Жаркие ночи, холодные дни

You're revving and revving and revving it up Ты продолжаешь поворачивать ключ в замке зажигания, And the sound, it was frightening И звук пугает меня. And you were getting a part of that И ты тоже вызывал у меня страх. You're gonna hit me like lightening Ты ударишь меня, словно молнией. Lana Del Rey — White Mustang

В последнее время я думала о Человеке-Пауке куда чаще, чем должна была. Он постоянно мелькал в моих мыслях, я все пыталась догадаться о его мотивах – не просто же так он привез меня в отель моего отца после той вечеринки. Что-то назревало, что-то очень масштабное, а я не могла понять, что именно. Впрочем, у меня было время подумать. В университете я не появлялась уже неделю, в балетном классе тоже. В основном я занималась мелкими отчетами и поправляла подорванное здоровье – в том состоянии, что я находилась, о танцах можно было даже не заикаться. Алкогольный тур длиною в два дня не мог не отразиться на возможностях моего организма, а потому я наверстывала упущенное, проводя у станка в своей спальне долгие часы. Я тянулась и оттачивала движения до тех пор, пока у меня не сводило судорогами ноги. Эта физическая боль приносила мне какое-то ненормальное удовольствие, возможно, потому, что она служила оправданием моему отсутствию в балетном классе, или же тому, что я направляла на танцы все свои силы, без остатка. Полумер здесь быть не могло, и я постоянно была на грани. Впервые за долгое время мне действительно чего-то захотелось. В этот раз я желала получить роль самой Жизель, которая уже была отдана Колин, что, впрочем, меня не слишком-то беспокоило. Мадам когда-то ясно дала мне понять, что ведущую партию получит лишь достойнейшая, и это должна была быть я. Роль Жизель делал желаннее тот факт, что мне действительно приходилось работать, чтобы ее занять. Я уже давно ничего не добивалась сама, получая любой каприз на золотом блюдечке, но сейчас у меня был шанс показать, что я действительно чего-то стоила. Конечно, мадам не понравится тот факт, что я отсутствовала так долго, но она мне его простит, как только увидит, как я поработала над техникой ног. В общем, когда мне позвонила Серена, я была готова показаться перед преподавателем. — Привет, Тереза, — голос подруги звучал слегка отчужденно. — Завтра вторая совместная фотосессия, ты придешь? Я догадывалась, что Кеннеди была на меня немного обижена из-за того, что я уже несколько дней жила затворницей, однако она все равно мне позвонила, за что я была ей очень благодарна. — Привет. Но разве фотосессия уже завтра? — я закусила губу в нерешительности. Стоя у станка, я разминала стопы, одновременно разговаривая с Сереной. — Мне казалось, что она на следующей неделе. — Мадам Катрин настояла, чтобы она была завтра. Боится, что Питер не успеет завершить альбом до экзаменов и премьеры, — Серена замолчала на несколько секунд. Я опустила голову, разглядывая носки кремовых пуант. — Тереза, ты придешь? — Конечно, — я невольно улыбнулась. — Конечно, я приду. Приятно знать, что некоторые люди ждут твоего выздоровления, как праздника, а свое текущее состояние я считала именно болезнью. Этот недельный перерыв был мне жизненно необходим, чтобы восстановить силы, разобраться со всем, что происходило в моей жизни, отдохнуть, в конце концов. В балетный класс я вернулась совершенно другим человеком. Шелест пачек, разговоры балерин, французская речь – оказывается, я скучала по всему этому куда больше, чем думала. Волосы на затылке были стянуты лавандовой лентой, которая была единственной цветной деталью на мне сегодня, потому что мадам просила прийти в белом. Я оглядела собравшихся в классе танцоров, которые в большинстве своем стояли возле станка и растягивались, готовясь к фотосессии. Пригладив белоснежную пачку, я подошла к Серене, которая разговаривала с Колин и Джейком – исполнителями главных партий в грядущей «Жизели». Я поздоровалась со всеми, про себя думая, что Колин придется принять мой вызов, если