Жаркие ночи, холодные дни

You loved me, and I froze in time, Ты любил меня, а я застыла во времени, Hungry for that flesh of mine, Ты жаждешь моей плоти, But I can't compete with the she-wolf, Но я не могу тягаться с волчицей, Who has brought me to my knees. Которая поставила меня на колени. What do you see in those yellow eyes? Что ты видишь в этих желтых глазах? Cause I'm falling to pieces. Я просто разбиваюсь на части. David Guetta feat. Sia - She Wolf

— У тебя что, серьезно только чертово шампанское? — Чарли недовольно разглядывал пузатую бутылку, скривившись так, будто увидел овсянку, а не вино. — Еще есть «Апероль» и «Кир Рояль», — я как раз потягивала один из этих слабоалкогольных коктейлей, расположившись на бархатном диване. — А водка? Виски? — Нет. Ничего крепкого сегодня не будет. — Если бы я знал, что тут так скучно, то захватил бы книжку и маску для сна. — Не знала, что ты умеешь читать, — хохотнула я, за что тут же получила дружеский тычок. Это была правда – я заказала пятьдесят ящиков «Вдовы Клико» для своего дня рождения, решив не отказываться от алкоголя совсем, но и не предлагать гостям ничего крепкого. Большинство из приглашенных «друзей» не совсем поняли моего желания, но вслух, кроме Чарли Блумберга, мало кто высказывал свое возмущение. Вечер уже был в разгаре: нижний этаж наших с отцом апартаментов на Мэдисон Авеню был превращен в импровизированный ночной клуб, в центре которого на небольшом подиуме пела приглашенная звезда – Мэй Джейлер – певшая, конечно же, о неразделенной любви. Вечеринка была практически домашней – гостей было всего около пятидесяти, и это была не то чтобы моя собственная прихоть, скорее, соображения безопасности. Такое количество было проще контролировать, и каждого из них я знала в лицо. И Лаки знал, что было гораздо важнее – опасность для моей жизни все еще сохранялась, я не питала никаких иллюзий на этот счет. — Кого ты все время ищешь глазами? — Чарли обновил нам шампанское, как настоящий джентльмен. Мне была не слишком приятна его компания, учитывая, как я надралась в прошлый раз на его собственной вечеринке, но он был вполне сносен. По крайней мере, гораздо приятнее остальных. — Несколько гостей опаздывают, — я сделала крошечный глоток, потушив сигарету в пепельнице-ракушке. Странное чувство отложенной опасности пришло вместе с воздушными пузырьками и почти цветочным привкусом игристого вина – мне очень хотелось пить больше и крепче, но я, вроде как, дала себе слово. — Серена и Майлз, например. Про Питера я упоминать не стала, как будто он был кем-то настолько ценным и важным, что его стоило скрыть от посторонних глаз. — Ты знаешь всех своих гостей в лицо, — он усмехнулся. — Неужели теперь все твои вечеринки будут такими? — Какими? — Спокойными. Я бы даже сказал, размеренными. Я пожала плечами. — Не знаю. Просто сейчас не время устраивать большие празднества. Чарли смотрел на меня несколько долгих секунд, и мы оба знали, о чем думали, но разговор никто продолжить не решился. Я подперла рукой щеку, наваливаясь на спинку дивана и любуясь на кукольное платье мисс Джейлер. Когда у тебя достаточно денег, то ты можешь не планировать праздник за несколько месяцев, готовя все буквально впопыхах. Впрочем, я не сильно утруждала себя, оформив все почти что в камерном виде: вдоль стен и на каждом из столов стояли корзины с ирисами, хризантемами и герберами, наполняя воздух почти что осязаемым пудровым облаком, работал небольшой бар и сновали официанты из ресторана при большом отеле напротив. Воистину скромный вечер. И я надеялась, что Серена на него не придет. Ужас и стыд, которые я испытывала, ожидая появления заклятой подруги, были сопоставимы с публичной поркой. Вопрос о том, как смотреть ей в глаза, зная, что ее отец на сто процентов был приговорен и обречен, не переставал