Жаркие ночи, холодные дни

There's things I wanna say to you, but I'll just let you leave Есть вещи, которые я хочу тебе сказать, но я просто позволю тебе уйти. Like if you hold me without hurting me Ты словно сжимаешь меня в объятиях, не причиняя боли. You'll be the first who ever did Ты будешь первым, кто это сделал. Lana Del Rey - Cinnamon Girl

Самолет приземлился в Палермо примерно через сорок минут после нашей странной стычки с Лаки, и за это время я успела привести себя в относительный внешний порядок. Высокое солнце ослепляло, и мне пришлось надеть огромные солнцезащитные очки, чтобы не выглядеть совсем уж мертвой. Транквилизаторы подействовали удивительно быстро и умело, выключая абсолютно все чувства, а не только злость, ненависть и бессилие. Мне ничего не хотелось, мне было все равно на то, что происходило вокруг. Пожалуй, единственным моим желанием было закрыться от всего мира, остаться одной и погрузиться в продолжительный сон, который спас бы меня от реальности. У трапа самолета стояли два черных глянцевых «Фиата», окруженных мужчинами в светлых льняных костюмах. Было очень тепло, гораздо теплее, чем в Нью-Йорке, но я все равно куталась в безразмерную спортивную кофту, пытаясь скрыться от чужих взглядов. Наконец, из второго автомобиля вышла женщина, одетая во все черное, как настоящая итальянка. Она оперлась одной рукой о локоть молодого человека в очках-авиаторах, а в другой руке держала лакированный ридикюль с замком-«поцелуйчиком». Темная атласная лента стягивала смоляные волосы, совершенно не тронутые сединой, и по мне прошелся пронизывающий требовательный взгляд вечно-молодых глаз. — Бабушка, — мы обнялись, и я почувствовала такой знакомый с детства аромат флердоранжевой воды. — Тереза, — она придерживала меня за предплечья и осматривала на предмет произошедших во мне изменений. — Все такая же красавица! Давай скорее в машину, не будем здесь слишком много болтать. Я даже не обернулась, чтобы посмотреть, где был Лаки – мне больше не хотелось его видеть, и мысленно я пообещала себе, что сделаю все, чтобы во время моего сицилийского изгнания его рядом не было. Молодой человек, помогавший бабушке выйти из автомобиля, сел на водительское сиденье и завел машину. Это был раритет, а не старье, как хотелось бы сказать – бабушка так и не обновила автопарк с тех пор, как дедушку застрелили на Центральной площади Трапани. Широкий тонкий руль, терракотовая кожа сидений и хромированные детали салона – все это был прелестный винтаж. — Домой, Энцо. Бабушка завела стандартный разговор, который ведут встречающий и приезжий: как я долетела, устала ли и хорошо ли кормили в самолете. Мне приходилось напрягать все свои душевные силы, чтобы шевелить языком и выглядеть адекватной, потому что таковой я себя совершенно не чувствовала. — Сколько я здесь пробуду? — наконец спросила я. — Столько, сколько понадобится. В бабушке была сталь. Та же самая, что и в ее сыне – моем отце. Та же самая, что была во мне. К своему стыду, я не находила в себе сил быть не то чтобы приятной, но хотя бы разговорчивой. Бабушка видела меня насквозь, а потому просто оставила меня в моей комнате, высказав надежду, что я спущусь к ужину. Я промолчала, принимая во внимание, что я могу «по всем вопросам обращаться к Энцо». Кто такой был этот самый Энцо я так и не поняла. Бабушка уже пятьдесят лет жила на одной и той же вилле близ Трапани. Затерянный среди кипарисов огромный дом из песчаника практически не показывался из густой зелени – лишь одна его сторона выходила на другую виллу, которая была расположена так далеко, что была видна одна лишь ее крыша. Говорят, в ней умерла восходящая поп-звезда восьмидесятых, но я не была склонна верить сплетням. Насыщенный морской воздух щекотал ноздри, я вышла на балкон, позволяя нагретой плитке слегка обжигать ступни. Здесь было гораздо теплее, чем в Нью-Йорке, несмотря на то, что пиковая жара уже давно миновала. Вилла находилась на склоне горы, поэтому со стороны дороги было пустынно – каменистая почва позволяла прорастать лишь очень небольшому количеству растений. Солнце стояло высоко, и я зажмурилась, а когда открыла глаза, то на плитке под моим балконом плясали разноцветные точки. Я увидела Энцо, мирно прогуливавшегося внизу. — Энцо! — я махнула ему рукой. — Поднимись, пожалуйста. Он лишь улыбнулся и кивнул. Я