Defensor

      Я откинулся на кровати, почти с ненавистью выдернул провод из виска и потёр переносицу.       — Мастер, вы в порядке?       Чуть не рычу в ответ:       — Нет, не в порядке! Почему я вместо шести часов проспал восемь? А? Чьей милостью?       — Вы всё равно уже устали. Хотите устать ещё больше? — Каст невозмутим.       — Вот на всё найдёшь оправдание, — вздыхаю, но панель гашу.       Всё же я благодарен и его идее попросить материалы у Мэтра в Образователе, и тому, что дал мне выспаться — я, пожалуй, загнал бы себя до кровавых чертей в глазах. Уже и так в голове салат рубленый, а не информация.       — Мастер, может, вас покормить?       — Может, мысли читать не будешь? И вообще, мы теперь сами себя кормить будем с отцом, похоже.       — Вашего отца я уже кормил, пока вы спали, — пожимает плечами зверь.       — Значит, ты теперь у нас за маму, — усмехаюсь. — Но можно всё-таки с тобой спать буду я?       — Вы сейчас смеётесь или хотите секса?       Каст, пушистый засранец, уже навис сверху и в глаза заглядывает. Вот кому в морфе от секс-генкло ещё и либидо досталось. А у меня оно — как у ножки стула. И так секс вываливается на меня всю неделю из-за каждого угла.Такими темпами у меня наступит дисфункция всего на свете.       Пихаю зверя в грудь, встаю с кровати, потягиваюсь:       — Нет уж, сказал, что покормишь, так корми.       — Возможно, я переоценил свои силы, Мастер, и вам не понравится… — тянет зверь.       — Э, нет, — дёргаю, впрочем, не больно, генкло за маленькое ушко. — Не выйдет.       Касту только и остаётся, что вздохнуть и шевельнуть хвостом. Но он же сам предложил, что теперь отмазываться-то?       Приготовлено всё, конечно, не так вкусно и изысканно, как у мамы, но съедобно. Не сожжено, не сухо, не пересолено. А голодному мне сойдёт и не такое. Рыба, овощи, шарики из теста. Исчезают у меня внутри за считанные минуты.       — Сойдёт, — отставляю я от себя опустевшую тарелку.       — Я научусь, Мастер, — виновато опускает глаза Каст.       Интересно, он знает, как потешно при этом выглядит? И как трудно не смеяться, видя перед собой это создание, раза в полтора тебя шире и мощней на три порядка, опустившее ушки по сторонам и вниз? Эти жутко милые ушки!       — Я думаю, что если мы отомстим тому, кто убил Фил, — перехожу на серьёзную тему, — то мать вернётся. Конечно, это не утешение, но…       — Я не знаток психологии, Мастер, но если ваша сестра выросла в этом доме, то…       — Я понял, — обрываю зверя.       Отставляю стакан. Пора готовиться, Ван и его ученик прибудут меньше, чем через час. А вернётся ли мать — проблемы, в большей степени, отца. И решать их должен он, не я. Я-то теперь даже с голода не вымру.       — Спасибо, что заботишься обо мне, — дотрагиваюсь до плеча зверя, вскочившего вслед за мной.       — Я… Мастер… — Каст выглядит очень растерянным, и я опять слышу, как проскальзывает вуморский дифтонг. — Я генкло! Я должен!       — Ты должен только меня слушаться. А ты — заботишься.       Обнимаю зверя. Тёплый. Сердце бьётся как-то рвано, и дышит часто.       — Благодарю, Мастер, — наконец, цепляется генкло за привычную формулировку.       — Ладно, всё, я пойду в лабораторию, — отстраняюсь.       — Главное, не показывайте волнения, Мастер, — советует мне Каст. — Даже если вы эти руки наоборот собирать начнёте, не показывайте этого.       — Некому будет показывать. Это операция, что проводится на бессознательных пациентах.       — А вы представьте, что рядом кто-то есть. И не сделаете множества ошибок, Мастер.       — Да что ты понимаешь! — немного злюсь.       — Я всегда так делаю, — спокойно отвечает зверь. — Представляю, что на меня всегда смотрит хозяин. Очень помогает.       — Я не генкло, — бросаю уже зло. — Всё, я ушёл. Занимайся пока, чем хочешь.       