меня тревожить, несмотря на внутреннюю установку хорошо провести время. Наконец, появился Питер. Выглядел он помятым, и это было бы очень мягко сказано, но я решила промолчать. Я заметила его еще на лестнице – он остановился у огромного зеркала и пригладил взлохмаченные волосы, пытаясь привести их в более-менее приличный вид, впрочем, сделав только хуже. Мне не хотелось, чтобы кто-то заметил, как я любовалась им, но отвернуться было выше моих сил, и я просто положила голову на руки, продолжая опираться на спинку дивана, и покачивалась в такт песне. Это будет хороший, мирный вечер. Обещаю. — Слушай, а познакомь меня с ней, — Чарли кивнул в сторону Мэй Джейлер. Его слова дошли до меня не сразу, и я лениво повернулась, оставаясь коленями на бархатной подушке. — Извини, но она этого не любит. И мы с ней не друзья – я заключила контракт только на этот вечер, — шпильки босоножек-бабочек приятно цокнули, когда я встала обратно на мраморный пол. — К тому же, ты наверняка справишься сам. Чарли неприятно усмехнулся, тряхнув золотыми кудрями и, к моему счастью, поднялся и ушел по направлению к сцене. Я встала тоже, и каждый лепесток на моем платье дрогнул. Зеркальные полы отражали шаги, и мне казалось, что я двигалась сквозь звездный поток чужих страз, органзы и бархата. Мои собственные руки и плечи, покрытые сверкающей пудрой, как нельзя лучше вписывались в этот поток блестящей пыли, я как будто неосознанно имитировала космос во всем доме. На ум так не вовремя пришли воспоминания о том, как мы с Питером посетили «Метрополитен музей»… — Привет, — он поздоровался первым, и я поняла, что впервые видела Питера в пиджаке. Он не был с мужского плеча, но выглядел плохо из-за отсутствия глажки. — Поздравляю с днем рождения. Мы обнялись без всяких церемоний, и от меня не могло укрыться, как Питер неосознанно как будто придержал меня чуть дольше, чем нужно, когда я сомкнула руки у него за спиной. — Я очень рада тебя видеть, — я продолжала держать Питера за руку, принимая букет из целой кучи мелких розочек. Он странно покосился на вазоны со свежими цветами, расставленными по всей комнате, и я, не удержавшись, рассмеялась. — Располагайся, пожалуйста. Цветы очень красивые, я отойду, чтобы поставить их. Я просто надеялась, что не заставила Питера смущаться слишком сильно, пригласив на эту вечеринку. Все мои гости отличались от него, но я ни в коем случае не считала Питера хуже остальных, вовсе нет! Просто… он был другой. Из другого круга, не того, в котором я вращалась. Другого склада характера, других взглядов. Других чувств. Отдавая цветы официанту для того, чтобы их поставили в моей комнате, я смотрела на Паркера вполоборота, с радостью отмечая появление Майлза – они с ним были друзьями, и я надеялась, что его присутствие поднимет Питеру настроение и как-то вольет во всеобщий праздник. В этот самый момент на пороге гостиной появилась Серена, и мне мгновенно захотелось провалиться сквозь землю. Вместо этого мы обнялись, и я даже нашла в себе силы улыбнуться. — Тереза, потрясающе выглядишь! — Кеннеди была похожа на восхитительную зефирину в своем платье из молочной воздушной ткани, и пахло от нее соответственно – пленительно сладкими французскими духами. — С днем рождения, дорогая. Желаю всего только самого лучшего! Стоило ли укорять себя за то, что я продолжала улыбаться ей, расточать комплименты? Это было гадко, и я чувствовала себя самым ужасным человеком на свете, когда переносилась в будущее и видела Серену в трауре. Что за смерть ожидала ее отца – самоубийство, несчастный случай или передозировка наркотиками? Вариантов была целая масса, но самым важным вопросом, волновавшим меня, был следующего содержания: поймет ли Серена, что я знала обо всем? Хотелось заставить девушку уйти, но вместо этого я делала все для того, чтобы она ничего не