Жаркие ночи, холодные дни

We fight every night for something Каждую ночь мы сражаемся за что-то, When the sun sets we're both the same Когда солнце садится, мы совершенно одинаковы: Half in the shadows Наполовину скрыты в тени, Half burned in flames Наполовину опалены пламенем. We can't look back for nothin' Нам не к чему возвращаться, Take what you need say your goodbyes Забирай, что хочешь, и прощайся. I gave you everything. Я отдал тебе все. This darkness is the light. Эта тьма и есть свет. Tamer - Beautiful Crime

Смерть отца погрузила меня в пучину непроглядного мрака, и я чувствовала себя так, словно меня оглушили: информация извне просачивалась в мозг неохотно, мне было трудно ее переварить, но кое-что я все-таки понимала. Например, то, что в Нью-Йорке было сразу несколько людей, которым смерть дона Герра была выгодна. Это понимала не только я, но и Лаки. — Ты же шутишь, верно? — мы сидели в бывшем кабинете моего отца, в апартаментах, в которых еще два дня назад я праздновала свой день рождения. — Нет, — я покачала головой и отпила горького кофе. — Я хочу, чтобы они все были мертвы. Лаки некоторое время молчал, очевидно, пытаясь понять, что происходило в моей голове. Но я сидела спокойно, не двигаясь и, наверное, обжигающий внутренний пламень выдавали только глаза. — Тереза, я понимаю, что ты горюешь, — он подался вперед, складывая руки вместе. — Но ты даже не представляешь, чем обернется для нас… для Нью-Йорка эта массовая зачистка города от других боссов. — Ты полагаешь, будто я не думала об этом, — на моих губах мелькнула улыбка, наверняка больше похожая на нервный тик. — Но я думала. Много. И я все еще хочу, чтобы эти сукины дети сдохли. Это они его замучили, я знаю. — Послушай, — Лаки не оставлял попыток переубедить меня, но это только укрепляло меня в уже принятом решении. — Твой отец не хотел бы этого. Он оставил тебе бизнес и, хоть я и знаю, что ты хотела выйти из него, но ты все еще можешь получать крупный доход и жить так, как хотела. — Я не хочу жить и радоваться, зная, что мой отец не отмщен, — я сжала руки и ударила кулаками по креслу. — Дело даже не в чести. Я просто хочу, чтобы они страдали. Лаки откинулся в своем кресле, очевидно, обдумывая мои слова. У меня создавалось ощущение, будто он был неприятно удивлен – что ж, ему стоило начать привыкать. Мое царство началось со смерти, и благополучно протекать априори не может. — Хорошо, — наконец, он кивнул. — Мы знаем их поименно. И, несмотря на то, что твой отец не собирался мстить, я последую за тобой, куда скажешь. — Спасибо, — я поднялась и подошла к окну. Нервное напряжение не покидало меня уже три дня, и мысли о том, чтобы сорваться, чтобы снова вернуться к смертельно опасным, но одновременно спасительным дорожкам становилась все громче. Вот оно, забвение, близко, как никогда – только руку протяни. — Спасибо. Я повторила это и в каком-то совершенно беспомощном жесте коснулась губами его темных волос. Мой самый верный союзник, а при ошибке – опаснейший враг. — Остальные могут не понять. Лаки говорил про капо, и я вздохнула. — Я думала об этом, — вранье. Я вообще мало о чем думала в последнее время, кроме как о смерти, и о том, как мне на самом деле хотелось погрузить этот город в пучину насилия. Разрушенная изнутри, я жаждала разрушений и внешних. — Но здесь я надеюсь на тебя. Как и во всем остальном. — Сколько у меня времени? — До моего возвращения из Сицилии, — я вновь достала сигарету, хотя в последний раз курила всего час назад. Наверное, мне казалось, что они все еще были лучше, чем кокаин. — Ты шутишь? — по голосу я поняла, что Лаки почти что злился. — Это же меньше недели. — Я бы хотела сделать все быстро. — Это будет грязная работа. — Знаю, — я затянулась и не спеша выдохнула серый дым. Гораздо проще было концентрироваться на носках туфель, чем