Жаркие ночи, холодные дни

снова от меня ветер злых перемен тебя уносит не оставив мне даже тени взамен и он не спросит может быть хочу улететь я с тобой желтой осенней листвой птицей за синей мечтой

Мне все снилось, что за мной с неба наблюдает кто-то огромный и властный. Он смотрел на меня – и ему не нравилось. Он нахмурил свои брови, вздохнул могучей грудью и наконец решил поднять меня высоко-высоко, чтобы со всей силы расшибить о землю, разбить на микроскопические кусочки, не поддающиеся восстановлению. Пробуждение было куда хуже бессознательного состояния. Сначала мне вообще показалось, что я парализована – настолько трудно было пошевелить хоть пальцем. Голова не соображала, белоснежный потолок вертелся перед глазами. Я вращала глазными яблоками, как безумная, тщетно пытаясь разглядеть обстановку вокруг себя. К моему удивлению, я находилась в довольно сносной постели. Белье было по-отельному хрустящим, пусть и всего лишь хлопковым, а матрас – умеренно жестким. Никаких капельниц или пищащих приборов не было, в комнате вообще было довольно пустынно. У меня складывалось ощущение, что это была какая-то переоборудованная подсобка. Наконец, мне удалось сесть, пусть и с изрядным кряхтением. Волна воспоминаний последних минут моего сознания тут же нахлынула на меня, смешивая все мысли в голове в один огромный комок каши. Где я? Кто меня сюда принес – свои или чужие? И сколько я так пролежала? Окон в комнате не было, так что я даже не знала, какое сейчас было время суток. К счастью, рядом с кроватью (которая впоследствии оказалась раскладушкой) стоял кувшин с водой. Отсутствие стакана меня не смутило – я напилась прямо оттуда, проливая за воротник безразмерной ночной рубашки некоторое количество жидкости. — Доброе утро, — дверь бесшумно открылась, и в нее вплыла Малена. — Или вернее сказать ночь? Сейчас уже почти полночь. — Где я? — губы все еще были сухими, да и голос плохо слушался, но после почти половины кувшина стало гораздо лучше. — Неужели в?.. — Да, ты именно там, где думаешь, — Малена принесла с собой пластиковый стул, типа тех, которые ставят в летних кафе на пляже, и села, подобрав под себя подол черного платья. Именно появление здесь Малены, главной мадам довольно крупного публичного дома, принадлежавшего нашей семье, и натолкнуло меня на мысль, что я находилась в борделе. — Ты голодна? — Да. Малена так же бесшумно встала и вышла. Она вернулась через несколько секунд с пластиковым контейнером – видимо, дела были настолько плохи, что невозможно было привезти мне даже нормальной еды. — Что произошло? — несколько секунд я даже не притрагивалась к контейнеру, смотря на свои бледные руки. — И где мой отец? Какая-то часть меня помнила, что мой отец как будто бы умер, но все остальное нутро противилось этому невозможному, как мне казалось, факту. Папа был для меня таким человеком, который не только никогда не болел, но и не знал вообще, что это такое – смерть. — Он жив. Слова Малены доходили до меня словно через толщу воды. Я так боялась подтверждения своего главного страха, что в голове зашумела кровь, а перед глазами все поплыло, а потому я не сразу смогла воспринять ее слова о том, что мой папа, вообще-то, жив. Я не удержалась и издала полувздох-полувслих. Пережитое отзывалось во мне многократным эхо страшных воспоминаний, пусть и размытым – угрозы пистолетом, пожар, перекройка рынка сбыта наркотиков… Меня вот-вот должно было стошнить, но я снова потянулась к кувшину с водой и выпила все без остатка. В этот самый момент дверь снова распахнулась – в этот раз резко – и из нее появился Лаки. Он был непривычно растрепанным, без пиджака, в расстегнутой на первые три пуговицы рубашке с закатанными рукавами. Провенцано быстрым и острым взглядом оглядел комнату, и когда наши взгляды встретились, то резкость Лаки как будто бы смягчилась. — Малена, оставь нас, пожалуйста, — в руках у Лаки был какой-то огромный одежный чехол. Капореджиме сделал два больших шага вперед, вновь как-то хищно осматриваясь, а затем с нажимом повторил: — Пожалуйста! Женщина с только ей присущим достоинством встала и совершенно бесшумно вышла, ни проронив ни слова, но при этом на ее лице сохранялся какой-то отпечаток надменности. Мы с Лаки оба проводили ее взглядом, но затем Провенцано приблизился, взял мое лицо в свои руки и жадно поцеловал. Сначала я опешила, но затем мягко отстранилась, прижав ладони к его широкой груди. — Лаки… — я опустила взгляд. — Не надо. Судя по его горящим глазам Провенцано был разочарован тем, что я сделала, но не подал виду, опускаясь на тот самый стул, где еще минуту назад сидела Малена. — Как ты? — его мускулы были напряжены, но я не испытывала ни капли сомнения в своем отказе. — Нормально, — наконец, я вспомнила о контейнере с едой и вытащила из него огромный сэндвич с ветчиной, судя по аромату. В этот момент желудок жалобно заурчал, и я поняла, как на самом деле голодна была все это время. — Рассказывай все по порядку: что произошло, что происходит сейчас и что будет. — На твоего отца было вчера совершено покушение, но он жив, — Лаки наблюдал за тем, как я поедаю сэндвич с какой-то странной ухмылкой. — Бениамино показывал тебе обратные заголовки, правда? Это потому, что никто до самого конца не знал, останется ли твой отец в живых. Когда тебя похитили, то началась какая-то невероятная суматоха… Только представь: дон потенциально мертв, его подручный – тоже. Капо практически перегрызлись, слишком много всего произошло за один день. Но я сумел доставить твоего отца в надежный госпиталь, заполнил его нашими людьми и все обошлось. — Тогда почему я не в госпитале тоже? — новость о том, что отец был жив, обрадовала меня, но не вскружила голову. Было ясно, что рассказ еще совершенно не окончен. — Тебя осмотрел надежный человек, повреждения были не такие уж и серьезные – так, ушибы, — Лаки наклонился вперед, складывая руки вместе. — Дон не стал помещать тебя в госпиталь, потому что тебя нужно было спрятать. Ты должна бежать из страны, Тереза. — Нет! — я нахмурилась и даже попыталась встать, но Лаки меня остановил. — Этого не будет! Я должна быть рядом со своим отцом! — Ты правда не понимаешь, что сейчас происходит? — Лаки схватил меня за запястья, прижимая их к кипельно-белым простыням. — Картели вступили в войну! На улицах были перестрелки! Сейчас пойдет такая жара, что все те, кто не успеют спрятаться рискуют свариться заживо. Полиция Нью-Йорка это так не оставит, и пока не станет достаточно безопасно ты уедешь. Некоторое время я молчала. Бежать из страны… Как надолго? На месяц, год, навсегда? — Тереза, — видимо, взгляд у меня был настолько потерянный, что Лаки пришлось взять меня за подбородок, чтобы заставить посмотреть на себя. — Тереза, посмотри на меня. Все, что я тебе сейчас сказал – это инструкции Дона. Ты должна уехать. — Но куда? Мне хотелось плакать. Бросать отца, все свои дела, Питера. — На Сицилию, — Лаки утер случайную слезу с моей щеки. — Нас предали, и твоему отцу понадобится время, чтобы разобраться во всем. И со всеми. — Я не могу его оставить, — я опустила голову. — Можешь, — Лаки выпрямился и отвернулся. — И оставишь. Собирайся, через полчаса мы должны выехать. — Я могу увидеть папу? — Нет, — она кинул мне чехол с одеждой. — Одевайся скорее. Пожалуйста. Я чувствовала себя маленькой девочкой, совершенно не способной принимать какие-либо решения. Мне как будто снова было семь и случилось что-то плохое, потому что мама в спешке собирала вещи и не могла потратить на объяснения даже минуты, стараясь поскорее унести меня от эпицентра событий. Я снова должна была куда-то бежать, скрываться и уносить ноги как можно дальше от дома, от людей, которых любила. В шаге от нервного срыва, я немеющими руками натягивала на себя безразмерный спортивный костюм и огромные солнцезащитные очки, закрывавшие чуть ли не половину лица. Сама я бы никогда не выбрала такую одежду, но времени придираться не было, поэтому мне пришлось смириться, да и, если честно, не в том я была состоянии, чтобы выбирать себе туалеты. Оказалось, что сегодня был День благодарения. Я