она действительно хочет сохранить за собой главную роль. Зашел разговор ни о чем, я постоянно оглядывалась в поисках Питера, а еще думала о том, что я уже очень давно так хорошо себя не чувствовала. Мое тело было полно энергии и гибкости, я без труда разогрела мышцы и легко тянулась во все стороны, словно у меня не было костей. За эту неделю я не сделала и глотка алкоголя, ничего не употребляла и прошла восстанавливающий витаминный курс на дому. Было тяжело жить без оглядки на бутылку даже такой короткий срок, однако я выдержала, хотя минимум дважды была практически на грани срыва. — Выглядишь гораздо лучше, — Серена оглядела меня, а затем присела в плие. — Мадам Катрин была недовольна твоим долгим отсутствием. — У меня были важные дела, — я выполнила батман тандю – отведение и приведение левой ноги в сторону, не отрывая носка от пола. Помимо восстановления сил на этой неделе я занималась подготовкой к вложению капитала в наркобизнес, не без помощи консильери Макдауэла, естественно. Отец считал это дело недостаточно крупным, чтобы вмешиваться самому, а потому поручил его мне. О таком я, конечно же, Серене не расскажу. — Не волнуйся, когда мадам вызовет меня в центр, я буду готова. Тех учеников, которые долго время отсутствовали на занятиях или же просто как-то провинились перед мадам, она всегда перед началом класса вызывала в центр, чтобы ученики могли оправдать свое отсутствие. Я знала, что сегодня это буду я, а потому за неделю сумела подготовить произвольную прыжковую вариацию под «Танец рыцарей» Рахманинова. Да, подразумевалось, что под это сочинение танцует группа, но для меня эта вариация была своеобразным вызовом, который было интересно принять. Наконец, я увидела, как вошел Питер. На шее у него висел фотоаппарат с внушительным объективом, за спиной находился привычный рюкзак. Серена проследила за моим взглядом и обернулась. — А вот и наш фотограф, — Кеннеди мне зачем-то подмигнула, и я неожиданно смутилась. Пришлось отвести взгляд к огромному окну, однако Питер все равно увидел нас и, похоже, решил подойти. — Ты знала, что он сюда приходил дважды? — Нет, — я мотнула головой. — Не знала. — Я сказала, что ты болеешь. Было стыдно признаться, но я не была готова говорить с Питером, особенно после того, что сказала ему совсем недавно. Я не умела быть друзьями с мужчинами, это верно, но я боялась осуждения за это свое поведение с его стороны, хотя Паркер не выглядел так, будто нуждался в моем снисхождении. — Привет, — Питер поздоровался с нами обеими, но смотрел почему-то только на меня. — Привет, — Серена коротко поздоровалась, а затем вновь присела в плие. Я продолжала держаться за станок, однако не двигалась, держа ноги, тем не менее, в третьей позиции. — Привет, Питер, — я легко улыбнулась, мастерски притворяясь, что со мной все было в полном порядке. А что, собственно, не так? Никто никому ничего не обещал, правда? — Рад видеть, что с тобой все в порядке, — Питер запустил руку в каштановые волосы и улыбнулся. Я улыбнулась тоже. Он был слишком хорошим, чтобы я портила ему жизнь своим присутствием. — Спасибо, что беспокоился. — У тебя осталась последняя съемка, — я опустила голову, разглядывая носки новых пуант. — Когда ты свободна? Мне стоило ожидать, что Питер приходил сюда не ради меня – он приходил ради съемки. Впрочем, не сказать, чтобы я расстроилась. Если ни на что не надеяться, то и не получишь неоправданных ожиданий, все предельно просто. — Давай немного позже об этом поговорим, хорошо? — я заметила, как в класс вошла мадам Катрин. — Дождись меня после съемки снаружи, и мы договоримся. — Хорошо, как скажешь. Питер проследил за моим взглядом и обернулся. Я слегка присела и склонила голову перед мадам, остальные повторили мое движение. Ничто не дрогнуло в лице этой женщине, когда я встретилась с ней взглядами. — Все уже собрались. Это хорошо, — она встала у зеркала, однако ее голос был слышен во всех концах класса. — Сегодня у нас запланирована