на лице Лаки. — Ты совсем ничего не боишься, — он говорил как будто с ужасом. Наконец, я подняла взгляд. — Ты прав. Все изменилось. А еще – все умерло. Мое горе было похоже на огромную черную дыру, и сколько бы скорби я не испытывала – все было мало. Настало время признаться себе в том, что я была проклята, что вся моя семья страдала от своего рода сглаза. Моя мать погибла в пожаре, устроенном врагами отца. Сам же он медленно угас от ран. Я не знала, удастся ли мне оборвать эту порочную цепь, но, как пожарные устраивали поперечное возгорание, чтобы остановить стену огня, так и я хотела смертью победить смерть, боль утолить другой болью. Я игнорировала сообщения и звонки друзей с изъявлениями скорби и сочувствия, совсем не покидала апартаментов, не встречалась с бывшими партнерами отца, грозясь навлечь на себя их недовольство. Мне было все равно - я пестовала свое горе в одиночестве, упиваясь им, как вином. Единственными людьми, кроме Лаки, с которыми я говорила за следующие три дня, были семейный адвокат Макдауэл и Питер. С консильери разговор был длительным и обстоятельным, но я почему-то совсем не помнила деталей. Все свелось к следующему: — Ваш отец оставил вам внушительный набор активов, — он показывал мне бумаги, и я делала вид, что правда ими интересовалась. — Это мощные инструменты. — Точнее, оружие. — Все зависит от того, каковы ваши цели, — взгляд консильери был цепким, колким. Этот человек был гораздо старше и опытнее меня, и мне бы стоило держать его близко, как врага, но я не находила в себе сил для этого. Впрочем, на некоторую лесть я способна все еще была. — Вы же не оставите меня, мистер Макдауэл? — я смотрела на него прямо, как на равного. — Опять же – все зависит от ваших целей, — адвокат холодно улыбнулся. — К тому же, я стал стар… на былые подвиги моих сил может и не хватить. Это было предостережение от глупостей, которым я не собиралась пользоваться. А еще предупреждение, что в случае ошибки он мог оставить меня. Как просто и глупо. Мы же все были в одной лодке, в одной упряжке - куда я, туда и все. И все же: окруженная людьми, в своих переживаниях я была одинока. Уверенность в том, что никто не понимал моих страданий, что эта горечь была совершенно особенной, крепчала с каждым днем, но ровно до тех пор, пока мне не позвонил Питер. — Привет, — его голос казался обеспокоенным, но я сама была абсолютно безмятежной. До самолета оставалось два часа, и я собирала вещи. — Как ты? — Привет, — я остановилась посреди комнаты, опустив руку, сжимавшую платье. — Я очень рада, что ты позвонил. Мне не хотелось отвечать на его вопрос, потому что не было никакого желания врать. Кому угодно, но только не ему, а Питер обязательно распознает неправду. — Мы можем встретиться? — К сожалению, нет, — я закусила губу. — Я улетаю через два часа. Мне нужно собрать вещи. Отказывать ему было неприятно, но я не желала ничьего общества. В тишине и одиночестве было спокойнее, или, может быть, мне так только казалось. Когда рану не трогаешь, то как будто и болит меньше. — Ты улетаешь? — распознать беспокойство в его голосе было легко, но я все еще не находила в себе сил с ним увидеться. — Куда? — Мне нужно похоронить отца, — я вздохнула и опустилась на краешек кровати. — И мать. Я перевезу их в семейный склеп на Сицилии. — Вот как? — я услышала, как он вздохнул на том конце. — Послушай, может, я все-таки приду? Я здесь недалеко, и… — Питер, мне жаль, но я не могу сейчас никого видеть, — я сглотнула, чтобы снова не сорваться на рыдания. — Даже тебя. Прости меня. — Не извиняйся, — мне казалось, что я видела, как Питер покачал головой. — Тебе больно. — Да. — Пожалуйста, только не делай глупостей. — О чем ты? — я хотела думать, что правда не понимала. — Когда человеку больно, или он сожалеет, то он способен на большие глупости. Прошу тебя, не