чувствовала, что его влияние здесь было внушительно, а потому стремилась познакомиться с ним как можно ближе, желая упрочить свое собственное путем усвоения порядков. Меня не было на родине уже несколько лет, а это значительный срок для любого сицилийца. Отец придавал огромное значение родной земле, мама – нет, и в этом заключалась фундаментальная разница между ними. — Чем могу помочь, синьорина? — Энцо появился на пороге моей комнаты все такой же улыбчивый и светлый. — У тебя не найдется сигареты? — глядя на него я тоже устало улыбнулась. — Чертовски хочется курить. Энцо улыбнулся еще шире, а затем изящным движением залез во внутренний карман своего льняного пиджака и вытащил оттуда пачку «Ротманс». Я вытащила одну сигарету и протянула коробочку обратно, но он выставил ладони вперед и покачал головой. — Оставь себе, пожалуйста, — мы вышли на балкон. — Я пытаюсь бросить. Усмехнувшись, я пододвинула к себе кресло из плетенного шпона и села лицом к морю. Энцо поджег кончик моей сигареты и сел рядом, ожидая, что я скажу дальше. — Итак, — хорошенько затянувшись, я с нескрываемым удовольствием выпустила клуб пара в теплый воздух. — Кто же ты такой и чем здесь занимаешься? Я все еще предпочитала смотреть как бы сверху вниз на всех, кто окружал меня. Расстояние добавляло уверенности и было необходимо для построения долгосрочных, преимущественно вертикальных, конечно же, отношений. — Думаю, лучше всего тебе обо всем расскажет твоя бабушка, — Энцо был хитер, как лис, и не нужно было уметь читать в сердцах людей, чтобы это понять. — Я всего лишь ее помощник, не больше. Конечно, конечно. Просто помощник. Прямо как Лаки. — Как скажешь, — я вновь улыбнулась уголком губ, давая понять, что разговор окончен. Он подождал несколько секунд и встал, отодвинув кресло на место. Я хоть и представляла себя значительной фигурой, но на Сицилии я была никем. Мне казалось, что Энцо это прекрасно понимал и внутреннее посмеивался надо мной, понимая, насколько шатко было мое положение, если, конечно, он вообще был в курсе того, кто я и откуда. Впрочем, если он был в курсе, что меня сюда привезла моя бабушка, значит, он знал опасно много. Я выкурила вторую сигарету подряд, но это не принесло нужной разрядки – я прекрасно понимала, что мне нужен был кокаин, я слишком долго не употребляла, а потому силы покидали меня, уступая место зубастой злости на себя и всех вокруг. Раздевшись, я упала в постель в одном белье, поджав под себя ноги. Воздушное одеяло приняло меня в свои объятия, и я закрыла глаза, представляя, что я снова дома и имею доступ ко всем благам цивилизации в виде вечеринок, алкоголя и белого порошка. Очевидно, истощение, нервный срыв и банальная неудовлетворенность собственной жизнью сделали свое дело, потому что я крепко уснула, чувствуя голой спиной дуновение осеннего морского воздуха. Мне не хотелось ничего предпринимать, мне не хотелось никак действовать. Единственным моим искренним желанием было оказаться в плотном коконе, проспать несколько месяцев, чтобы проснуться в мире, в котором я все еще бесчувственная богатая девушка, не знавшая ни влюбленности, ни жестокости мира. Хотелось, чтобы все было просто, хотелось просто любить, тем более теперь, когда я, кажется, встретила ответное чувство. Когда я проснулась, то умирала от жажды. Проспала я часа три, но по ощущениям действительно прошло несколько месяцев – настолько я была потеряна. Опустошив кувшин с водой, я заметила льняной сарафан на спинке кресла и оделась, чувствуя непреодолимый голод – с самого утра я ничего не съела. В босоножках на плоском ходу было непривычно легко ходить, я почти пролетела по лестнице. Вилла казалась пустой – никто не встретился мне на пути. Нахождение здесь казалось каким-то сном: далекие воспоминания о проведенном здесь детстве населяли дом призраками прошлого, и я то и дело встряхивала головой, пытаясь прогнать наваждение. Звон столовых приборов привел меня на веранду, оплетенную по-осеннему пылающим виноградом. Какая-то женщина накрывала на стол, рядом сидела бабушка на массивном стуле из цельного дерева и курила сигарету через мундштук. Приборы были выставлены для двоих, и я поняла сигнал – настало время поговорить по душам. — Добрый вечер, — я села на стул напротив. Бабушка, встрепенувшись от какой-то дремоты, подняла на меня блестящие глаза. — Как ты себя