узнала это по многочисленной рекламе на улице, по большому количеству праздных людей, и пусть я его никогда не праздновала, но мне очень хотелось быть сейчас рядом со своей семьей, рядом с папой. А еще почему-то с Питером. Питер. Я уже сидела в джете, когда вспомнила о том, что оставляла позади не только отца, которого даже не видела до сих пор живым. У нас все было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго, но я не могла уйти вот так, не попрощавшись. Питер не заслуживал такого отношения, но у меня не было телефона, чтобы позвонить ему, да и я слишком хорошо понимала, что нельзя было этого делать. — Лаки, — мое сердце стучало как бешеное, когда я протягивала Провенцано маленькую записку, написанную карандашом для глаз за неимением нормального. — Мне нужно, чтобы ты это передал… — Нет, — он покачал головой. — Я не могу, Тереза. — Все ты можешь, — мой голос стал похож на скулеж. — Я же знаю. Никогда до этого, ни до, ни после, Лаки не видел меня такой жалкой, никогда больше я не умоляла его ни о чем так, как делала это сейчас. Потерянная, оторванная от родного дома, провалявшаяся без сознания почти сутки, я не была способна на адекватные размышления. Руки задрожали, сминая жаркую записульку, и из глаз брызнули слезы. Я схватилась за голову. — Тереза, — Лаки, которого до этого я почти любила, стал мне противен. — Я приказываю тебе! Голос стал похож на визг. В этот момент во взгляде Лаки что-то необъяснимо изменилось, он весь как будто посерел. Самолет стремительно набирал высоту. — У меня приказ Дона Герра, — он отвернулся, стиснув зубы так, что у него вздулись вены на широкой шее. — А выше начальства у меня нет. Я упала в кресло совершенно обессиленная. Лаки оставил меня, скрывшись в хвостовой части, а я не могла перестать отчаянно злиться. Налив себе целый стакан белого вина, я подобрала под себя ноги и принялась терзать себя, режа на живое. Меня скрывают, потому что я облажалась. Я просто не справилась, не смогла обеспечить нормальное функционирование Семьи, иначе отец позволил бы мне остаться рядом и наблюдать, как мимо проплывают трупы наших врагов. Наверняка он теперь считает меня всего лишь девочкой, которой он доверил слишком многое. Я налила себе еще. А что, если папа все-таки был мертв? Я его еще не видела живым, а единственные, кто смог подтвердить мне тот факт, что он все еще хотя бы дышал, были Лаки и Малена. Что, если меня все предали? Что, если меня вывозят на Сицилию, чтобы я никогда не смогла вернуться, потому что Семья захвачена кем-то другим и у меня больше ничего не было? Опустошив бутылку, я поджала под себя ноги, как будто стремясь стать как можно меньше. Перелет обещал быть долгим, но у меня внутри поселилось столько переживаний и мыслей, что и на целый век хватило бы. Это странное бегство вызывало все больше вопросов, и в голове один за другим мелькали образы тех, кого я оставляла на неопределенный срок. Питер. Пьяной думать о нем было приятно и успокаивающе, и мне даже казалось, что если я сейчас закрою глаза, то почти смогу почувствовать его присутствие рядом. Он ничего не узнает о том, где я, с кем я и почему, и мне почему-то стало от этого очень и очень тоскливо. У меня, может быть, впервые в жизни появился тот самый шанс, но ветер злых перемен каждый раз необъяснимым образом уносил меня от Питера все дальше и дальше. Наверное, мне стоило прислушаться к знакам судьбы и оставить его окончательно, но я раз за разом признавалась себе, что сделать этого уже была не в состоянии. Однако моя жизнь в Америке состояла не только из Питера – ни Майлз, ни Серена, ни кто-либо другой не узнают о том, что со мной произошло и где я находилась, но мне почему-то хотелось думать, будто это их и не волновало. Так было определенно легче. Бутылка вина сделала мое сознание тягучим, словно мед, перед глазами все плыло. Я выпила впервые за неделю и даже, признаться, отвыкла от этого ощущения полного расслабления во всех конечностях. Мыслей тоже больше не было, и я, уронив руку вниз, уснула тяжелым сном.

