Жаркие ночи, холодные дни

I'm giving you a nightcall Я позвоню тебе посреди ночи, To tell you how I feel Чтобы рассказать о своих чувствах, I'm gonna drive you through the night Я так хочу умчаться с тобой в ночь Down the hills По этим холмам. I'm gonna tell you something Я расскажу тебе то, You don't want to hear Чего ты точно не хочешь услышать, I'm gonna show you where it's dumped Я покажу тебе, на чем все закончилось, But have no fear Ведь мне неведом страх. London Grammar - Nightcall

Питер был в моих мыслях постоянно. Очень странное ощущение, выводящее меня на грань безумия, но одновременно невероятно приятное, словно с меня слетел слой столетней пыли, которым я сама же себя и покрывала. Сегодня утром я вспомнила, что мне было девятнадцать лет. Этот факт настиг меня совершенно внезапно утром в ванной, когда я умывалась и наносила сыворотку от отечности. Обычно я не придавала значения своему отражению, сосредотачивая внимание на ногах или руках, на движениях – издержки профессии. Я скользила взглядом по своему телу, обернутому в шелковую пижаму, а затем совершенно внезапно остановилась на глазах, да так и застыла, отставив флакон с сывороткой. Мне было девятнадцать, и я была молода. Я стремилась избавиться от ощущения той усталости, что успела накопиться во мне за эти тяжелые две недели, за время которых событий произошло так много, что я могла этому только удивляться. Мне хотелось просто выпасть из жизни на пару суток и провести их в постели, ни о ком и ни о чем не думая. Такой роскоши мне, к сожалению, положено не было, но зато я могла позволить себе прогуляться с Питером. Часто в мою голову приходили мысли о том, почему же мы с ним все-таки к друг другу притягивались, вернее будет сказать даже стремились. Мы поразительным образом находили друг друга, каждый раз по-новому. В конце концов, я пришла к выводу, что мы оба были страшно одиноки, от того и искали кого-то, кто смог бы заполнить эту брешь. Вот только про причины своего одиночества я знала абсолютно все, его же оставалось для меня тайной за семью печатями, недоступной и невероятно далеко для разгадки. Впрочем, я и не спешила разрешать эту задачу, желая дать Питеру возможность раскрыться самостоятельно. Давить на него было моим самым последним желанием, в конце концов, он все бы мне рассказал, если бы действительно хотел. Случилось это очень спонтанно. Мы с ним встретились на набережной, возле огромного рекламного знака «Пепси». Я оставила машину дальше, чем могла бы – совсем рядом была оборудована парковка, но мне хотелось прийти сюда пешком. Возможно, это решение было продиктовано желанием быть в некотором смысле ближе к Питеру, либо же намерением не смущать и не пугать его своим стилем жизни. Мысленно я часто ругала себя за то, что была слишком вызывающей рядом с ним, но не так-то просто было сойти с гладко накатанных рельс. Впрочем, сегодня я была вполне скромна по своим собственным меркам. Зима в Нью-Йорке была безжалостна ко мне в своем влажном холоде, поэтому на мне были высокие сапоги из коричневой кожи, молочного цвета пальто и черные перчатки самой лучшей выделки. На шее был повязан цветастый шелковый шарф, дрожащий от порывов ветра. Оказавшись на набережной, я даже пожалела, что под пальто надела одно лишь платье – порывы ветра оказались сильнее, чем я ожидала. Питер стоял, упершись локтями о железные перила, и смотрел на мутную воду протекавшей мимо реки Гарлем. Холодный ветер нещадно трепал его каштановые волосы, на секунду мне даже захотелось остановиться, чтобы подглядеть за ним украдкой, потому что ради открывшейся картины стоило опоздать. У него за плечами был вечный рюкзак, у меня – маленькая сумочка. От него пахло стиральным порошком и холодной улицей, от меня – сигаретами и душным парфюмом, который был призван этот самый табачный запах убить. У нас была только одна общая черта – мы оба ходили слишком быстро, потому что привыкли к одиночеству. — Привет. Я