороженым в ящиках, и милая девушка в бежевом фартуке накладывала его любому желающему. — Выбирай любое, — Питер призывно провёл рукой над мороженым, предлагая мне сделать заказ. У меня разбежались глаза от такого многообразия. Мороженое было самых разных цветов, начиная от классического сливочного и кончая голубым. Впрочем, размышляла я недолго, остановившись на шоколадном с горячей карамелью, как и хотела изначально. Только цветную посыпку ещё попросила сверху. Двойную порцию. Питер же взял арбузный сорбет в креманке, который девушка украсила сверху листиками мяты. Я не позволила Паркеру платить за себя хотя бы потому, что мы были ещё не так уж хорошо знакомы. — И как тебе? — Питер смотрел, как я слизывала подтаявшее мороженое с краев вафельного рожка. Я честно пыталась делать это аккуратно, но выходило так себе. — Очень вкусно, — я улыбнулась, стирая с краев губ застывшую карамель. Мы стояли за одним из столиков на улице, наблюдая за пробегавшими мимо пешеходами. Дышать было тяжело из-за грязного городского воздуха. Несмотря на то, что он был холодным, он не был свежим. — Честно, я могу есть одно мороженое целыми днями. Мне бы очень хотелось растянуть это мгновение, сделать так, чтобы оно длилось дольше. Возвращение в огромный пустой дом, в котором меня ждала лишь серость комнат и унылость одиночества казалось самой настоящей пыткой. Звонить Серене мне тоже не хотелось, а занятий в университете или в балетном классе не было – сегодня суббота. В другой обстановке, с Питером, мне было гораздо легче дышать, я забывала, что я – Герра и подчинялась своему отцу не только как дочь, но и как член мафии. Мне все больше казалось, что здесь, в этом кафе с мороженым, я пряталась от своей жизни, скидывала, наконец, приросшую маску и вновь могла наслаждаться такими простыми радостями жизни, как шоколадный десерт с карамелью. Отчаянно хотелось, чтобы Питер позвал меня ещё куда-нибудь, чтобы я могла продолжить свои прятки и спастись ещё на несколько часов. И он позвал. — Смотри, — он указал на афишу, что висела у входа в кафе. — Нью-Йоркский музей современного искусства обновил экспозицию. — Здорово, — я отправила в рот кончик сахарного рожка, наслаждаясь вкусом настоящего тёмного шоколада в нем. — Надо бы сходить, сто лет там не была. — Что мешает нам сделать это прямо сейчас? — Питер заговорщически улыбнулся. — Ты не сильно занята? Честно говоря, мне было все равно, куда идти, лишь бы не оставаться вновь одной на растерзание собственным мыслям. Мгновенно проложив маршрут по картам «Гугл», мы выяснили, что от кафе до музея было идти около часа, поэтому я предложила свою машину. «Мустанг» был припаркован на платной стоянке прямо напротив входа в университет, поэтому нам пришлось вернуться. — Это твой личный транспорт? — я достала из бардачка футляр с солнечными очками и надела их. — Да, — я рассмеялась, заводя машину. — А разве не похоже, что я могу водить? — Наоборот, — Питер слегка опустил стекло, впуская в салон осенний воздух города. — У меня такое ощущение, будто ты можешь все. Я ничего не ответила на это, выруливая на Вест-Хьюстон стрит, а затем на Шестую авеню. Университет располагался в самом лучшем месте, которое можно было себе представить: рядом находился парк Вашингтон Сквер, на каждом углу рестораны и самые разные развлечения, смешанные с бутиками. В этом респектабельном районе всегда было очень много модников и модниц, мечтавших жить в Гринвич Виллидж или Ист-Виллидж. Здесь все было такое американское, что казалось мне чужим, а единственным оплотом итальянской культуры был один ресторан. Отель моего отца тоже находился неподалёку, но отсюда его не было видно. — Расскажи что-нибудь о себе, — я свернула на последний поворот. — Ты-то обо мне уже многое знаешь. — Да