делай их. Не умножай страданий. Это был первый раз, когда я подумала, что Питер знал больше, чем мне казалось до этого. Я никогда даже не допускала мысли о том, что он мог мне врать, но иногда доходило до того, что в его глазах я как будто видела двойное дно. В конце концов, анализируя развитие наших отношений, я поняла, что знала о Питере Паркере очень мало. Это не мешало мне любить его, но меня каждый раз удивляло, как он умудрялся находить нужные слова, когда я говорила ему полуправду. Или вообще ничего не говорила, предпочитая аллюзии на внутренние муки. В Питере было что-то еще кроме милосердия, но что именно – я не знала. Полет до Сицилии, как и события предшествующих ему дней, прошли для меня будто в тумане. На меня накатывало странное, словно пелена, забытье. Это состояние можно было бы сравнить с камерой, которая снимала, но не записывала. Так и я: жила, но не помнила. Если ела, то на автомате и без удовольствия, если спала, то просыпалась разбитой. Жить не хотелось, но и умереть – тоже. — Ты бы хоть спросила сначала мое мнение о том, что жена твоего отца будет покоиться в нашем семейном склепе. Бабушка было недовольна тем, что я привезла еще и тело матери. Мне ничего не хотелось на это отвечать – я нуждалась в поддержке, а не в упреках, и желала оставить семейные распри позади. Какая теперь разница, кто кого любил или ненавидел? Мать была мертва, отец - тоже. — Он всегда хотел быть похороненным с ней, — мы неслись вдоль морского побережья, но ни пряный воздух, ни душистый ветер не могли пробудить моих чувств. — Я могла бы похоронить их в Америке, но все же чту традиции. — Еще чего не хватало, — только сейчас я заметила, что бабушка утирала глаза. — В Америке… Проклятая земля. Я обняла ее и, уткнувшись мне в плечо, она заплакала. Тихо, чтобы не услышал водитель, но, гладя ее по спине, я чувствовала, как сотрясалось сухое старческое тело. Она всегда носила черное, но по платку, покрывавшему голову, было понятно, что сегодня это был траур. — Еще один сын, — наконец, она выпрямилась. — Мое бедное сердце уже не выдерживает… Прошу тебя, Тереза, останься со мной. Она бы хотела добавить «навсегда», но сама знала, что это было невозможно. Мое обуглившееся сердце сжалось от горя и тоски. — Я бы осталась, но ты знаешь, что я не могу. Отец хотел, чтобы я продолжила его дело. — Чтобы и тебя они съели, да? — бабушка посуровела, но мы проехали мимо церкви – она тут же перекрестилась и быстро-быстро прочитала молитву. — Впрочем, делай как знаешь. Меня не послушаешь все равно. — Это крест нашей семьи. — Крест, — она кивнула. — Который всегда можно сбросить. — Да можно ли? — Конечно. — Ты несешь его до сих пор. — Все изменилось со смертью твоего деда. — Правда? — я улыбнулась уголком губ. — Тогда где же твой помощник? Бабушка на это ничего не ответила, но я уже знала, что Энцо, вероятно, поплатился за свою жадность. Или неверность - какая теперь разница? Теперь он кормил акул где-нибудь в Средиземном море. Энцо мне не нравился, и смерть его ничего во мне не всколыхнула, но в очередной раз напомнила о том, что не все было так просто в бабушкином царстве винограда, олив и сицилийских апельсинов. Вилла выглядела так же, как я ее запомнила. После непродолжительного дождя приятно пахло влажной штукатуркой и прибитой к мрамору пыли. Вазоны стояли пустые, и в общем создавалось ощущение, будто кто-то раздел дом и прилегавшую к нему территорию. Одиноко. Страшно. День похорон я почти не помнила, потому что на протяжении всего времени была пьяная. Нервы сдали в самый ответственный момент, и даже в церкви я то и дело прикладывалась к фляжке. Мой дорогой отец, нерушимая скала, вот-вот навсегда упокоится, застынет холодной куклой. Наверное, мне было бы легче, если бы была боль, но ее не было. Сожаление утолить было труднее, чем страдание. Священник