улыбалась ему совершенно искренне, потому что мне это было нужно. Я задыхалась от недостатка искренности и радости в своей жизни, настолько, что идея вернуться к кокаину в последнее время становилась почти навязчивой. — Привет. Мы стояли, как два дурака, не зная, что же делать дальше, пока я не приняла волевое решение и не приобняла его за плечи, решив, что именно так, собственно говоря, и поступают друзья. И влюбленные тоже. Рядом с Питером я чувствовала себя на девятнадцать лет. Очень мало было на свете людей, с которыми мне было настолько комфортно, что я заглядывала им в глаза, не преследуя при этом цель устрашить, внушить им их собственное ничтожество или унизить. Он предложил пройтись, я согласилась. — Разве не странно, что мы тут одни гуляем сами по себе? — спросила я, оглядывая публику вокруг. На набережной было довольно людно, что было вполне характерно для ясного субботнего дня. В основном тут были, конечно, семьи с детьми, чей бесконечный гомон постоянно окружал нас, а еще спортсмены, которым было не лень потратить часик-другой на свежем воздухе, совершая пробежку вдоль манхэттенской набережной. Мне хотелось задать вовсе не этот вопрос, если уж быть честной. Я должна была спросить, не странно ли то, что мы с ним вообще встретились, что мы с ним вообще заговорили однажды. Казалось, прошла уже целая вечность с того момента, как я когда-то одолжила ему пластырь, но мы с Питером все еще были не в состоянии преодолеть эту пугающую бездну, разделявшую нас. Я не могла перестать быть собой, да и не хотела этого, а Питер был из совершенно из иного теста, так что же нас постоянно толкало друг к другу? — Нет, не странно, — мы вновь остановились у металлических перил, о которые я тут же облокотилась. Холодный ветер, усиливавшийся из-за близости воды, терзал мои темные волосы, выбивал их из шпилек и бросал на мои бледные щеки. Питер смотрел на меня, а я все никак не могла ответить на этот взгляд без мысли о том, что он искал в моем лице того, чего там не было. — Странно, что ты спрашиваешь. Наконец, я посмотрела на него, поднимая опущенные до этого ресницы. Я не знала, как стоило толковать этот его ответ, потому что придавала ему невероятно много значения. Очевидно, он сам не хотел размышлять о сути вещей, позволяя ветру гулять в собственных темных волосах, освобождая разум, в то время как я всегда держала свой в тисках. Это в очередной раз заставило меня задуматься об огромной и непреодолимой разнице между нами. Я невольно вздохнула. У меня возникало странное и непривычное чувство в груди, когда я думала о том, что же во мне видел Питер. Сейчас я ни в коем случае не должна была много думать, а потому я начала говорить. — Знаешь, почему я люблю Манхеттен? Мы с ним двигались вниз по течению, пока, наконец, не остановились. Гарлем к тому времени уже успел соединиться с Ист-Ривер, впереди маячил роскошный Верхний Ист-Сайд. — Не потому, что здесь находятся основные центры твоей жизни? Я решила не заострять внимание на том, что он знал, какие именно точки на этом острове привлекали меня больше всего. Если я сейчас начну зацикливаться на каждой детали, то сойду с ума окончательно. — Нет, — я мотнула головой, улыбаясь. — Первый член нашей семьи, Сильвио Герра, прибывший сюда из Сицилии в поисках лучшей жизни, первым делом увидел именно Манхеттен. И Статую Свободы, конечно. Это для меня совершенно особое место, потому что, знаешь, сицилийцы очень большое значение придают семейным узам и памяти предков. Мне очень сильно хотелось курить. Настолько сильно, что сводило зубы от этого невыносимого желания. Я бы очень многое отдала за то, чтобы затянуться сейчас сигаретным дымом, освободить голову от всех этих тяжелых мыслей и рассмеяться, глядя на мутную реку Гарлем. — Мне Манхэттен все равно нравится не так сильно, как Куинс, хотя провожу здесь большую часть своего дня, — Питер смотрел вперед, я украдкой наблюдала, как холодный