мне особо нечего рассказывать, — он усмехнулся. Я отчего-то так и думала, что Питер будет скромничать. — У меня не такая насыщенная жизнь, как у тебя. — А откуда ты знаешь о моей насыщенной жизни? — я усмехнулась, но как-то неубедительно. Я знала, что обо мне гуляли сплетни, но предполагала, что они не выходили за пределы балетного кружка. — Да так, болтают всякое, — Питер барабанил пальцами по деревянному подлокотнику. — Прости. — Ничего, — я завернула на парковку возле музея. — Слышала, ты знаком с Майлзом Моралесом. Это он тебе напел обо мне? — Похоже, ты хорошо его знаешь, — Питер усмехнулся и вышел из машины. — Мы с ним учимся вместе. Честно говоря, я не была большим ценителем современного искусства – в нем хорошо разбиралась мама. После неё осталось множество полотен, цена которых была баснословной. Правда, многие из них пострадали в день её гибели, потеряли в стоимости, стали ненужными, однако папа почему-то не спешил от них избавляться. Мы решили отправиться на один из самых верхних этажей, в зал, где была собрана лучшая в мире коллекция работ Пикассо и многих других художников. Мне же хотелось увидеть знаменитую «Звездную ночь» Ван Гога, увеличенной репродукцией которой была украшена моя собственная спальня. — Завораживает, правда? — мы стояли напротив «Звездной ночи», мне было тяжело оторвать взгляд. Мне хотелось, чтобы Питер мог разделить мой восторг от этого полотна. — Мне кажется, я могу смотреть на это вечно. Питер оторвал свой взгляд от картины и посмотрел на меня. Сначала я не заметила этого, будучи полностью поглощённой картиной, однако когда повернулась к нему, то Паркер тут же отвёл глаза. Было в этом жесте что-то неуловимое, будто он боялся того, что я увижу, будто он смотрит. Смешной. Затем я захотела спуститься на четвёртый этаж, где располагались самые интересные работы абстракционистов, экспрессионистов, минималистов, а также произведения в стиле поп-арт одного из моих кумиров – Энди Уорхола. Я предложила спуститься по лестнице, хоть это и было бы не очень удобно делать на каблуках, однако Питер настоял на лифте. — Так мы сможем увидеть знаменитый «Танец» Матисса, — Питер нажал на кнопку четвёртого этажа. — Ты же уже был здесь, да? — догадалась я. — Не скучно во второй раз? — Совсем нет, — он мотнул головой и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Голова была поразительно лёгкой. Тяжесть насущных проблем отчего-то больше не мучила меня, уступая место легкости наслаждения подлинным искусством. И пусть я не всегда его понимала, но сейчас я была в состоянии анализировать в себе все те чувства, что оно вызывало во мне. Их не всегда можно было выразить, но меня безумно радовало то, что они хотя бы были. Мы с Питером тихо обменивались мнениями о том или ином произведении, не мешая остальным посетителям. Они не всегда совпадали. Например, некоторые скульптуры мне казались хламом из хозяйственного магазина, о чем я прямо говорила. Иногда Паркер соглашался, иногда нет, смеясь над моей прямолинейностью и говоря, что уж я-то должна знать толк в таких вещах. Наконец, мы добрели до той самой обновлённой экспозиции. Наибольший интерес лично для меня представила модель солнечной системы, сооружённая австралийской художницей. Для этой экспозиции понадобилась отдельная комната, напоминавшая планетарий, которая была скрыта за плотными занавесками. Нам повезло, потому что внутри никого не было, и мы вошли внутрь. Стук каблуков моментально стих, как только я подняла голову. То, что я увидела, было трудно описать словами. С помощью высокотехнологичного проектора вокруг нас с Питером были миллионы мелких звёзд, мимо пролетали астероиды. Один такой мелькнул передо мной так резко, что я испугалась и, сделав неверный шаг назад, столкнулась спиной с широкой