съемка с господином Паркером, но это не значит, что я позволю вам отдыхать. И прежде, чем мы начнем, мисс Герра продемонстрирует нам, чему она научилась за неделю своего отсутствия. Тут же вокруг послышался шепот, больше похожий на шорох листьев. Питер отошел в сторону, Серена напоследок сжала мою ладонь. Я на нее не посмотрела, чувствуя в себе такую силу и решительность, что это будет чудо, если пол под моими ногами не разверзнется. — Разрешите мне самой выбрать музыку, мадам. Женщина обернулась и посмотрела мне прямо в глаза. Ничто во мне не дрогнуло – ничто больше не было в силах напугать меня или хотя бы устрашить. Мадам кивнула, и я вставила в проигрыватель один из дисков. Я натянулась, словно струна, когда услышала призывные звуки трубы. Шаг, еще один, третий. Все эти люди смотрели на меня, на мои ноги, руки, тело, на мои движения, а я не испытывала никакого волнения. Лишь трепет и необычайную силу в ногах. Мышцы натянулись, я ничего вокруг не слышала, кроме этой невероятной музыки, которая завладела моими душой и телом. Сначала короткие шаги, руки приподняты и расположены по сторонам. Я слежу за кистями – они должны быть мягкими, а движения – изящными. Поднимаюсь на носки, два коротких шага, один длинный, два коротких… У меня будто действительно не было костей, я чувствовала себя абсолютно гибкой. Склонилась в одну сторону, затем в другую, прикрыла глаза, мысленно отсчитывая такт. Музыка все нарастала, я готовилась к одному из самых сложных прыжков, который требовал максимального сосредоточения и толчка. Я дождалась наиболее торжественного момента, и сердце на секунду замерло – я совершила прыжок, взмахивая ногами и отрываясь от пола. Мысли в этот момент были предельно чисты, мне не хотелось думать о том, сколько раз я повторяла это движение дома, падая раз за разом, пока не достигла совершенства. Музыка вернулась к прежнему ритму, я едва различала вздохи, раздавшиеся вокруг, сквозь шум крови в голове. Мне не до них, я была охвачена величественным призывом духовых инструментов. Батман фондю вперед, еще раз и еще раз. Я не переставала следить за руками, а затем вновь встала на носки. В конце концов, величественная труба умолкла, музыка стала куда мягче, потому что начиналась партия Джульетты. Ноги перешли в третью позицию, руки я сложила перед собой, изящно разводя пальцы. Ни на кого не смотрела из-под опущенных ресниц, но знала, что они сами на меня смотрели. Я вновь встала на носки и начала двигаться по паркету, но уже куда мягче, чем до этого. Шелест пачки немного умерил мой пыл, но музыка вновь начала возвращаться к прежнему жесткому темпу, пусть и не в такой степени. Касаюсь носками паркета, очерчивая круг – ронд де жамб пар тер. Все французские термины плотно осели в голове, я их мысленно проговаривала, будто давала сама себе команды. Затем вновь коснулась носком пола, но уже другой ногой, чередую все это с переходом на носок. Руки широко расставлены, локти мягкие, спина идеально прямая. Под бой барабанов я перешла на полную стопу, держа запястья над головой и, наконец, вспомнила об остальных. Но ненадолго. Вновь мягкая музыка, я двигала запястьями, будто играла. Снова очерчила ронд де жамб пар тер и встала на носки, двигаясь то в одну сторону, то в другую. Все тело было собрано, руки прижаты к груди – никакого лишнего пространства. Прикрываю глаза и делаю мелкие шаги, не переходя на полную стопу. Я дождалась, когда темп в музыке вновь начнет нарастать и готовилась к самому главному элементу, который у меня получался мучительно неидеально – фуэте. Моя мать в свое время исполняла одну из самых известных партий в классическом балете – партию Одетт из «Лебединого озера». В нем требовалось исполнить тридцать два фуэте подряд, а я могла осилить только двадцать, но сейчас чувствовала, что буквально умру, если не смогу повторить этого. Я посвятила балету всю жизнь, хотя, возможно, не всегда отдавалась ему с должной страстностью, но все это отошло на второй план. Сейчас