чувствуешь? — она кивнула женщине, и та ушла, оставив нас на темной веранде. — Хорошо, спасибо. На столе было огромное разнообразие блюд: каччиаторе из кролика, разные виды оливок, твердый овечий сыр с абрикосами, капрезе из свежайшей моцареллы с вялеными помидорами и оливковым маслом с добавлением базилика… К своему стыду, я не смогла сдержать урчания в животе, и бабушка, услышав это, рассмеялась, затушив сигарету о керамическое блюдце. — Сильвия! — она крикнула куда-то в сторону летней кухни. — Принеси свечи, становится очень темно. Несмотря на то, что было еще не очень поздно, на виллу опустилась какая-то зловещая тьма, предвещавшая грозу. Воздух наполнился горячей влагой, и каждый листик, каждый камешек на дорожке ожидал, когда же разразится дождь. Разве это не иронично, что именно в день моего приезда на Сицилии, в которой триста пятьдесят дней в году солнце, случится гроза? — Ешь, ешь, — бабушка не спеша накладывала себе капрезе. — А то совсем уж исхудала. Я отломила кусок еще горячей чиабатты и собрала ею винно-овощной соус, уже думая, за что схвачусь дальше. Бабушка налила в резные бокалы какой-то бледно-желтый напиток и протянула мне. — Что это? — спросила я, едва прожевав. — Грушевая гранита на белом вине. Я сразу же подумала, что это был слишком слабый напиток, и я, скорее всего, ничего не почувствую. Пытаясь отогнать от себя эти гадкие мысли, я сосредоточилась на поглощении трудов бабушкиной заботы обо мне. — Как думаешь, сколько мне придется здесь провести времени? — вкусная еда и легкое вино сделали меня расслабленной, и мне захотелось поговорить с бабушкой по душам. Второй раз я задавала этот вопрос, пытаясь узнать ответ. — Не знаю, милая, — бабушка была очень красивой: темные глаза и волосы, до сих пор не тронутые сединой, прекрасно дополняли по-южному смуглую кожу. Она всегда собирала прическу на затылке, так, чтобы не выбивался ни один волос, и этим очень напоминала мне маму в пору ее балетной карьеры. — Твой отец сделает все возможное, чтобы ты вернулась как можно скорее. Наконец, небо разразилось дождем. Крупные капли ударялись о черепицу и тут же стекали по стоку в сад. Духота сменилась прохладой, и я выпила еще. — Твой отец возлагает на тебя большие надежды, — бабушка смотрела мне прямо в глаза, и только сейчас я поняла, как на самом деле на ней отразились и бурная жизнь моего дедушки, и постоянная опасность, неизменно окружавшая всех отпрысков Герра. Она была уже немолода, и сердце у меня сжалось. — И я знаю, что ты не подведешь его. — Я больше ни в чем не уверена, — я покачала головой, вращая пустой бокал. — Я… показала слабость. И не уверена, что вполне гожусь для миссии, которую на меня возлагают. — Это может показать только время, — я видела, как на ее лице плясали отблески пламени свечей, отражавшиеся в хрустале посуды. — И ты сама. — Я не знаю, нужно ли мне все это, — все невысказанное рвалось наружу, мне хотелось вскрыть этот нарыв, чтобы он поскорее зажил. — Иногда мне кажется, что я хочу жить простой жизнью… — Ты не сможешь, — впервые бабушка показала мне свою сицилийскую сталь. — И не можешь. Такая машина, как бизнес твоего отца, не отпускает – она выплевывает на обочину жизни. — Но у тебя же получилось. Ровно в этот момент раздался оглушающий рев грома, раздавшийся где-то в горах и, очевидно, многократно отразившийся от скал. Бабушка так на меня посмотрела, что внутри меня все сжалось. — Для этого понадобилась смерть твоего деда, — я знала, что у бабушки был настоящий сицилийский характер – взрывной, как Этна – а потому этот ледяной тон был еще страшнее. — Да, у меня остались оливковые и мандариновые рощи, всего лишь. Но я бы предпочла гореть в огне преступного обмана, но не терять своего дорогого мужа. Проявить трусость, конечно, гораздо легче, но семья Герра никогда не славилась малодушием. Я бросилась на пол, обхватывая колени бабушки и зарываясь в них лицом. У меня было такое ощущение, будто меня просто прибило к ее ногам в попытке вымолить прощение. — Прости меня! — я горячо шептала, не отрывая лица от ее колен. — Прости! Мне очень нужна помощь, я боюсь. Помоги мне! Иначе я сойду с ума! На мою голову опустила надушенная флердоранжевой водой рука, и я поняла, что уже никогда больше не вырвусь из этого порочного круга. — Запомни: ты в бизнесе для того, чтобы быть успешной, а не любимой.