ветер терзал его волосы. Желание прикоснуться к ним было почти таким же сильным, как желание закурить. — Почему же не нравится? — Для тебя Манхэттен – символ свободы, а для меня как раз наоборот, — наконец, Питер повернулся ко мне, и мы встретились взглядами. Похоже, дальнейшие расспросы с моей стороны были не слишком уместны, однако Паркер не позволил неловкому молчанию затянуться. — Похоже, ты очень любишь Америку в целом. — Да, — я кивнула, опуская взгляд на перчатки, которые я сжимала между пальцев. — Мне нравится американский образ жизни и американское мышление. Эта страна позволила мне жить той жизнью, которой я живу сейчас, познакомила меня с невероятными людьми, дала бесчисленное количество возможностей… Да, я люблю Америку, но я в ней, скорее, наблюдатель. Я не чувствую себя частью этой страны, как бы странно это ни прозвучало – я же прожила здесь большую часть своей жизни. Мое сердце навсегда принадлежит Сицилии. Да и знаю я только одну сторону великих Соединенных Штатов. Ту сторону, на которой стояли продажные политики и капитаны полиции, ту сторону, на которой была целая армия адвокатов и юристов, что выискивали дыры в сложных законах, позволявших мне и моей преступной семье выкачивать миллионы долларов относительно легальными методами. Относительно, потому что таковыми они являлись лишь на бумаге, в большинстве случаев все эти доллары, автомобили и драгоценности были заработаны на крови, ломке от наркотиков и угрозах. Я наблюдала за всем этим сверху, ежедневно находя под своими ногами криминальные сводки и стараясь не вникать в них слишком сильно. — Ты когда-нибудь пробовала настоящий американский бургер? — неожиданно спросил Питер. — Была когда-нибудь на ярмарке на Кони-Айленде? — Ни то, ни другое, — я пожала плечами, смущенно улыбаясь. — Как же так? — казалось, он был невероятно удивлен. — Ты столько времени прожила в Нью-Йорке и ни разу не была на Кони-Айленде? Не ела там хот-дог со сладкой горчицей и не вываливала его себе на футболку от того, какой он вкусный? — Нет, — я рассмеялась. — Ни разу не приходилось. — Ты даже не представляешь, как много ты потеряла, — неожиданно он взял меня за руку. — Пойдем. Ярмарка на Кони-Айленде, к сожалению, откроется только летом, но зато бургеры в Нью-Йорке продают круглый год. Такой жирный, знаешь, с сочной котлетой и горячим сыром, между свежими булочками и пряными огурцами. Такое не объяснить, ты должна это попробовать! — Мне кажется, от одного только словесного описания я набрала два килограмма, — я продолжала смеяться, позволяя Питеру утягивать меня куда-то вперед. — Ладно уж, веди. Завтра придется все отработать у станка! Для меня Питер был олицетворением той самой американской мечты, несмотря на то, что он еще не заработал ни на загородный дом, ни на длинношерстого колли, как полагалось добропорядочному гражданину Соединенных Штатов. Просто он был по-американски свободным и слегка растрепанным, а потому я позволила ему завлечь себя, по-итальянски загорелую и тонкую, в бургерную на границе Куинса и Бруклина. У меня было стойкое ощущение, что у Питера до сих пор был во власти предубеждения о моем занудстве, потому что, ну правда, я всегда настолько собрана, настолько сконцентрирована на своих внутренних проблемах и проблемах семьи, что легко можно было подумать, будто я холодна, как лед. Но это было не так! Мне постоянно нужна была нежность, но попросить о ней было выше моих сил. Мне было тепло, когда Питер был рядом. Не физически, но душевно – очень мало в моей жизни было людей, рядом с которыми я чувствовала себя абсолютно спокойно без этого зудящего чувства вечной тревоги. Пока мы ехали, мы слушали подборку хитов семидесятых с айпода Питера. Я пританцовывала под «Fly like an eagle», барабаня пальцами по рулю и широко улыбалаясь, потому что эта песня вызывала у меня приятные ассоциации с временем, в которое я не жила. — Любишь старые песни? — Питер казался несколько