грудью Питера. Обернувшись, я посмотрела в его лицо, на котором были тени планет, а в глазах – отражения звёзд. — Расскажи мне о космосе. Казалось, Питер не удивился моей просьбе. Мы почему-то стояли так близко друг к другу, что мне казалось, будто я выдумала все происходящее. Над нашими головами пылало огненное солнце, но я чувствовала лишь прохладу. Мы были в самом центре солнечной системы, окружённые звёздами и темнотой, что обволакивала каждый доступный сантиметр. — Смотри, это Пояс Ориона, — Питер указал в крупное скопление звёзд. — Видишь? — Да, — я кивнула, но почти сразу перевела взгляд обратно на Питера. — Это Альнитак, а это Альнилам, — Питер указывал то на одну звезду, то на другую. Он подошёл ещё ближе, чтобы я точно увидела звезды, в которые он тыкал пальцем. На самом деле я врала Серене, когда говорила, что Питер был не в моем вкусе. При первой нашей встрече он показался мне просто симпатичным, сейчас же я находила его ещё более привлекательным. Я была заворожена тем, как звезды играли на наших руках, лицах и одежде. Хотелось затеряться среди небесных светил вместе с Питером навсегда и никогда не возвращаться в удушающую действительность. А Паркер все продолжал говорить. — Мы все на девяносто семь процентов состоим из тех же самых веществ, что находятся в ядрах звёзд, — он заглядывал мне в глаза, пытаясь передать свой восторг от этого факта. — В каждом из нас есть часть небесных светил: в тебе, во мне, во всем. — А что же остальные три процента? — я перевела свой потерянный взгляд на его лицо. — Водород, думаю, — я видела собственное отражение в его глазах. — Протоны как частицы образовались прежде звёзд. Ну, или, может быть трансформация протон-нейтрон в тяжелых элементах, прости, я не слишком силён в этой области. Каждый раз, когда Питер говорил что-нибудь умное, мне ужасно сильно хотелось его поцеловать. Осмелев от блеска звёзд, света планет и Солнца над нашими головами, я приподнялась на носочки, отрывая каблуки от пола, и уже хотела поцеловать Питера, представляя вкус его губ, который наверняка содержал в себе частицы небесных светил. Мама всегда называла меня «звездной девочкой». Я желала поцелуя без внутреннего трепета и без головокружения, мне просто захотелось это сделать. Но он меня оттолкнул. То есть, нет, не так. Питер Паркер не позволил мне поцеловать себя. Он сделал один шаг, затем второй, пока не оказался у самой стены в попытке избежать меня. Я так и застыла, сжимая в руке тонкий ремешок замшевой сумки, делая это настолько сильно, что у меня начинали неметь пальцы. Вся кровь из тела, казалось, ударила в голову, а сердце сорвалось вниз и выкатилось за пределы этой экспозиции. — Тереза... — он сделал шаг ко мне. Звезды в его глазах больше не казались мне такими прекрасными, их свет издевательски падал на моё искаженное разочарованием лицо. — Прости, я... Я полный дурак. Питер попытался перехватить мою ладонь, но я тут же выбежала наружу, надеясь, что он не заметит мои алые щёки. Я настолько не ожидала получить невзаимность, что чуть не разбилась о скалы своей гордости. Зачем я хотела поцеловать Питера? Не знаю. Я просто хотела, а ведь я всегда получаю то, что хочу. Даже не знаю, что расстроило меня больше – то, что я не получила желаемого, или то, что подобный жест был прямым доказательством тому, что я не была создана для любви. В очередной раз судьба тыкала в меня тем, что такие девушки, как я, созданы лишь для развлечений. Я не нужна была Питеру, он не желал меня, а вся эта обстановка, мнимая химия между нами – это лишь выдумка моего одинокого разума, который отчаянно цеплялся за любого человека, который мог оторвать меня от реальности. Нельзя было винить Питера за чувства – насильно мил не будешь – однако я винила, потому что