***

На следующий день снова была хорошая погода, и мы выехали в Трапани, чтобы купить утку к ужину. Бабушка попросила меня сесть за руль, но за нами ехал еще один автомобиль, и уже там за рулем был Энцо. Я так и не узнала, какое положение он занимал при бабушке, но догадывалась, что он был кем-то вроде Лаки при мне. Приводило ли это меня в восторг? Конечно, нет. Я избегала Лаки всеми возможными силами. Не выходила из комнаты, не отвечала, когда понимала, что за дверью находился он (я умела узнавать Провенцано по шагам). Мне не хотелось его видеть хотя бы потому, что он был абсолютно прав в отношении меня – проблемы с алкоголем и наркотиками отрицать было сложно, и меня ломало от того, что я не могла достать кокаин без того, чтобы быть замеченной. Человек, ради которого я старалась быть хорошей, находился за тысячи километров отсюда, и это делало меня жутко, жутко плохой. Впрочем, примерять образ хорошей девочки, сицилийской крестьянки, было даже интересно. Я спрятала волосы под шелковую косынку, надела простое черное платье и просто шла за бабушкой. Она выбирала сыры, мясо и овощи с особой придирчивостью, всегда торговалась, и в результате мы с Энцо тащили по огромному пакету каждый. Я не смогла бы вспомнить, когда ходила за покупками в последний раз, и не сказала бы, что сильно наслаждалась быстрой болтовней торговцев и торгом между ними и бабушкой, больше напоминавшем театральную постановку. — Торг – это часть торговли, Тереза, — мы скрылись под сенью летнего кафе, чтобы перевести дух. — Торговец может даже обидеться, если ты не поторгуешься. Я лишь пожала плечами. — Неужели без торга он не продал бы тебе эти гранаты? — я кивнула на мешок, который сложила в соседнее кресло. — Конечно, продал бы – он же в первую очередь торговец, — бабушка хитро улыбнулась. — Но без общения тебе не завершить сделку на своих условиях. — У тебя много денег, — я улыбнулась, отпивая лимонад. Кубики льда трещали, в сухом воздухе остро стоял аромат готовых морепродуктов. — Денег никогда не бывает слишком много. Несмотря на мнимую интимность обстановки (за столиком сидели только мы с бабушкой и Энцо), за нами следовала невидимая свита из охранников. После того, как убили дедушку, бабушка ни разу не показывалась на улице без вооруженной охраны, и меня это угнетало. Пока она обсуждала с Энцо какие-то хозяйственные вопросы, типа посещение винодельни или апельсиновой плантации, я смотрела, как посреди улицы танцевали парень с девушкой. Играло радио, и они двигались совершенно спонтанно. Громкий смех не способен был отвлечь бабушку, но я любовалась этими молодыми и красивыми танцорами, стараясь отогнать ту черную тучу, что должна была неизменно заполонить мою душу. На вилле было чудовищно скучно. Бабушкина рука чувствовалась в каждом предмете, в каждом сквозняке этого огромного каменного дома. Поднимаясь на второй этаж, я неизменно встречалась взглядом с портретом дедушки – его густые седые брови были сдвинуты, в руках он держал ружье, которым, судя по всему, и убил лежавшего у его ног оленя. Были и женские портреты, но все они были новыми, каждому не исполнилось и восьмидесяти лет – наша семья не была ни древней, ни знатной, хотя упорно старалась этого достичь, распространяя вокруг себя самое настоящее зловоние роскоши. Стало темно, в коридорах почему-то не горел свет. Прислуга разошлась, и я дошла до своей комнаты в полном одиночестве. Под ногами шуршал ковер, скрипели половицы, и у меня создалось ощущение, будто меня бросили на дно шкатулки. Я всегда оставляла дверь на балкон широко распахнутой – мне нравилось смотреть на море – но когда я вернулась, она была плотно закрыта. В кресле у старого камина, который уже много лет никто не зажигал (кто вообще придумал построить камин на сицилийской вилле?) сидел Лаки. Возле кровати стояло несколько брендированных чемоданов и сундучков, обитых кожей. Я прошла мимо всего этого богатства и опустилась на бархатный