удивленным. Приятно удивленным. — Я вообще люблю все винтажное, — мы встали на перекрестке. — А для меня винтаж все, что было создано до моего рождения. — Это заметно, — Питер усмехнулся. — Автомобиль – тоже винтаж? — О да, — я улыбнулась, поглаживая руль. — Это подарок моего отца. Краем глаза я заметила, что выражение лица у Питера слегка изменилось. У меня была профессиональная деформация насчет человеческих эмоций – я неплохо считывала их перемену. Паркер мог пытаться скрыть это, но было слишком поздно. Впрочем, я решила не указывать на эту деталь, посчитав ее не такой уж и важной. Мало ли причин для изменения настроения человека? — Я бы удивился, если бы это было не так, — я нахмурилась, не зная, как толковать его слова. — Прости, я совсем не то имел ввиду… — Ничего страшного, — я оборвала его оправдания. — Думаю, я поняла все верно. Давай пока не будем ничего портить? У нас будет для этого время, да и я чертовски сильно хочу есть. — Мы уже приехали. Кафе, в которое мы зашли, было не слишком большим, но мне сразу здесь понравилось, хоть я и не привыкла к заведениям подобного… уровня. Возможно, во мне и проснулась эта чванливая брезгливость, но я старалась засунуть ее как можно глубже, чтобы не показаться Питеру высокомерной сукой. — Здесь атмосферно, — я выглянула из-за ламинированного меню, у которого уже начали отслаиваться уголки, — Мне определенно нравится! — Я рад. Честно говоря, я даже не уверен, что в этих котлетах есть мясо, но они просто неприлично вкусные, — он рассмеялся, я тоже, пряча взгляд в бледных строчках меню и думая о том, сколько же мне придется не есть, чтобы не терять форму. — Возьми еще клубничный милкшейк, чтобы уж все было по правилам. — Как скажете, мистер. Мы продолжали говорить о какой-то ерунде, пока я рассматривала кафель на полу в розовую клетку. Это кафе было сделано под забегаловку шестидесятых, с неоновыми вывесками и музыкальным автоматом в углу, из которого лились бродвейские мюзиклы «золотых» шестидесятых годов. На стенах висели пыльные виниловые пластинки, а мебель из кожи молодого дермантина, как говорил Лаки, казалось, тоже прямиков из шестидесятых – такая старая. Котлета в бургере была настолько жирной, что салфетка, в которую был завернут огромный бутерброд, тут же вся им пропиталась. Рот приходилось открывать так широко, что не было совершенно никакой надежды, что у меня останется хотя бы намек на помаду. — Ну, как тебе? — Питер поедал бургер с ловкостью человека, который съел в своей жизни ни один десяток. — Знаешь, мне нравится гораздо больше, чем я ожидала, — я старалась откусывать максимально маленькие кусочки, чтобы не измазаться в соусе, однако на носу все же остался алый мазок. — Последний раз я ела бургер в лет десять, наверное, когда еще жила в Италии. — И что, он был с пастой? — Питер положил себе в рот удивительно длинную картошку-фри из серебристого ведерка. — Извини, если эта шутка слишком тупая. — Я уже давно привыкла к подобному, — я по-доброму усмехнулась. — И нет, он был рыбным. Питер поморщился. — Готовить бургер с чем-либо, кроме мяса – страшное преступление. В этом бургере и милкшейке было куда больше американского, чем в блюдах, которые подавались в ресторанах Ист-Сайда. И, если честно, то, что я ела сейчас, было на порядок вкуснее и ярче, потому что острота соуса перекрывалась майонезом и ненатурально желтым сыром, огромной котлетой и хрустящими овощами. Милкшейк был чрезмерно сладким для меня, которая ела десерты только по большим праздникам, но его воздушная пена, оседавшая на верхней губе и пахнувшая химической клубникой, покорила мое сердце только потому, что Питер сказал, что иначе – не по правилам. — Куинс, конечно, не самое крутое место для пешего туризма, но Кони-Айленд превращается в ту еще дыру ближе к зиме, — мы шли вдоль дороги к парковке, на которой я оставила машину. Поднялся и ветер, и я все сильнее куталась в свое пальто, непроизвольно стараясь