по-другому не могла. Мне было слишком больно от того, что он оттолкнул меня, настолько больно, что я приняла приглашение на вечеринку от младшего сына медиа-магната. Мне было не слишком-то важно, кто устраивал тусовку. Пусть сегодня это будет Чарльз Блумберг, мне плевать, главное, что он поставит на стол самую лучшую выпивку, пригласит к себе сливки сливок и разделит мою золотую горечь, присущую только детям богатых родителей. Да, моя обида на Питера была наполнена тщеславием, продиктована задетой гордостью и детскими капризами, но я должна была от неё избавиться. Не было на свете такой боли, которую я не смогла бы утопить в вине. Из дома я вышла в полной боевой готовности. Моя амуниция для подобных вечеринок почти не изменилась, разве что становилась все более развращенной. Розовый шёлк платья-комбинации был приятен к телу, тяжесть бриллиантов на груди и шее казалась такой родной, что я всерьёз задумалась о том, почему не ношу драгоценные камни постоянно. На плечах лежала меховая накидка – мой отличительный признак на таких мероприятиях. Мне хотелось всего больше, всего ярче и крупнее, чтобы доказать самой себе и окружающим, что я не пустышка, даже если сама не верила в это. На ногах были неизменные туфли на высоком каблуке, вот только в этот раз это была шпилька. Я была самим совершенством, почему он оттолкнул меня? Уязвлённая гордость заставляла меня душиться сильнее, красить губы ярче, а ещё набивать свою сумочку и новенький, ещё необъезженный, «Bugatti Veyron» хрустящими купюрами. Моя гротескная красота ослепляла, но полностью меня устраивала. Все повторялось, как в былые времена. Кажется, я была в шаге от того, чтобы снова начать пить. В особняк Чарли Блумберга я прибыла в состоянии слегка помутнённого бокалом белого полусухого вина сознания. Водить пьяной мне было не впервой, в любом состоянии я справлялась с машиной достаточно хорошо, чтобы никого не задавить. И пусть этот гиперкар не был предназначен для городских улиц, но глухое рычание его мотора приводило меня в восторг и состояние какого-то бешеного возбуждения. Я двигалась по дорожным артериям Нью-Йорка, освещённых неоновым светом уличных фонарей. Многие фотографировали мой автомобиль, стоивший гребаных полтора миллиона евро, но мне было плевать. В салоне громыхала музыка, а в горле встала уязвлённая гордость, что мешала дышать. Стоили ли чего-нибудь все эти бриллианты, автомобили, шелка и деньги, если внутри я была пуста? Наконец, я подъехала к огромному особняку, который светился подобно рождественской звезде. Припарковав свой автомобиль рядом с другими спорткарами, я направилась внутрь. Шаги были удивительно лёгкими от вина, а вот пальцы отяжелели от бриллиантов. Музыка внутри оглушала, но мне хотелось сделать ещё громче. Блеск стекла, звук вылетавших из шампанского пробок и пьяный смех – все смешивалось в безумный коктейль богемного шика, приправленный чудовищной роскошью. Такой концентрации миллионов на квадратный метр, думаю, трудно найти. — Тереза! — на моем плече оказалась тяжёлая мужская рука. — Наконец-то ты почтила нас своим присутствием! Держи. Чарли сунул мне бокал с шампанским и чуть не упал. Я наигранно рассмеялась – Блумберг был уже изрядно пьян. — Я не могла пропустить твою вечеринку, — где-то позади разбился бокал, а затем послышался взрыв хохота. Все было настолько привычным, что это меня почти пугало. — Но ты же пропустила две предыдущие, — Чарли усмехнулся. Его светлые кудри были в полнейшем беспорядке, а первые несколько пуговиц белоснежной рубашки расстегнуты – король вечеринок сегодня был как никогда хорош. Он схватил меня за ладонь и потащил на второй этаж, с которого открывался отличный вид на все то, что происходило внизу. — Идём, Серена тоже здесь. Не сказала бы, что эта новость