читал заупокойную, а я сидела и смотрела в одну точку. Огромная фигура распятого Христа взирала на многочисленных родственников и соратников, а я ни о чем другом не могла думать, кроме как о том, что мой отец умер, чтобы жила я, как Спаситель. Один за всех. Богохульство, страшное богохульство, но мысли в моей голове в этот момент были далеки от того, чтобы сожалеть еще и об этом. Конечно, он не был святым, как и никто здесь. Но он был убит незаслуженно, не теми, кому причинил больше всего страданий. Он был неудобен – в этом была вся его вина. Конечно, дон поступал и с другими так, как поступили с ним, говоря, что то был просто бизнес, но мне было все равно. В этот раз страдала я, а мысль о том, что кто-то сейчас, возможно, выпивал за его смерть и радовался падению колосса, душила во мне все зачатки милосердия и смирения. Нет, никому никакой пощады не будет. Я воздавала своеобразную молитву во время траурного шествия, еле переставляя ноги под звуки традиционного оркестра. Бабушка шла чуть поодаль, оставив меня с моим горем наедине. Кто-то подходил, сожалел, жал мне руки, и я даже что-то отвечала, но все это было как будто не со мной. Мысли мои были лишь с господом, и просила я не о христианском смирении. Мольбы мои были обращены на страдания палачей, на раздор, на хаос. Я бормотала что-то под нос, еле шевеля губами и перебирая бусы на груди, словно четки. Хотелось крови, пороха, воя побежденных. Казалось, будто отец сам просил об этом из могилы, и, запирая склеп до следующей смерти, я знала, что не буду милосердной. Аминь.

***

Мысли о мести были со мной не только во время похоронного шествия, но и при очередной вылазке на соседнюю заброшенную виллу. Меня удивляло, почему никто не желал ее покупать – она все еще была в прекрасном состоянии, несмотря на то, что фанаты погибшей поп-звезды сложили у фонтана с глиняной Афродитой в центре своеобразный алтарь. Идолопоклонничество меня не пугало, а потому я приобрела ее. — Не понимаю, зачем она тебе, — бабушка стала совсем сварливой после похорон. — Там нечисто. — Я отремонтирую. — Да не в том смысле, — она вздохнула, откладывая в сторону душистую апельсиновую кожуру. — Там дурно, понимаешь? Нехорошее место, полное горя. Я лишь пожала плечами. Мне отчего-то там нравилось, и я не жалела о потраченных деньгах. Понимание того, что никто из окружавших меня людей не воспринимал всерьез ни одно из моих действий, вызывало легкую улыбку. На самом деле я думала наперед, и покупка старой, полуразрушенной виллы была одним из шагов. Следующим шагом было возвращение в Нью-Йорк. Я намеренно отгораживалась от любых новостей, хоть и знала, что Лаки в лепешку расшибется, но слово свое сдержит. Так оно и было: газета, которую мне подали к завтраку, вышла с заголовком следующего содержания: «Одновременно убиты четверо криминальных авторитетов. Кто главный подозреваемый?» Статью я пролистала с удовлетворением. Аппетит у меня в это утро был прекрасный, и уже много дней я не чувствовала себя так хорошо. Это было сладкое чувство победы, которое отчего-то длилось недолго. Торжество силы опьянило, казалось, лишь на мгновение, а дальше – лишь непроглядная тьма. Враги мертвы, но и отец – тоже. Покоится на Сицилии, рядом со своими родственниками, а я все еще была одна. На завтрак явился Лаки. — Нам придется залечь на дно, — он выглядел совершенно иначе, чем неделю назад. Я никогда не была на охоте, но отчего-то была уверена, что взгляд у затравленного волка был именно такой, как у моего подручного. — Не покидай апартаменты, пока все не стихнет. Прислугу я уже распустил – оставил только повара, которому доверяю. — Я благодарна тебе, — я обняла его, прижавшись щекой к шерсти пиджака. — Они мучились? — Нет, но они знали, кто занес руку, — Лаки мягко отстранился и, открыв дверцу мини-бара, плеснул себе виски. — Это