быть ближе к Питеру. — Это ничего, — я решилась и взяла Питера под руку, заглядывая ему в глаза. Он широко улыбался, я смотрела, как ветер трепал его каштановые волосы. — У меня сейчас будто арбуз в животе. Я, наверное, никогда в своей жизни столько не ела. Питер рассмеялся. Неожиданно для себя я отметила, что уже целый час не думала о том, как бы поскорее засунуть сигарету в рот. В кафе я выпила таблетку от головы, а потому и маленький червь, подтачивавший мое желание употребить что-нибудь, как-то незаметно начинал умирать. Рядом с Питером мне хотелось быть простой и хорошей. Совершенно внезапно на стене жилого дома я заметила огромное цветастое граффити. Его не было видно, когда мы шли в кафе, потому что изображение располагалось аккурат между домами и показывалось только тогда, когда идешь в определенную сторону. — Подожди, — я остановилась, заставив и Питер прекратить движение. — Давай посмотрим. — Что там? Переулок, в который мы зашли, был на редкость грязным и вонючим. Здесь пока еще было светло из-за тусклого осеннего солнца, но я была уверена, что ближе к вечеру сюда не доходил свет ни одного фонаря. Оттого мне и были непонятны мотивы художника, изобразившего на стене огромного Человека-Паука. — Это потрясающе, — я подошла ближе к стене и провела рукой по подписи снизу, представлявшей собой какую-то удивительную загогулину. — Очень крутая работа. — Ты правда так думаешь? — Питер стоял, подняв голову вверх, и смотрел на граффити, засунув руки в карманы куртки. — Да. Очень ярко, мне нравится. — А что ты думаешь о Человеке-пауке? Я незаметно вздрогнула. Этот вопрос застал меня врасплох, я совершенно внезапно вспомнила, в чем состояла моя задача в Семье и чем я занималась последний месяц. Я действовала медленно, подогревая социальную напряженность в Нью-Йорке, что не нравилось некоторым особенно резким капореджиме. Все же во мне жило убеждение в том, что Человек-Паук ничего не представлял из себя без поддержки горожан, фанатов, без их одобрения. Выставить Человека-Паука в невыгодном свете было не так уж и трудно, особенно, когда он оставлял не совсем аккуратные места преступлений. О половине действительно хороших его поступков городские газеты почти не писали (благодаря нашим деньгам, конечно же), а о вторую так изворачивали, что абсолютно положительного мнения о супергерое возникнуть не могло. — Что я о нем думаю? — я размышляла о том, как бы не соврать Питеру, но и не выдать себя. — Мне кажется, что ему стоит быть осторожным в своих действиях. Он многим в этом городе вставляет палки в колеса, этого могут не простить. Питер кивнул, но мне было непонятно, удовлетворен он был этим ответом или нет. Внезапно у меня зазвонил телефон, и мне пришлось сделать несколько шагов в сторону. — Извини, — я слегка улыбнулась, как бы извиняясь. — Да? — Тереза, — это был мой отец, — срочно возвращайся домой. — Что случилось? — внутренне я вся напряглась. Отец практически никогда не звонил мне лично, а это определенно значило, что произошло что-то из ряда вон выходящее. — Никаких вопросов – просто приезжай, — он шумно выдохнул прямо в трубку. — Ты в очень большой опасности. — Я все поняла, — вопросы были неуместны, и я, развернувшись на каблуках, посмотрела на Питера. — Извини, я должна ехать. Что-то случилось, и… — Конечно, я все понимаю, — Питер понимающе улыбнулся. У меня сжалось сердце – какой же ты хороший. — Мы еще встретимся? — Конечно, — я привстала на носки и коснулась губами его щеки. — Если ты хочешь. Неожиданно Питер не позволил мне отстраниться и притянул ближе к себе, но не для того, чтобы поцеловать. То, что он сделал, было гораздо интимнее – он зарылся носом в мои волосы, вдыхая полной грудью тягучий аромат моих духов и дымки для волос. Охнув от такого жеста, я сначала растерялась, но затем, все еще странно робея, сомкнула руки за его спиной и прижалась ближе, зажмурившись и желая, чтобы мгновение остановилось. Я была нужной. Даже