***

Лаки разбудил меня за час до того, как самолет должен был приземлиться. Я открыла глаза и поняла, что у меня чудовищно болела голова, а тело гудело из-за того, что я уснула в неудобной позе. В голове шумела кровь, я побрела в сторону самолетного туалета, чтобы умыться. Во мне внезапно стало очень много злости, хотелось разнести этот чертов джет и умереть самой. Мне нужна была хорошая истерика, и я была намерена хорошенько наораться. Я вышла из туалета умытая и злая, твердыми шагами направляясь к креслу, в котором сидел Лаки. — Я хочу все знать! — я заставила его подняться. — Рассказывай мне все, что произошло. Иначе я разверну этот чертов самолет и вернусь домой. Внутри все клокотало. Биение собственного сердца оглушало, и я чувствовала, что вот-вот могу лишиться сил. Я смотрела на Провенцано и не видела лица, передо мной было сплошное расплывчатое нечто. — Я все тебе рассказал, — он процедил сквозь зубы. — Ты должна выполнять указания Дона. — Я никому ничего не должна! — мой крик был больше похож на визг, я начала задыхаться. — Я все знаю, нас предали, и я… — Иди проспись! — Лаки встряхнул меня за плечи. Сзади послышался металлический скрежет задвигаемой двери – это юркнула обратно стюардесса, ставшая невольной свидетельницей этой отвратительной сцены. — Ты алкоголичка и наркоманка. — Ты не смеешь так со мной разговаривать, — я впилась в его руку длинными ногтями, Лаки зашипел и отдернул ее. — Ты служишь мне и моему отцу! Мы платим тебе! Если я захочу, то ты не доживешь и до вечера, я… Я начала медленно опускаться в кресло, больше не в силах сдерживать клокочущее нечто, вырывавшееся из моей груди. Сжав ткань футболки, я хватала ртом воздух, постепенно теряя связь с реальностью. Слезы застилали глаза, я рыдала так, как уже давно не делала. Меня сковал какой-то необъяснимый ужас, и мне казалось, что ничто и никогда уже не станет лучше. Внезапно Лаки подхватил меня на руки, мы оба оказались на полу. Перед глазами все вертелось, я с трудом могла отличить верх от низа. Прижав меня к своей широкой груди спиной, Провенцано зажал мне челюсть несколькими пальцами, заставив открыть рот. Неожиданно для самой себя я начала вырываться и сопротивляться, но он сумел заломить мне руки и засунуть в рот какую-то трубку, что-то впрыскивая. Еще некоторое время я пыталась его ударить, но он держал меня, пока я не стала всхлипывать и не сдалась. Сознание вновь помутнилось, но с каждой секундой я становилась все спокойнее – все это время Лаки гладил меня по волосам и плечам, впрочем, я почти не чувствовала его прикосновений, шевеля губами и пытаясь найти точку опоры в этом странном ощущении легкости. — Ты успокоилась? — я чувствовала его дыхание на своей шее и хотела как можно скорее отстраниться. — Я могу тебя отпустить? Я судорожно кивнула. Напряжение с его мышц спало, и я высвободилась из крепкой хватки. Меня все еще потряхивало, но слепая ненависть и агрессия сменялись на холодную апатию, и я чувствовала себя чертовски уставшей. — Кто меня встретит? Голос хрипел, а в груди была такая тяжесть, как будто я пережила приступ астмы, не меньше. Ужасно хотелось пить. Или напиться? — Донна Герра. Я застыла. Я не видела ее так давно, что уже почти забыла звук голоса, но чего я точно забыть не могла, так это холодного шипра духов на черном платье – истинно итальянская картина. — Я хочу, чтобы он знал, что со мной все хорошо, — я сглотнула, отворачиваясь от Лаки. — И что я вернусь. — Тереза… — Я так хочу. Это не была просьба – это был приказ. Я отчаялась настолько, что отдавала приказы другу и, возможно, одному из самых близких людей вообще. Преданность Лаки ко мне была слепой и безоговорочной, но он отказывался стоять хотя бы на ступень ниже меня. — Он узнает. Лаки говорил одно, но слышала я совершенно другое: «Почему он?». Я вновь села в кресло, одним движением открутила крышку у бутылки «Перье» и сделала несколько крупных глотков – горло все еще жгло. Мне понадобились все свои силы, чтобы посмотреть Лаки в глаза и со всей возможной уверенностью и силой сказать: — Мне нужны мои платья, бриллианты и туфли.