придала мне весёлости – мне было по большому счёту все равно, но присутствие подруги все же успокаивало меня. На втором этаже за большим столом всегда находились только самые близкие друзья Чарли – здесь было человек пятнадцать, не меньше. Пятнадцать лиц, которые я не вспомню на следующее утро. Я села рядом с Сереной и сразу же включилась в поток всеобщего веселья и пьянства. Застряв между желанием почувствовать что-то и не чувствовать ничего, я выпивала один бокал шампанского за другим. Голова гудела, происходящее вокруг распадалось на мелкие искры и растворялось в пузырьках, что поднимались со дна бокала. Чарли заказал целое шоу, девочки из кабаре задирали ноги и размахивали огромными красными перьями. Я не помнила, что говорила, не помнила, что пила, но все это было неважно, потому что я все равно ничего бы не вспомнила на следующее утро. В этом дворце из стекла у всех гостей была одна единственная обязанность – веселиться, что я с успехом и делала. Мой смех был громче обычного, я закинула Серене руку на плечо и выдыхала сизый дым в потолок, стряхивая пепел в бокал с шампанским «Кристалл». Лямка платья спустилась, меховая накидка лежала только на одном плече, но зато бриллианты на моей груди лежали так, как надо. Сигаретный дым таял в ослепительном свете множества огней, а мне так отчаянно хотелось затеряться среди великого множества роскошных ламп и больше никогда не найтись. Я никому и никогда бы не призналась, что на самом деле была страшно одинока. Даже сейчас, находясь в обществе так называемых друзей, я не чувствовала себя нужной. Все эти люди, в том числе и я, были созданы лишь для развлечений, а для чего-то большего наши сердца и души были непригодны. Как жаль, что в момент, когда я поверила, что могу быть желанной, судьба в лице Питера отхлестала меня по щекам и показала моё место – среди такой же праздной золотой молодёжи, которая не может любить и быть любимой. Чарли, который уже еле стоял на ногах, с грохотом открыл очередную бутылку. Из неё с огромной скоростью вылетела пробка и попала прямо в люстру из венецианского стекла. Вновь раздался хохот, я тоже засмеялась, хотя мне хотелось плакать. Блумберг начал расплескивать напиток вокруг, поливая каких-то девчонок, одна из которых особо настойчиво подставляла лицо под струю баснословно дорогого шампанского. Меня это почему-то так разозлило, что я не выдержала и крикнула: — Шлюха! — моё лицо было настолько искажено яростью, что на мгновение все застыли. Ярость во мне была столь сильна, что я поднялась с мягкого дивана и, едва оставаясь на ногах, выпрямилась. — Я – дракон, а ты – шлюха*! Я была безусловно пьяна, остальные тоже, поэтому никто не обратил внимания на этот нетрезвый бред. Вновь раздался хохот, Чарли отпил прямо из горла, а затем разбил бутылку. — Тереза, что ты делаешь? — пьяная Серена пыталась остановить меня, хватая за руки. — Ты пьяна! — Да, и что же с того? — одну ногу я поставила на стул, чтобы взобраться на стеклянную поверхность стола. — Лучше помоги мне. Серена подала мне ладонь, чтобы я не свалилась, и помогла взобраться на стол. Со всех сторон послышались свистки, гиканье и подбадривающие крики, но мне было все равно, ведь я делала это не для них. Я взяла со стола ещё полную бутылку и тоже отпила прямо из горла, никого не стесняясь и ещё больше привлекая к себе внимание. Вдохнув поглубже, я закинула голову назад и начала двигаться в такт музыке, то и дело встряхивая волосы и глотая терпкое вино. Наконец, я достала сигарету и попросила прикурить, все ещё находясь на столе. — Держи, — Чарли поджег купюру номиналом в сто долларов и поднёс к моему лицу. Я прикурила, а затем продолжила танцевать на столе, с каждой секундой опускаясь все ниже. Когда я, наконец, плюхнулась обратно на