пуф, открывая пудреницу. В нос тут же ударили ароматы фиалок и ирисов, и я несколько раз прошлась пуховкой по лицу, хотя оно совершенно не блестело. — Ты мне даже ничего не скажешь? Видимо, Лаки недавно выкурил сигарету, потому что голос его звучал глубоко. Не поворачиваясь к нему, я ответила: — Я не хочу тебя видеть. Я искренне считала, что мое равнодушие, если не сказать отвращение к Лаки, было совершенно естественным сразу по нескольким причинам. Во-первых, он видел меня в моменты моей наивысшей слабости. На этом можно было бы закончить, но к тому же я чувствовала, что он был прав, когда говорил, что я зависима. Нельзя питать хоть какое-то расположение к человеку, который сделал тебе больно. — Я привез все, что ты просила, — он встал позади меня. Не желая смотреть даже на его отражение, я опустила глаза – и тут же увидела его мощную тень. — Тереза… — Что? — наконец, я подняла глаза. — Ты же понимаешь, что я всегда буду на твоей стороне? — он мягко коснулся моих плеч, но я тут же ими повела, сбрасывая грубые пальцы. — Что я, наверное, единственный человек, который никогда тебя не оставит? — С чего мне тебе верить? — я резко встала и повернулась к окну. — Ты лишь один из многих… В глубине души я знала, что была неправа, но мне хотелось его уколоть. Мне хотелось, чтобы он осознавал, что его место не рядом со мной, а ниже как минимум на ступень. По крайней мере, пока я не сделала его своим Подручным… Испугавшись собственных мыслей, я невольно дернулась. — Я знаю, что ты на самом деле так не думаешь. За спиной раздались шаги, и я поняла, что он ушел. В бронзовой раме зеркала отражался алый закат, я опустила глаза и увидела, что на шелковом покрывале кровати лежал телефон. Лаки знал лучше других о том, что мне было нужно. Я набрала номер и стала ждать. Во рту пересохло, я не знала, зачем и для чего звонила ему, что хотела сказать, что хотела услышать. Питер делал меня лучше, а я знала, что становилась очень, очень плохой. Наконец, он взял трубку. — Алло, — голос был уставший. Я слушала, прижав к щеке трубку, и не могла пошевелить губами. — Алло? Кто это? В груди разлилась мучительная боль. Зачем я ему звонила? Зачем? Строить с ним какие-то отношения означало сделать частью своего мира. Мира, в котором убивают из-за денег, похищают, чтобы получить еще больше денег. — Тереза? Это ты?.. Я сбросила трубку, не зная, что ответить. Питер был слишком хорошим для меня. Иногда у меня случались депрессивные эпизоды, не скрою. Часто они длились так долго, что я уже не могла отличить их от своей обычной жизни. Похищение и попытка убийства отца подействовали, как спусковой крючок, и я уже не могла остановиться катиться по наклонной в пучину страха и ненависти ко всему живому и в первую очередь к себе. Несмотря на то, что я была окружена заботой, деньгами и вниманием, я была одинока. Настолько одинока, что не смогла сказать и слова Питеру без того, чтобы не разрыдаться. Самое странное, что мне не хотелось ничего менять. Я никогда не думала о том, чтобы стать «обычной», но иногда просто хотелось перестать существовать. Закрыв дверь на защелку, я начала открывать один сундучок за другим. Выбрасывая по очереди бархатные коробочки на кровать, я наконец добралась до маленькой шкатулки, предварительно помещенной в холщовый мешочек. Вся упаковка тут же полетела в сторону, и я выложила на ладонь крупное кольцо с секретом. Внушительный камень выполнял роль крышки, откинув которую я высыпала на туалетный столик порошок, тут же разделяя его на дорожки. Еще несколько дней назад я бы ненавидела себя за проявленную слабость, но сейчас уже не могла остановиться. Хотелось ничего не чувствовать, и я вдохнула кокаин, тут же начиная кашлять. В приступе тупой злости я одним взмахом руки смахнула все флаконы и баночки. Белоснежные жемчужины пудры тут же рассыпались по ковру... Я могла бы бросить в любой момент, правда, если бы только захотела. Вот только я не хотела.