при большом желании я не смогла бы придать должного значения словам своего отца – настолько я была не в себе от счастья. Однако в собственной машине меня и настигла та самая опасность, о которой меня предупреждал дон Герра. Мы расстались с Питером возле моего «Мустанга», а уже через две минуты к моему виску было прижато холодное дуло заряженного пистолета. — Чем меньше будет движений, тем меньше будет проблем, — голос был негромким, но я слышала все достаточно четко. Я не сразу осознала происходящее, но когда пришло полное понимание, то, стыдно признаться, у меня сразу все похолодело. — Кто вы? — губы еле слушались, но я старалась придать своему голосу твердости. — С тобой хотят поговорить, — человек за моей спиной еле слышно пожевал губами. — Медленно выходи из машины и садись в тонированный внедорожник, что стоит напротив. Ситуация была не в мою пользу, да и что могла бы я сделать? Внезапно пришло осознание, что я была всего лишь хрупкой девушкой, которая была легкой мишенью буквально для всех без своего извечного телохранителя Лаки Провенцано. Я потянулась к своей сумке, но сзади раздался раздраженный вздох. — Оставь. И телефон тоже. Раздраженная, я вытащила телефон из кармана пальто и положила его на сиденье рядом. Ситуация разворачивалась хуже некуда, и мне все же пришлось выйти из машины на ватных ногах и буквально добрести до вражеского внедорожника, стараясь не лишиться чувств. — Добрый вечер, сеньорита Герра, — внутри внедорожника было удивительно просторно. Пассажирские кресла позади водителя были расставлены так, чтобы смотреть друг на друга, поэтому, когда я уселась, то тут же встретилась взглядами с двумя довольно грубого вида мужчинами. Третий сидел возле меня – видимо, именно он убьет меня в случае необходимости. — Добрый вечер, — я решила соблюдать холодную вежливость, потому что крики, обвинения и угрозы были верной смертью. — Мы знакомы? — Мое имя дон Бениамино, и я коллега вашего отца, — как только он назвал свое имя, мне стало все предельно ясно: расплата за расширение доли наркобизнеса пришла со стороны мексиканцев. А я рассчитывала на русских. — Чем могу быть полезна, дон Бениамино? — желая выглядеть спокойной, я даже положила руку на подлокотник. — Вы очень похожи на вашего отца, — мужчина поглаживал свои иссиня-черные усы, с усмешкой рассматривая меня. — Не только внешне, но и деловой хваткой. Остальные двое странно поглядывали на меня – то ли смеялись, то ли ни во что не ставили. — Я рад, что вы сразу переходите к делу. Я, признаться, тоже сторонник краткости и ясности, — врун. Прямо сейчас Бениамино заговаривал мне зубы. — Пару недель назад вы пошли на сделку с Пабло Гавирия, после которой доля распространяемых в Нью-Йорке наркотиков, приходящихся на вашу Семью, увеличилась. А если где-то пребывает, то в другом месте, соответственно, убывает. Я молчала, желая выслушать Бениамино до конца. Несколько мгновений молчал и он, выдержав театральную паузу, продолжил: — Вот скажите, зачем было нарушать это равновесие? Ваш отец мог прийти ко мне, мы бы договорились, как деловые люди, — он жестикулировал, слегка подаваясь вперед, я чувствовала пряный запах его кожи. Лжец и глупец. Мой отец никогда бы не пошел на поклон к какому-то жалкому мексиканцу, этом отбросу и мусору, который не имел понятия о деловых методах ведения бизнеса, пусть и грязного, а всегда полагался на страх и силу. — Но сейчас, сеньорита Тереза, я хотел бы поговорить с вами. Да-да, с вами, как с подручным дона Герра. — Я готова выслушать вас, дон Бениамино. — Откатите вашу долю до прежнего состояния, — он говорил негромко, но настойчиво. — И вы сможете вернуться домой в целости и сохранности. — Вы знаете, что это невозможно, — мне стоило титанических усилий заставить свой голос не дрожать, у меня начинала болеть голова от нервного напряжения. — Все подобные вопросы в нашей Семье решаются Доном. К тому же, я должна вам признаться, я