заметила. Как же было мерзко… Но она присоединилась к нашему столику, за которым уже находились Чарли, Питер и Майлз, и принялась мило щебетать обо всем на свете. — И все-таки есть определенное очарование в этой атмосфере, — Чарли, смирившийся с наличием только слабого алкоголя, потягивал уже черт знает какой по счету бокал шампанского. — Или, может, я старею? В отличие от Серены, я оставила этот снобизм без внимания. — Тебе же всего двадцать два, — она рассмеялась. — Но ты прав! Вечер приятный, Тереза. Я не могла отделаться от ощущения, будто все все прекрасно про меня понимали (мол, алкоголичка и наркоманка) и к тому же жалели. Хотелось встать и громко сказать, что они-то были такие же все, но вместо этого я поднялась со словами: — Пойду проверю, как там торт. Несмотря на то, что я чувствовала себя относительно комфортно, меня угнетала странная неловкость, а, может быть, то был стыд. Не покидало ощущение, что на каждом шагу я притворялась хорошей, когда на самом деле просто переживала синдром отмены до конца, после которого вполне могла бы вернуться к своей обычной жизни. Ни на какой торт я смотреть не собиралась, мне просто захотелось покурить в одиночестве. Скрывшись на пожарной лестнице, я подожгла кончик сигареты, напоследок обернувшись, как школьница. — Дашь прикурить? В тот самый момент, когда я расслабилась, выпуская в холодный городской воздух сизый дым, за спиной возник Майлз, напугав меня почти до чертиков. — Боже мой! — я даже схватилась за сердце. — Ты меня напугал! Я наклонилась, давая ему прикурить. — Извини, — он облокотился на металлические перилла, развернувшись ко мне лицом. — Просто хотел поговорить. — О чем же? — О Питере. — О Питере? — я подняла брови. — А что с ним? — Ничего, — Майлз покачал головой, улыбаясь слегка растерянно. — Но насколько у вас все серьезно? — Не понимаю, к чему эти вопросы. Я отвернулась, слегка подаваясь вперед, чтобы горячий пепел не разъел воздушные юбки. Стало как-то неприятно – как будто Моралес пытался ухватиться за что-то глубоко скрытое, потаенное. — Нет, ты прекрасно понимаешь, — мы стояли вполоборота друг к другу, но я не смотрела ему в глаза. — Питер – мой друг, и я хочу ему только добра. Тебя я знаю даже дольше, чем его, а потому и спрашиваю. — Мне кажется, что я его люблю, — честно призналась я. — Кажется? — Майлз усмехнулся. — Не придирайся, — я поморщилась. — Ты считаешь меня слишком гадкой для него? — Нет, что ты, — он покачал головой. — Просто я знаю, как быстро ты теряешь интерес. К тому же, мне всегда казалось, будто бы ты интересовалась парнями… другого склада. Я понимала, к чему клонил Майлз, и сама думала об этом не один раз. Список моих бывших был не очень-то длинным, если сравнивать его с тем, что вела Серена, но в нем, например, был внук князя Лихтенштейна и даже звезда тенниса. Сейчас я вспоминала о них с некоторым недоумением и даже отмахивалась, как от чего-то настолько далекого, что и упоминать об этом не стоило, хотя все это происходило со мной в последние три года. — Ну, я же не чудовище, которое не способно любить, верно? — я улыбнулась. — Ну что ты, конечно, нет! — Майлз выбросил сигарету и выпрямился. — Я не считаю тебя чудовищем или хотя бы плохим человеком. Просто… ему уже однажды было больно, и мне бы не хотелось, чтобы это повторилось. — Сердечная травма? — Еще какая. — Расскажешь? — Пусть лучше он сам. Не хочу лезть не в свое дело. — Но при этом спрашиваешь, насколько у нас с Питером все серьезно, — я фыркнула, тоже выбрасывая сигарету. — Какой-то ты непоследовательный, Майлз. — Ты права, — он нервно усмехнулся. — Но тут уж правда пусть Питер расскажет сам. — Ты же понимаешь, что я теперь не успокоюсь, пока все не узнаю? Может, ты оказал ему медвежью услугу. — Наверное, — он неопределенно пожал плечами. — Но нам нужно вернуться. Думаю, остальные