я знала, что выполню тридцать два фуэте с ювелирной точностью, идеально, без нареканий. Я почувствовала в ногах удивительную силу, а в груди – сильнейший подъем. Поднимаюсь на полупальцы и начинаю. Чтобы голова не кружилась использую старый, как мир, прием – представляю впереди себя точку. Мама рассказывала, что в академии классического танца, которую она окончила, вокруг балерин расставляли стулья, которые ограничивали бы пространство для фуэте. Я тоже так делала дома, чтобы создать дополнительную сложность и, наконец, достичь совершенства. В те мгновения, в которые я выполняю фуэте, весь мир умирает. Он для меня больше не существовал, была только я и эта воображаемая точка, да и ее я больше не видела. Отсчитываю двадцать вращений и продолжаю, хотя мышцы, казалось бы, напряжены до предела. Двадцать шесть, двадцать семь… В голове шумела кровь, но я упорно вращалась, стоя на носках, и улыбаясь, как настоящий профессионал. В тот момент, когда музыка закончилась и я завершила тридцать второе вращение, мне показалось, что у меня разорвалось сердце. Мне понадобилось еще несколько секунд, чтобы осознать, что я смогла выполнить тридцать два фуэте разом. В то же мгновение, в которое меня достигает эта мысль, меня заполняет такой экстаз, что мне приходится приложить невероятные усилия, чтобы не разреветься. Руки были подняты над головой, я улыбалась, но мне все равно казалось, что я не смогла сдержать горячих слез и они бежали по смуглым щекам, однако из зеркала на меня смотрело абсолютно счастливое и сухое лицо. Раздался хлопок, затем второй. Я смотрела на мадам и понимала, что эти овации были посвящены мне. Она смотрела на меня и хлопала, аплодисменты тут же подхватили остальные. Обернувшись, я растерянно посмотрела на Серену и стоявшего с ней рядом Питера. Кажется, такой восторг я испытывала в последний раз только под кокаином. — Очень хорошо, Тереза, — мадам подошла к проигрывателю и извлекла мой компакт-диск. — Ты наконец смогла выполнить тридцать два фуэте подряд, и это, несомненно, похвально, но вовсе не значит, что ты можешь пропускать занятия неделями. Я приклонила колено и приложила правую руку к груди в чисто театральном жесте. — Благодарю, мадам. И я направилась к своему месту, наполненная неподдельным счастьем и опьяняющим восторгом. Неужели жизнь без наркотиков и алкоголя тоже могла быть наполнена такими яркими красками? Это давало стимул держаться, тем более, я уже сейчас, спустя всего лишь неделю могла пожать свои труды – я танцевала гораздо лучше, хотя не пила всего несколько дней. — Это было потрясающе, — похвала от Питера звучала до бабочек в животе приятно. Я не переставала улыбаться, а взгляды Паркера, которыми он меня награждал, приводили в совершенно детский восторг. — Спасибо, — я улыбнулась еще шире, сминая края пачки в пальцах. Хотелось смеяться, потому что я наконец-то была хороша после стольких провалов. — Шутишь? Это было просто волшебно! — Серена схватила меня за руки. — Тереза, у меня нет слов!.. Мне было приятно осознавать, что Питер тоже видел все это волшебство, и я просто надеялась, что сумела передать те чувства, что охватили меня в центре зала. Я танцевала и для него тоже, чтобы он, наконец, понял, что я могу быть чем-то большим, чем просто богатой девочкой. И даже когда мы приступили к групповой тренировке и выстроились в ряды, то я продолжала смотреть на Питера, сама не зная, чего ожидая. Думаю, в тот момент я любила балет как никогда сильно, мне даже казалось, что ничего мне больше не было нужно в этой жизни, кроме танцев. Воздушные пачки, белоснежные пуанты, громкий голос мадам – все было таким родным и неотъемлемым, что расставание с этим казалось мне хуже самой смерти. На двух стульях не усидишь, я твердо знала это, но впервые в жизни мне не хотелось думать о будущем. После съемки я вышла из класса к Питеру, прямо в балетной пачке. Он ждал меня в конце коридора и просматривал кадры на фотоаппарате. Я осторожно подошла к нему со