было сложно, Тереза. Выкосить сразу всех предателей… Я не знаю, как решился на это. Он одним махом опустошил стакан, и я на мгновение задумалась о том, на что могла толкать людей. Убийства… Ненужные люди не просто переставали существовать – они по-настоящему умирали. Но этот страх настиг меня всего на секунду, я убедила себя, что много думать об этом вредно. — Только не говори, что сделал это своими собственными руками. — Конечно, нет, — Лаки усмехнулся, и сел за стол так развязно, как никогда себя не вел. Обычно Провенцано был верхом собранности, образцом манер, но, похоже, все происходящее его и правда подкосило. — Но, понимаешь, кроты в нашей организации – это же не просто сорная трава. Нельзя оторвать и выбросить. Понятное дело, что все они были виновны, за что и поплатились. Но насилие порождает насилие, и нам придется переждать этот шторм. — Но ты смог добраться и до глав других семей. Это невероятная работа, просто блестящая, — я тоже налила себе виски, несмотря на ранний час. — Пешки – это уже просто мусор. Их место быстро займут другие. — Ты рассуждаешь узко, — Лаки покачал головой. — Их семьи будут мстить. Тебе и мне. К тому же, мы посеяли нешуточную панику в городе. Как бы нас не унесло этой волной… — О, не волнуйся, — я улыбнулась и отпила. Приятная горечь разносила по телу односолодовое тепло, и я закинула ногу на ногу. — Скоро я сконцентрирую в своих руках такую власть, что никто и пикнуть не сможет без моего на то разрешения. — Что ты имеешь ввиду? — Лаки насторожился и подался слегка вперед. — Увидишь, — я продолжала улыбаться. — И очень скоро. — И все же я прошу тебя соблюдать осторожность, — он покачал головой. — Ты сидишь здесь и понятия не имеешь, что происходит. Я со своими парнями скоро уйду «на матрасы», как наши деды. Недалеко и до уличной стрельбы. Мы развязали войну. Я лишь отмахнулась и встала. — Такие мелочи жизни не слишком меня волнуют, — хотелось добавить, что меня не волновала и экономическая сторона нашего «дела», о которой так пекся отец, но решила, что это было слишком. Жажда насилия должна была быть удовлетворена. Любой ценой. — Это пройдет, а власть останется. И удовлетворение от победы – тоже. — Знаешь, ты начинаешь меня пугать. Ты совсем не похожа на своего отца, потому что горишь холодным пламенем. — А оно, как известно, обжигает сильнее, — я усмехнулась, и Лаки тоже. Внезапно в столовую вошел охранник, и Лаки весь подобрался, ожидая худшего. — Что-то случилось? — Провенцано даже встал. — К мисс Герра посетитель. — Гони в шею, — не дожидаясь моего ответа, Лаки махнул рукой. — Он настойчив, — охранник посмотрел на меня. — Говорит, что ему непременно нужно видеть ее. — Как зовут? — Питер Паркер. — Конечно, пусть заходит. — Ты уверена? — Лаки взял меня за локоть, заглядывая в глаза. — Конечно, — я даже удивленно подняла брови. — Это же Питер. — Тебе нельзя сейчас никого видеть, — Лаки настаивал. — Не потому, что я ревную, а потому, что любой контакт сейчас – прямая угроза. — Только не он, — я мягко улыбнулась. — Ты можешь пока идти. И спасибо тебе за все. Мы еще обязательно поговорим на эту тему, мне есть, что тебе сказать. И рассказать. Лаки, конечно же, был недоволен, но ничего говорить не стал. Но я чувствовала его озлобление через жесты: через сжатую челюсть, напряженные кулаки. Он тряхнул головой и вышел, и я в очередной раз поразилась своей власти над этим исполином. Нельзя было вот так помыкать им. При ошибке - опаснейший враг... Питер тоже изменился, я поняла это сразу, как он зашел в столовую. Правда, сначала не хотела принимать и как ни в чем не бывало кинулась ему на шею. — Привет, — он отвернулся, когда я попыталась его поцеловать. — Прости, что в прошлый раз так получилось. Но я была не в себе, я… Питер никогда не смотрел на меня так. В его взгляде была и растерянность, и возмущение, и