уже волнуются. Я вот так не думала, и оказалась права. Градус веселья за время нашего отсутствия совершенно не снизился, но меня неприятно поразило, как свободно Серена болтала с Питером, и с каким желанием он ей отвечал. — Пригласишь меня танцевать? — я протянула к Паркеру обе руки, звеня жесткими браслетами. — Конечно, — он встал и характерным жестом взъерошил себе волосы, как будто на что-то решаясь. Мэй Джейлер исполняла одну из моих любимых песен о желании вечно оставаться молодым. Наверное, это была лучшая композиция для того, чтобы отпраздновать свои двадцать лет, и для того, чтобы под нее обнимать парня, в которого я была влюблена – тоже. Мне нравилось быть к нему близко, нравилось, как он сжимал мою талию, обернутую в тонкий шифон. Наверное, на нас все смотрели, но было ли мне до этого дело? Мне вообще хотелось всех прогнать, закрыть дом на все возможные засовы и остаться только с ним, может быть, навсегда. И когда, наконец, мое желание осуществилось, и мы оказались в моей спальне, то, так уж вышло, это был самый счастливый момент за всю мою жизнь. Праздник завершился далеко за полночь, мне даже казалось, что где-то там занимался рассвет. В наших волосах застряли цветные блестки, а в головах – пузырьки шампанского, но никогда еще я не чувствовала себя такой трезвой. Я воспринимала все ясно, так, словно и не пила вовсе, и целовала Питера нежно, долго, поддаваясь его объятиям и сходя с ума от того, какую дрожь во всем теле могло вызвать просто ощущение горячего дыхания на собственной шее. Он был нежным настолько, насколько это вообще могло быть возможно. Мы почти не говорили, но у меня создавалось стойкое ощущение, что мы вели какой-то мысленный диалог, и что слышали друг друга, и понимали без слов. До этого мне часто казалось, что в наших с Питером отношениях инициативу проявляла только я, и это часто угнетало – как будто наше «общение», назовем это так, нужно было только мне. Но Паркер взял реванш, давая понять, насколько я была ему нужна, и мне хотелось перестать существовать лишь для того, чтобы перевоплотиться в такую энергию, которая была бы способна слиться с ним, чтобы мне никогда больше не приходилось существовать, думать, чувствовать отдельного от него. Я теряла голову, словно от вина, и целовала его, целовала, целовала… Никогда прежде я не чувствовала так много и так мало одновременно, это было состояние, при котором, казалось, сходились все лучи эмоционального спектра, чтобы слиться в один белый. Да, я любила Питера. Очень сильно. — У меня есть дом на озере Комо, — я прижимала к губам его руку, касаясь ими костяшек пальцев – огрубевших, но все еще прекрасных. — Мы могли бы поехать туда… я могла бы показать тебе Италию. Мы бы взяли машину и исследовали бы ее. Одни. Он смотрел на меня так, что я смущалась. Питер не любил говорить о своих планах, и было в этом что-то ранящее. Я снова вспомнила о словах Майлза, о том, что Паркеру уже когда-то было больно. Я не могла сказать уверенно, что со мной такого не будет, потому что не хотела больше врать – ни ему, ни себе, ни кому бы то ни было еще. Опавший на щеки глиттер отражал от себя золотистый свет комнатных ламп, и все перед глазами мерцало, как внутри снежного шара. — Расскажи еще, — он сгреб меня в охапку, и мой рот оказался у самого его уха. Я улыбнулась. — Мне нравится тебя слушать. — Я надеюсь, что ты все это увидишь. — Ты даже не представляешь, какой я провинциал, — Питер засмеялся, и я тоже. — Мне будет очень трудно покинуть Нью-Йорк. Мне не хотелось думать о том, что все то, о чем я мечтала, о чем говорила, было, скорее всего, просто-напросто прекрасной фантазией. Покинуть Нью-Йорк и правда было трудно – я чувствовала, как приросла к нему, как меня поглотили кирпичные стены, привязали к себе эти каменные джунгли, опутывая руки и ноги