спины и заглянула через плечо – на небольшом экране мелькали балетные пачки и… мое лицо. Однако рассмотреть снимки получше мне не удалось, потому что Питер обернулся, и мы с ним чуть не столкнулись лицом к лицу. Смутившись, я сделала шаг назад и отвела глаза. — Так… когда тебе будет удобно? — я спрятала руки в воздушной тюли, ноги машинально сложились в одну из позиций. — Я могу практически в любой день этой недели. — Что насчет послезавтра? — я чувствовала себя очень некомфортно, находясь рядом с Питером, и дело было вовсе не в нем. Я была ниже него примерно на полторы головы без каблуков, и это заставляло меня испытывать смешанные эмоции. С одной стороны, я нервничала, а с другой… мне это неожиданно нравилось. Было в этом что-то волнительное. — Да, я могу, — я кивнула головой, а затем посмотрела за плечо Питера. — Тереза, я… — Вау, мне повезло найти вас вдвоем! — Майлз появился неожиданно не вовремя. — Привет, ребята! Наверное, мне показалось, что Питер слегка побледнел, но когда Майлз протянул ему ладонь для рукопожатия, то краски вернулись к его лицу. Я выдохнула и обтерла пальцы о белоснежную тюль пачки, а затем вновь улыбнулась. — Привет, Майлз, — мы обнялись. Моралес как всегда был полон кипучей энергии, которой стремился делиться со всеми вокруг, это было его отличительной чертой. — Не могу поверить, что мы до сих пор не встретились с того самого момента, как ты приехала в Нью-Йорк, — Моралес закинул мне руку на плечо. — Скажи честно, ты меня избегаешь? Я рассмеялась, потому что знала, что Майлз шутил. Мы не виделись с ним очень давно, однако этот факт, казалось, ничегошеньки не значил, потому в наших с ним отношениях ни капли не изменилось. — Как давно вы знакомы? — Питер вскинул брови. Я продолжала улыбаться, испытывая искреннее желание делать это, а вовсе не потому, что должна была. — Да года два наверно, да, Тереза? Сколько времени прошло с?.. — я выразительно посмотрела на Майлза, чтобы он не продолжал. Он поднял ладони в примирительном жесте, показывая, что не будет уточнять, при каких именно обстоятельствах это произошло. — Я пришел совсем не за этим. Как вы, конечно же, помните, у меня завтра день рождения, и вы просто обязаны быть на вечеринке по этому поводу. Оба. Я невольно закусила губу, потому что о дне рождения Майлза, честно сказать, совсем забыла. Впрочем, ему об этом было знать совершенно не обязательно. — На самом деле… — Питер только начал говорить, но Моралес тут же перебил его. — Никаких отговорок не принимается, — у Майлза была эта дурацкая привычка класть ладонь на плечо того, с кем он разговаривал, вот и сейчас его рука касалась Питера. Впрочем, Паркер несильно возмущался, видимо, планы были не такими уж и срочными. — Ну, насчет тебя, Тереза, я уверен. Скину время и место чуть позже. Увидимся. — Ага, увидимся, — бросила я, думая над последней фразой Майлза. Уже прошла целая трезвая неделя, и я не думала, что стоило срываться сейчас, но твердо знала, что если поеду на вечеринку, то непременно не выдержу. Конечно, напиваться было совершенно не обязательно, вот только всегда ли я могла контролировать себя? Мысли об этом причиняли мне практически физические мучения. Мама бы мной не гордилась. Весь вечер, что я собиралась на вечеринку, я думала о том, что, наверное, умру от стыда, если Питер увидит меня в невменяемом состоянии. Почему-то меня волновала именно его реакция, на остальных мне было ожидаемо все равно. Он непременно разочаровался бы во мне и не захотел бы больше видеть, как и любой нормальный человек, впрочем, и эта мысль меня убивала. Несмотря на то, что моя огромная гардеробная была забита одеждой, я не могла найти подходящего наряда. Все платья стали внезапно мне отвратительны, мне хотелось закрыть свое тело ото всех, чтобы никто его больше не видел. Мне, балерине со значительным стажем, не был свойственен стыд, однако именно сегодня мне хотелось быть максимально одетой. В конце концов, я нашла костюм, дату покупки которого