страх перед чем-то. Я даже отшатнулась, не понимая, в чем было дело. Ни о какой нежности, которой он меня наградил в прошлый раз, не шло и речи. — Тереза, — он опустил взгляд, перемещая его по плитке. Вот все в Питере, кажется, было то же, что и неделю назад, и все же не совсем. — Скажи, ты причастна к тем смертям? — О чем ты? — спросила я с таким видом, как будто только что не обсуждала то же самое с Лаки. — Не делай вид, что не понимаешь, — впервые я видела, как Питер злился. Он сделал широкий и резкий шаг ко мне, но я отшатнулась, чувствуя волну скрытой опасности. — Да что с тобой? — мне стало горько, и я говорила с неприкрытой мольбой. — Послушай, я прекрасно все это время знал, чем занимался твой отец. Думаю, и ты это понимала, — похоже, Питер понял, что резкостью от меня ничего не добьешься, и почти что ласково взял меня за руки. Я не сопротивлялась. — Но неужели же и ты… такая же? — Да какая же? — я продолжала гнуть свою невинную линию. — На этой неделе были убиты главы сразу нескольких кланов, политики, чиновники, — в его голосе была сталь, а я могла думать лишь о том, что прежде он никогда не говорил со мной таким тоном. — Ты причастна к этому? — Как ты можешь спрашивать меня о таком? — впервые я нахмурилась и, отняв руки, отвернулась. — Ты в своем уме? Лгунья. Притворщица. Врала ему и даже не краснела, но сердце было не обмануть – оно забилось, как подстреленное, и если бы Питер знал об этом, то все бы, конечно же, понял. — Не отворачивайся, — он взял меня за руку и развернул обратно к себе. — И не уходи от ответа! — Мне нужна твоя поддержка, а не обвинения! — я сорвалась на крик, тяжело дыша. — Я потеряла отца! Теперь я сирота, у меня никого нет! А ты приходишь, и вываливаешь на меня эти обвинения, как будто я убийца, как будто я прокаженная, проклятая… Несколько секунд мы молча смотрели, как будто собирались броситься друг на друга, но я опустила взгляд первая. Злиться на Питера не хотелось, но меня глубоко ранили его слова, в особенности потому, что были правдивыми. До этого момента убийства отмщения были для меня лишь заголовком, текстом на первой странице, но сейчас вдруг обрели форму. И дело было не столько в упреках и обвинениях Питера, сколько в осознании действительной глубины своей вины. — У дверей твоего дома я встретил Серену, — видимо, Питер понял, что прямого ответа от меня добиться не выйдет – чем больше он спрашивал, тем больше я замыкалась – и перешел к другой теме. От одного только упоминания имени некогда близкой подруги меня всю передернуло, но, как бы я не отворачивалась, все равно знала, как затравленно выглядела. — Ее не пускала твоя охрана. Не подскажешь, почему? — Это не твое дело! — чувствуя, что Питеру удалось загнать меня в угол, я огрызнулась. — Она была твоей подругой, три дня назад вы выпивали вместе! Но ты все же убила ее отца! — Почему тебя так волнует ее судьба? — я чувствовала, что еще чуть-чуть и просто не выдержу. Меня трясло, и хотелось вытянуть себе все жилы, лишь бы перестать мучиться. — Вы виделись всего раз! Как ты можешь ей верить? — Ты даже не отрицаешь, более того, обвиняешь Серену во лжи, — Питер побледнел и как-то совсем уж нервно усмехнулся – по его лицу словно пробежала гримаса боли. — Послушай, я не знаю, что она тебе наговорила, — он собирался уходить, но я уцепилась за его рукав, умоляя остаться. — Но на мне нет ничьей крови! Посмотри же на меня! Ты так легко веришь в то, что я могла убить… Хотя должен быть на моей стороне! Я не могла его остановить и начала кричать от отчаяния, переходя на ответные обвинения. — Раз ты знал и был со мной, значит, был согласен! — я кричала ему в спину, стараясь задеть словами побольнее. — Ты хуже, чем они все! Трус! Предатель! Как же я вас всех ненавижу… Уж не знаю, про кого «всех» я говорила, но я чувствовала себя так, словно