проводами. Но все это было сейчас так далеко, когда я была здесь, в своей спальне, с ним, отгороженная от всякой жестокости, утопающая в мучительной нежности. Я видела нас на Сицилии, среди кипарисов и апельсиновых рощ. Видела в Риме, на улицах и в музеях. В Неаполе, Ватикане, Ливорно – везде, но почему-то только не здесь. В Нью-Йорке было душно и страшно, даже с Питером, даже в его объятиях. — Знаешь, я давно уже хотела рассказать тебе об этом… — я лежала на животе, скрестив ноги. — Я хочу вернуться в балет. Хочу поступить в театр, как профессиональная танцовщица. — Это очень здорово! — Питер сжал мою руку. — Я правда рад за тебя. Если честно, то сначала я влюбился в твой танец и только потом – в тебя. У меня защемило сердце от этого признания, и я вывалила Питеру все: что хочу начать зарабатывать сама, что хочу, чтобы оценили меня, а не семейные деньги. Это был поток мыслей, иногда мало вязавшихся друг с другом, порой даже противоречивших, но я все не могла остановиться, говорила и говорила, мало думая о том, что все мои мечтания были связаны только с тем, чтобы быть ближе к Питеру, к его кругу, потому что его приблизить к себе без того, чтобы не обидеть и не отпугнуть, я не могла. Меня мало заботило, что эти мысли эти были в какой-то степени пошлыми и имели отпечаток характера Марии Антуанетты – я не имела ввиду ничего оскорбительного, я просто искала себя и все те пути, на которых могла бы быть счастлива. — Извини, но мне трудно представить, как ты сама ходишь за покупками! — Питер смеялся, глядя на меня, разодетую в халат с перьями на рукавах, размышлявшую о той жизни, которую бы хотела прожить. — Прямо вижу, как ты смотришь срок годности молока, или выбираешь яблоки из акционного ящика. Сначала я замерла, думая над тем, что он сказал, а потом рассмеялась вместе с ним, да так громко, что мне даже пришлось сесть. Глупость! Это была глупость – Питер принимал меня такой, какая я уже была, и не желал переделывать, а я все норовила перестроиться, как будто уже не была достойна его любить. Но, целуя его, я понимала – я могла и должна была его любить, потому что и он меня любил, несмотря на разницу в видении мира, несмотря на мою заносчивость, несмотря на то, что Питер был гораздо более приземленным, чем я. — Мы похожи гораздо больше, чем ты думаешь, — ответил он, когда я изложила свои мысли вслух. — И не только тем, что мы оба – фактические сироты. Но мне кажется, что важно не то, насколько мы похожи, а то, насколько мы разные. Мы отлично дополняем друг друга, тебе так не кажется? — Какой же ты все-таки умный! — я рассмеялась, заваливаясь на него и обнимая. — Все мозги совершенно точно сконцентрировались у тебя. Я снова вспомнила наш поход в музей и поняла, что я больше не была «злодеем» в нашей любовной истории. Питер, безусловно, был «героем», но и я теперь не отставала, наконец, принимая себе и весь тот груз, что несла с собой все эти годы. Я не была исключительно плохой, и меня можно было любить по-настоящему. Не то чтобы меня не любили до этого, но это было другое. Мне хотелось схватиться за голову и закружиться так сильно, чтобы ноги подкашивались, чтобы все видели, как я была счастлива. Завтракать мы отправились в какую-то забегаловку, коих было целое множество неподалеку, и впервые за много лет я надела джинсы. — О, нет, что я наделал! — Питер, будто бы в ужасе, схватился за голову. — Я испортил тебя! Он продолжал смеяться даже тогда, когда я пихнула его локтем, впрочем, тоже хохоча. Мне хотелось шататься по городу без дела, а у Питера как раз кстати был с собой фотоаппарат, но нашим планам не суждено было сбыться – раздался телефонный звонок, и все рассыпалось, как карточный домик. —Тереза, — голос Лаки был хриплый, как будто он с огромным трудом преодолевал себя для того, чтобы сказать хоть что-то. — Где ты? За