рекомендовала отцу не участвовать в этом деле с Гавирия по той же причине, что заставляет меня теперь сидеть здесь, с вами. Равновесие на рынке превыше всего. — О, поверьте, я знаю, что вы были против. Однако кое в чем вы ошибаетесь, сеньорита Тереза: теперь все вопросы в вашей Семье решаете вы, — он подался вперед, а у меня внутри все похолодело. — Ваш отец мертв. — Вы лжете! — я не выдержала и попыталась вскочить с сиденья, чтобы расцарапать Бениамино лицо, однако меня тут же усадили обратно огромные ладони. — Ты, ублюдок, лжешь! От моей выдержки не осталось и следа. Лицо мексиканца побагровело от гнева, он сделал знак мужчине, сидевшему рядом со мной, чтобы он держал меня крепче. — Посмотри сама, стерва, — от мнимой уважительности не осталось и следа. — Грохнули мы твоего папашу буквально несколько минут назад. Он сунул мне горящий экран своего телефона, на котором отображалась новость о том, что несколько минут назад было совершено покушение на предполагаемого криминального авторитета. Прилагались красочные фотографии, на которых был мой отец, распластавшийся на тротуаре, в окружении медиков. Я почувствовала, как меня стремительно начали покидать силы, но меня несколько раз ударили по щекам, чтобы привести в чувства. — У тебя нет выбора, никто тебя не спасет, — Бениамино смотрел мне прямо в глаза. — Либо ты откатываешь долю, либо умираешь. Медленно и мучительно. У тебя есть три часа на раздумья. Посидишь, разумеется, у нас в гостях. Я не помнила, как меня довезли до места моего временного заключения, потому что известие о том, что мой отец мертв, вогнало меня в ужасный ступор. Даже возможность скорой смерти, казалось, не волновала меня, потому что все, о чем я думала, так это о том, что теперь я была круглой сиротой. Мне завязали глаза, как в самых дешевых боевиках, когда везли «раздумывать». Очнулась я на пыльной тахте, сидя, обхватив руками свои колени. И все же я оказалась слишком маленькой, слишком незначительной и хрупкой для таких взрослых игр. Принять мысль о смерти отца было непросто, но я все же заставила себя с ней свыкнуться, пусть и на время, но попридержать слезы для другого времени. Я пыталась думать о том, что же мне делать дальше. Первый вариант был отказаться от предложения Бениамино. Исход был ясен, как белый день – смерть. Ни я соглашусь, так кто-то другой, более сговорчивый, тот, кто займет мое место. Второй вариант – принять предложение. Исход был тоже неблагоприятный, потому что было очевидно, что, когда я вернусь с такой новостью в Семью, то меня растерзают свои же за предательство. Не сразу, но моя смерть станет лишь вопросом времени. Особо изворотливые капо повесят на меня и смерть Дона тоже, а это значило, что я была обречена в любом случае. Желая занять себя хоть чем-то, я стала осматривать свою камеру, которая больше была похожа на простую комнату, которая просто располагалась в подвале. Только сейчас я заметила, что здесь пахло свечами и… ладаном. Я принюхалась, чтобы убедиться, что мне все это не показалось. Взобравшись на тахту ногами, я попыталась дотянуться до решетки под потолком, заменявшей окно, но мне чуть-чуть не хватало роста. Пришлось довольствоваться тем углом обзора, который имелся: я видела лишь самый асфальт, но оказалось, что мне было нужно вовсе не зрение. Нужно было прислушаться, и я, подтянувшись на руках, стала слушать. Люди на улице говорили на смеси английского и испанского, а это значило, что здание, в котором я сидела, скорее всего, находилось в мексиканском квартале. Внезапно зазвонили колокола, я даже вздрогнула, но продолжила слушать. Запах свечей, ладана, звук колоколов и испанской речи… неужели я находилась в церкви? Мысль была смелая – набожные мексиканцы не посмели бы переоборудовать «божий дом» для своих целей. За узкой дверью моей «камеры» кто-то постоянно переговаривался, но не заходил. Речь этих людей сливалась для меня в сплошное бормотание, да и, очевидно, все