даже не могла вспомнить, как бы не старалась. Алый свитер закрывал даже горло, а брюки того же цвета полностью закрывали ноги. От каблуков я отказаться не смогла, и даже несмотря на такой вызывающий цвет одежды, я выглядела гораздо скромнее, чем обычно. Кто бы мог подумать, что неделя воздержания от алкоголя и наркотиков может так повлиять на мое лицо. Отеков больше не было, глаза стали яснее и ярче. Единственное, от чего я пока не могла отказаться – это сигареты, однако мне удалось сократить количество раковых палочек до трех в день. Прежде, чем накрасить губы, я решила выкурить последнюю на сегодня. На улице стемнело, я уже опаздывала на пятнадцать минут, хотя еще даже не выехала. Серый дым утекал в открытое окно, я, зажав между зубов сигарету, застегнула на запястье массивный золотой браслет. Наконец, стряхнув последний пепел в ракушку из муранского стекла, я взяла тонкий карандаш для губ и обвела алый контур, а затем заполнила свободное пространство матовой помадой. Волосы были выпрямлены и собраны, ни одна из прядей не падала на лицо. Зазвенела цепочка на маленькой сумочке, и я вышла из дома, захлопнув дверь и не зная, придет ли сегодня отец ночевать домой. Клуб, который снял Майлз на сегодня, находился совсем недалеко, тоже на Манхэттене, однако я все равно взяла свой «Мустанг». Ночной город мне нравился гораздо больше дневного, потому что исчезала та самая серость, что была предвестницей долгой колючей зимы, и скрывалась в огнях, полных неона. Меня еще мучали некоторые сомнения, но затем я все же вручила ключи от своей машины молодому человеку в безупречной униформе и вошла внутрь, тут же чувствуя в груди вибрацию от музыки. Волна безумной тусовки тут же захлестнула меня с головой, мне стоило нечеловеческих усилий отказаться от приветственного бокала с шампанским. Сжимая рукава алого кашемирового пальто, я прошла вперед, проталкиваясь сквозь разгоряченные танцующие тела. Отсветы от диско шара, мелькавшие тут и там лучи ослепляли и заставляли голову кружиться. Да, отец Моралеса не поскупился в этом году на вечеринку. Интересно, знал ли сам Майлз о том, что его отец, начальник полиции Нью-Йорка, находился на содержании у нашего семейства? — Тереза! Ну наконец-то! — мое плечо сжала крепкая мужская рука, я обернулась и тут же увидела чудовищно довольное лицо Майлза. — С днем рождения, чудила, — я крепко обняла его, чувствуя исходящий от него запах крепкого коньяка. — Куда ставить подарок? Майлз неопределенно махнул рукой в сторону, а затем схватил меня за ладонь и потащил вверх по лестнице. Он что-то говорил, но я ничего не слышала из-за громкой музыки, а еще из-за того, что слова уходили куда-то вперед, так и не достигая моих ушей. Людей, которые сидели наверху, я вроде как и знала, но не могла вспомнить ни имен, ни хотя бы мест, в которых мы встречались. За огромным столом вовсю шло празднество, звенели бокалы и плескалось вино. От многообразия цветных коктейлей голова шла кругом, я уже хотела потянуться за одним, как поймала на себе взгляд Питера. — А где Серена? — я спросила как бы между прочим у сидящего рядом Майлза, который уже успел пригреть красотку на своих коленях. — Сказала, что не придет, — он вновь отпил из бокала, уворачиваясь от ласк пышногрудой девицы. — У нее какие-то проблемы. Я сразу же все поняла – отец Серены вновь начал выпивать. Она скрывала это ото всех, но я, на правах ближайшей подруги, все знала и ничего не могла для нее сделать, несмотря на огромную власть. Кеннеди был видным политиком, но пил, как проклятый, чем грозился загубить всю свою карьеру, да и жизнь единственной дочери в придачу. Питер сидел на другом конце стола, поэтому я просто кивнула ему, тем самым здороваясь. Вокруг все было так же, как в тот день, когда он отверг меня – чужие люди, море алкоголя и сосущая пустота внутри. Я очень не вовремя вспомнила, как убивалась из-за него. Сегодня мне мучительно сильно хотелось любить, но некого и некому, я все же отпила легкого