тобой сейчас приедут. — Что случилось? — улыбка все еще оставалась на моем лице, но только лишь потому, что из-за всепоглощающего счастья я просто не могла осознать того, что происходило. — С твоим отцом случился удар. Ты еще можешь успеть попрощаться. Я только и успела назвать адрес, прежде чем смартфон выпал из рук и разлетелся вдребезги. Голова закружилась, и я схватилась за руку Питера, стараясь удержаться на ногах. Боль, которую я испытала в этот момент, была почти физической, и я могла бы ее сравнить с падением с огромной высоты: тот же свист в ушах, то же ощущение неумолимо приближавшихся страданий. Мои розовые сады разрушались на глазах, и я все яснее понимала, что той жизни, о которой я мечтала еще утром, никогда не будет. Даже если бы очень хотела, я не смогла бы вспомнить, как добралась до больницы. Похожие ощущения испытываешь, когда напиваешься мертвецки пьян, а утром пытаешься понять, как оказался дома. Отец лежал на койке, окруженный проводами и докторами, как мертвый. Я наблюдала за ним из-за стекла, глотая слезы, умоляя его выжить, остаться со мной. Мне так хотелось прижаться к нему, сказать, как я его любила, как он был мне нужен, и как страшно было оставаться одной. Но он умирал, а я была вынуждена смотреть на это. Мой отец умер очень быстро и даже, наверное, ничего не понял. — Он уже долгое время болел, Тереза, — мы с Лаки сидели в коридоре, я сжимала в руках бумажный стаканчик с отвратительным кофе. — Он так и не смог до конца восстановиться после покушения… Значит, он умирал медленно. Лаки говорил что-то еще, но кровь в голове шумела так громко, что я ничего не слышала. Все, о чем я могла думать, так это о том, что теперь я была не только сирота, но и наследница огромного состояния, за которое легко могли перегрызть глотку. Я не была такой сильной и опытной, как отец, и понятия не имела, как удержать своих капо в узде. Учитывая, что я вообще хотела отойти от дел, мысли о возвращении ощущались примерно как гранитная плита на груди. — Тереза? — Лаки развернул меня лицом к себе, заглядывая в глаза. — У тебя кровь. Я коснулась кончиками пальцев лица и только тогда почувствовала горячую кровь. Несколько капель упали прямо в кофе, и я выругалась: — Черт! Лаки подал мне платок, и я зажала нос. Болела голова, тело не слушалось – мне тоже хотелось умереть. Лечь с ним рядом, заснуть и не проснуться. Это было бы легче всего: если тебя нет, то никто не заставит решать проблемы. И все же внутри меня закипала какая-то нечеловеческая злоба. Всю свою жизнь я прожила в соответствии с собственной волей, так, как хотела, но сейчас произошло нечто совершенно ужасное – меня лишили отца. Он умер не своей смертью – его буквально убили, заставили медленно угасать. Мне было понятно, почему он ничего не говорил, но я жалела, что провела с ним времени меньше, чем могла бы. Наверное, он хотел, чтобы я запомнила его не умирающим стариком, а таким, каким он был всегда – сильным, властным, жадным до жизни. — Лаки, — я отняла руку от своего лица, не заботясь о том, остановилась ли кровь. — Я хочу, чтобы они заплатили. Хочу, чтобы они страдали, страшно. Все, кто причастен, должны умереть. — Ты понимаешь, на что идешь? — он смотрел серьезно, но не отговаривал. — Ты принимаешь в наследство огромные ресурсы, огромную власть. И ты готова употребить все это на насилие? — Да. — Тогда я буду с тобой. Мне хотелось чужих смертей, разрушений, траурного дыма. Казалось, вместе с отцом умерла часть меня самой, оставив нечто настолько монструозное, что становилось страшно. В момент принятия страшного решения я не думала ни о Питере, ни о том, что говорила и обещала ему. Все это умерло, и я сжала несчастный стаканчик, обжигая пальцы. Никакого будущего, кроме всепоглощающего насилия, я не видела и не хотела. Король мертв. Да здравствует королева.