равно ничего хорошего она для меня не сулила. Примерно на полчаса мне стало нечего делать, и именно они стали для меня самыми страшными. Я просто сидела, схватившись за голову, и думала о том, что именно к этому моменту стремится жизнь любого участника мафии. Никто из моей семьи еще не умер своей смертью, и это касалось не только отца с матерью. Моего кузена убили в Вегасе при рейдерском захвате казино, дядю – во время уличной стычки. А сколько родственников полегло в Италии, это уже не сосчитать. Как только я закончила перебирать имена своих почивших родственников, каждый раз приговаривая «упокой, Господи, его душу», за дверью раздался топот и громкие восклицания. Я прижалась к стене от испуга, но ко мне никто не зашел. С улицы раздался визг шин нескольких автомобилей и женские крики, и тут мое сердце возликовало – меня не бросили, это наверняка Лаки примчался меня спасать! Но радоваться было рано. Если моя Семья решила идти напролом, значит, меня прямо сейчас и грохнут. Меня вновь затрясло – никогда еще страх смерти не пугал меня так сильно, хотя я, как последняя грешница, часто стремилась к ней и искренне желала. Сейчас мне было ради чего и кого жить, но счетчик, отведенный мне судьбой, вот-вот истечет. Внезапно потянуло дымом. На улице, судя по всему, велось ожесточенное противостояние, потому что я слышала звуки выстрелов и ругань. Сначала я думала, что запах дыма – это всего лишь оружейный выхлоп, но он не мог чувствоваться так ясно, когда я находилась наполовину под землей. На секунду я отвлеклась от попыток выглянуть на улицу через решетку и повернулась назад, к двери, и увидела, что в щель между ней и полом тянется серая завеса густой и удушающей мглы. Я вскрикнула и тут же стянула с себя пальто, пытаясь заткнуть эту тонкую щель, но выходило слабо. Оставшись в одном платье, я снова взобралась на тахту, пытаясь тянуть носом свежий воздух из маленького окошка, потому что маленькая комната стремительно наполнялась сизым дымом. Очень скоро мне стало нечем дышать, тем временем, перестрелка на улице не прекращалась. Я начинала постепенно терять сознание, но все же не отпускала прутья решетки, не желая сдаваться так просто. Перед глазами возникло красно-синее пятно, маячившее туда-сюда в попытке сорвать решетку, которая была крепко-накрепко вмонтирована в древнюю каменную кладку здания. — Тереза! Я начала оседать на тахту, ничего перед собой не видя из-за густого задымления. Глупо было затыкать щель плащом – ткань начала тлеть от высокой температуры и в конце концов загорелась, передавая пламя и двери, окончательно лишая меня воздуха и возможности отступления. Не исключено, что все происходящее дальше было всего лишь галлюцинацией, вызванной кислородным голоданием мозга. Трудно было оставаться в себе, когда все вокруг заволокло дымом, но, в конце концов, кто-то вышиб горящую дверь и ворвался в комнату, подхватывая меня на руки и вынося в горящий коридор. Я прижималась к красно-синей груди, пытаясь чисто инстинктивно прикрыть глаза, но у меня и это не получалось. В конце концов, я просто решила их закрыть, полагаясь на своего неожиданного спасителя, а, может, я уже умерла? Раздался грохот – прямо перед нами обрушивались горящие балки. Мой неожиданный спаситель начал кашлять, для меня все завертелось, как в калейдоскопе. Вокруг было пламя, сплошное пламя, которое выжигало глаза, нос и легкие, кто-то кричал, стрелял, но я просто старалась хотя бы оставаться в сознании. — Тереза! — наконец, мне удалось почувствовать немного свежего воздуха. Кто-то похлопал меня по щекам. — Тереза! Я открыла глаза. Все происходящее раздваивалось, мне было очень жарко и по-прежнему страшно, я почти ничего не видела. Пришлось моргнуть несколько раз, чтобы сфокусировать зрение на лице, что было передо мной. Да, это определенно были всего лишь галлюцинации, потому что фантастичность происходящего просто не имела права на существование. — Человек-Паук...