оказалась в тесном кольце врагов, и оно все сужалось и сужалось. Как лиса, попавшая в капкан, я была готова отгрызть себе лапу, и била Питера в грудь, когда он попытался вернуться. — Я надеялся, что смогу спасти тебя, — в Питере проснулась невероятная физическая сила, и он прижал мои руки к телу, чтобы я перестала биться и царапаться. — И ты не представляешь, как мне жаль, что ничего не вышло. — Ты трус, Питер Паркер, — голос сел от крика, и я хрипела, глотая слезы. — Ты – трус. Отказываешься от меня так легко… Он смотрел на меня таким взглядом, который я никак не могла расшифровать, но ни до, ни после я не видела такой вселенской печали. И вдруг я поняла, что с самого начала нашего знакомства мы шли к этому «моменту истины», к раскрытию масок, но неужели же то, что под ней, было так уродливо? Лицо его посерело, всякое выражение эмоций с него исчезло. В этот момент я поняла, что для нас с ним настал закономерный конец. — Если ты думаешь, что мне легко, то ты ошибаешься, — я вся напряглась, как перед ударом. — Больше всего на свете я бы хотел, чтобы этого разговора не состоялось. Но никогда прежде мне не приходилось думать о том, что девушка, которую я люблю, способна переступить через свою подругу и покончить разом со множеством жизней. — Ты ничего обо мне не знаешь, — я замотала головой. — Ты не знаешь, что на самом деле происходит. — А ты знаешь? — наконец, Питер отпустил меня окончательно. — Нам нужно… перестать видеться какое-то время. — Если ты сейчас уйдешь, то мы никогда больше не увидимся, — прохрипела я. — Ты меня слышишь? Питер обернулся лишь раз, а потом я услышала, как хлопнула дверь. Голова гудела, и я еле добрела до барного стула. Воздуха не хватало, и я хрипела, стараясь не задохнуться. Это было похоже на оглушение, на удар об лед, на контузию, и я всерьез испугалась, что со мной случился сердечный приступ. Страшная горечь и сожаление разлились по венам, я шарила рукой в попытке найти бокал с остатками виски. Переступить через Серену, через других людей, через себя, в конце концов, я смогла, но когда дело дошло до Питера, то я оказалась бессильна. Убийства, кровь, насилие. Лаки был прав – я не до конца осознавала свои действия. Как ребенок с заряженной пушкой, я целилась во все, а когда попадала, то радовалась, еще не осознавая, что последней мишенью будет моя собственная голова. И все же я была неправа, когда говорила Питеру, будто была совсем одна. Ровно до этого разговора у меня был еще и он, и я берегла его, спрятав в самый дальний кармашек сердца – место надежное, но одновременно и опасное, потому что там легче всего ранить. Что он и сделал… Наверное, я совсем обезумела, слетела с катушек, сошла с ума, но рука сама поднялась и бросила пустой стакан в стену. Осколки стекла градом осыпались на стеклянный пол, и я заплакала горькими, странными слезами. Хотелось одновременно и пожалеть себя, и распять. Внезапно поток слез остановился, и мне стало как-то тихо. Распять. Один умирает за всех. Простая христианская истина приобрела в моей голове зловещие очертания, и я даже начала смеяться, прижав ладони ко рту. Питер, по своим собственным словам, не смог меня спасти. Да и нужно ли было? Если бы он был здесь, то я бы ему сказала, что на моей совести будет либо еще одна смерть, либо этот порочный круг прервется вовсе. Вечная борьба добра со злом должна прекратиться, и я была намерена победить, убив Человека-Паука и погрузив этот город в хаос. Испепелив саму себя, я жаждала и внешних разрушений тоже. Я поднялась с пола, умылась, легла на кровать и закурила. Мысли в голове были удивительно стройные и холодные, как будто и не было всей этой истерики. Камикадзе я была, не иначе: и сама сдохну, и цели достигну. Но все осложнилось, когда через три дня меня вызвали в качестве свидетеля на суд по делу убийства сенатора Кеннеди.