игристого вина из высокого бокала и встала, не в силах сопротивляться желанию закурить. Одиночество мучительно стискивало горло, мне отчего-то стало очень и очень страшно. Очутившись на балконе, я оттянула горло свитера, желая вдохнуть побольше холодного воздуха. Почему я пила, почему нюхала кокаин? Раньше я думала, что от того, что это придавало мне какого-то шика, гламура, но сейчас я понимала, что это было от горя одиночества. У меня, в сущности, никого не было, при живом отце я оставалась сиротой. Только я потянулась к манящей пачке, затаившейся в сумочке, как в спину почти ударил голос Питера. — Тереза, — я тут же испуганно обернулась и отдернула руку. — Привет. Он снова запустил руку в волосы, из красивого рта пошел пар. Чувствовалась зима, с приходом которой я всегда угасала. — Привет. Он подошел ближе, я же наоборот сделала шаг назад, прижимаясь спиной к каменным перилам. Его присутствие было невыносимым. Я повернулась лицом к сияющему городу, свет неоновых огней которого падал на наши лица. До моих ушей доносились отголоски модной музыки и громкого смеха. Должна ли я была быть там, с ними? Или здесь, с Питером? — Отлично выглядишь, — он встал рядом. Я ошеломленно посмотрела на Питера, даже не пытаясь скрыть своего изумления. — С-спасибо, — кажется, он был смущен. Впрочем, я тоже. — Почему ты не там, не с ними? Я кивнула в сторону сияющего зала, чьи огни причудливо играли на лице Питера. Шампанское на голодный желудок было не лучшей идеей – я слегка опьянела даже от двух глотков. — По той же причине, что и ты, — Питер заулыбался. — Душно. — Да, ты прав. Душно, — я бы не смогла подобрать лучшего слова. Я все пыталась найти оправдание его присутствию здесь, и самой худшей из догадок была та, что он меня жалел. Мысли метались от одного предмета к другому, и я, совершенно не подумав, задала первый попавшийся вопрос: — Скажи, Питер, я отвратительна? У него тут же округлились глаза, только сейчас я заметила, как они у него блестели. Питер тоже выпил? От него действительно как будто пахло шампанским, а, возможно, мне просто казалось. В карих глазах отражалась я и бесконечный неоновый город, раскинувшийся под нами. — Нет, конечно, нет, — он мотнул головой. Я с надеждой посмотрела на него, надеясь на искренность произнесенных слов. Пожалуйста, скажи то, что я хочу услышать. — Знаешь, вчера, когда ты танцевала, я на несколько секунд подумал, что ты взлетишь. Это было… просто волшебство. Он продолжал говорить, а я смотрела на него, подперев рукой щеку. Неужели он правда восхищался мной? Я не верила, просто не могла поверить в то, что слова Питера могли быть правдой. Его глаза блестели в ночи, и у меня больше не сводило зубы от желания закурить. Я даже и не заметила, в какой момент по холодной щеке покатилась горячая слеза. Питер замолчал, смотря на меня странным взглядом, а я торопливо утирала соленую влагу с кожи. Это был один из немногих моментов, в которые меня по-настоящему застали врасплох. Я испуганно смотрела на него, пытаясь собраться в кучу, но уже не смогла. — Почему же ты так себя ненавидишь, Тереза? — Питер схватил меня за запястья, зазвенел золотой браслет. — Кто тебе сказал, что ты отвратительна? Кто внушил эту мысль, а? Я смотрела на него, не понимая, что же происходило. Слез уже давно не было, на их место пришло изумление. Я молчала, приоткрыв рот, и смотрела, как Питер буравил меня взглядом. Его глаза все еще блестели, он тяжело дышал, выпуская изо рта полупрозрачный пар. Я шмыгнула, и тут же почувствовала горячий смущенный поцелуй, который мгновенно привел меня в чувства. Вновь подняв глаза, я ощутила, как щеки начала заполнять обжигающая краска. — Прости, — Питер вновь взъерошил волосы, а я думала о том, насколько серьезно я должна была воспринимать этот поцелуй. — Я последний трус. Его губы тронула усмешка, мои тоже. Тонкая прядь выбилась из моей прически и упала на лоб, я продолжала улыбаться, глубоко вдыхая холодный воздух. — Прощаю, — и себя, и его.