мягкий диван, то голова была невероятно тяжёлой. Не знаю, сколько я выпила, но определённо много и все ещё недостаточно. Хотелось забыть себя и все вокруг. Тело, схваченное шелками, горело, волосы растрепались. Удивительно, но я везде видела лица Питера и Лаки. Они мелькали вокруг, отражаясь в венецианском стекле и чужих бриллиантах, донимали меня и заставляли желать плакать. Значит, нужно что-то посильнее алкоголя. — У меня есть для тебя кое-что особенное, — от Чарли уже изрядно несло алкоголем, поэтому я поморщилась, когда он наклонился к моему уху. — Неси, — усмехнулась я и приподняла одну бровь в ожидании. Я ненавидела себя в тот момент, когда делила кокс на дорожки своим «Центурионом**». Я была такой жалкой в своих попытках забыться, что прежние развлечения больше не доставляли мне удовольствия. Отравляя себя алкоголем, наркотиками и сигаретами, я больше не искала удовольствия – я искала смерти. Моя вечная спутница в мире дорогих вин и порочных развлечений Серена уже употребила свою порцию и ждала прихода, откинувшись в кресле. Я занюхала белый порошок и упала на диван, ожидая отправления в страну эйфории. Мысли о маме пришли слишком не вовремя, но я успела их отогнать прежде, чем началось действие наркотика. Я употребляла не так уж и часто, вернее, редко, и только в периоды полнейшего уныния, что вряд ли могло служить оправданием. Однако я всегда умела держать себя в железных тисках, а потому зависимости у меня не было. Минут через тридцать я почувствовала невероятную лёгкость во всем теле, я казалась себе настолько классной, что хотелось смеяться. Я сгребала в объятия всех, кто попадался мне под руку, хохотала и даже уселась к одной из девочек из кабаре на колени. Чарли уже скрылся с одной из них в одной из множества спален своего особняка, ко мне, кажется, тоже пытался приставать какой-то парень, но я сейчас не была настроена спать с кем-либо. В состоянии наркотической эйфории сесть за руль гиперкара показалось мне хорошей идеей, поэтому я нетвердым шагом дошла до своего «Bugatti» и еле смогла вставить ключ. Было трудно удержать содержимое своего желудка в себе, однако мне это удалось, поэтому я, вполне довольная собой, выехала с парковки. Я неслась по трассе на огромной скорости. Впереди уже занимался рассвет, поэтому дорога была пуста, впрочем, мне было все равно, поймают ли меня полицейские. Я заткну им рот пачками денег, и они замолчат, как и всегда. Мне было одинаково все равно и на свою жизнь, и на чужую. Разогнавшись до скорости в триста километров в час, которая даже не была предельной, я вжалась в сиденье и подавляла все те человеческие чувства, которые ещё не были умерщвлены алкоголем и кокаином. Удивительно, но в Нью-Йорк я въехала без происшествий. Можно ли считать способность водить аккуратно даже будучи пьяной и нанюханной сверхъестественной? Но в один момент послышался глухой удар о крышу автомобиля. Не сумев собрать свои глаза в кучу, я резко крутанула руль и чуть не врезалась в пожарный гидрант. В этот самый момент я почувствовала, что была слишком не в себе, чтобы вести машину дальше, а ещё что я вот-вот отрублюсь. Переместив мутный взгляд на боковое окно, я заметила какое-то красно-синее пятно. Оно двигалось и что-то говорило, но я едва ли могла различить слова. — Мисс, с вами все в порядке? Вы странно вели машину. Я мотнула головой, едва удерживаясь в сознании и пытаясь не заблевать дорогой салон. Наконец, пятно приняло очертания Человека-Паука, я засмеялась, приняв его за наркотический бред. Снова вру себе, обещая меньше пить. Паук что-то продолжал говорить, кажется, даже пересадил меня на другое сиденье, но я едва ли могла что-то почувствовать. В конце концов, организм не выдержал и, сдавшись под натиском алкоголя и кокаина, вырубился.