В лаборатории я, однако, немного успокаиваюсь. Может, зверь не так уж и не прав. Конечно, у меня нет хозяина, которому я подчиняюсь, но если представить в углу комнаты отца, то… может, и будет легче. В любом случае, когда готовлю и проверяю оборудование, по старой, как мир, почти рифмованной, считалке, в моей голове она прокручивается именно голосом отца. Усмехаюсь. А в его голове она, наверное, крутится голосом деда. А у деда крутилась — голосом прадеда. И так через множество лет и поколений, до самого её изобретателя.       Смотрю на свои руки. Во мне — гены, пусть и малая часть, тех, кто первыми, взяв в руки скальпель, ещё в Столпах, вживляли в грудь Носителям — Зёрна. И тех, кто собрали сто двадцать третьего — первого киборга. Тех, кто изобрели и впервые вживили крылья человеку. И все мы, может, и через боль, кровь, сотни и тысячи смертей, — творим. Злой гений, прежде всего, — гений. У меня не может не получиться.       Клиенты — пунктуальные до невозможности. Минута в минуту. Впускаю их, естественно, со стороны Кольца.       Первым в лабораторный шлюз заходит Ван. Он, оказывается, и сам очень высокий, смотрит на меня сверху-вниз, сразу, без приветствий, требует:       — Уберите генкло от дверей.       Вот же. Каст, наверное, опять сторожит меня в доме. Однако, чутьё у Канальщика — феноменальное. Меня же и его охранник предупреждал. Никаких генкло. Аллергия нервная на них, что ли? Но желание его, как клиента, закон.       — Каст, съебался в гостиную, быстро, — кричу, обернувшись.       Не сомневаюсь, что зверь меня услышал. Это подтверждается и тем, что Ван соизволяет войти, на ходу стягивая перчатки. И я наконец-то замечаю его ученика. Они настолько непохожи, что как будто с разных планет.       Ван высокий, с почти белоснежной кожей. Фигура у него в целом — странная. Очень длинные ноги в сочетании с узкими бёдрами и тонкой талией, но в то же время — широкие плечи. Осанка безупречная. Черты лица резкие, уже не кажутся приятными из-за выражения глаз. Волосы — пепельный блонд, уложены в тугие жгуты, унизаны бусинами. Украшения в ушах — строго по старшинству. Одет в безукоризненный светло-серый костюм, на плечи небрежно наброшена лиловая укороченная куртка. А уж сапоги такие, что я ещё и в рекламе не видел. Пусть на нём и нет рабочего комбинезона, сразу понятно, что это — Канальщик, и на руки не смотри.       Его ученик — среднего роста, смуглокожий, худенький. Тёмно-коричневые волосы вьются, забраны в неаккуратный хвост. Лицо миловидное, на вид ему и шестнадцати не дашь. Можно принять за девушку вообще, особенно если рассмотреть, что глаза у него — тёмно-фиолетовые. Одет юноша так небрежно, хоть и опрятно, что кажется, он вообще первое, что на глаза попалось, из шкафа вытащил.       — Я Тива, — улыбается мне.       — Будем знакомы, — киваю. — Проходите. Эльф-сан, вы, я так понимаю, первый?       — Разумеется, — отвечает Ван снисходительно-надменно, и обращается уже к своему ученику: — Ги, оставь ящик, Мастер сам разберётся.       Тот, как будто застеснявшись, опускает глаза и робко ставит на пол коробку, где находятся его приобретённые импланты. Я и отсюда вижу логотип. Та же самая фирма, что и у Вана. Хочется заорать. Все они — керрозависимые. А это значит, что мне придётся вживлять этому, в сущности, ребёнку совсем, пусть я и не намного старше, полную систему. Вены, резервуар. Прогонять, наполнять. То, что казалось пусть и сложной, но недолгой операцией, теперь превратилось в ад на всю ночь. Но я — улыбаюсь. Приветливо. Спокойно.       — Вот, — Ван делает жест механическими пальцами, и мой визион, убранный в специальный ящик у стола, гудит. — Оплата — вперёд. Вашему отцу я также скинул файлы. Но имейте в виду, они разные.       — В смысле? — переспрашиваю я у Канальщика, который уже сел в кресло для клиентов и положил руки на калибровочный столик.       — Для вашего отца — версия с тем, кто стоит непосредственно за убийством. А для вас — полная картина махинаций. Вы поймёте, что к чему. Я немного зашифровал файл, предупреждаю.       Я понял. Не доверяет. Чтобы не кинулся узнавать, кто убийца, до того, как закончу. А я мог бы. Как насквозь меня видит, сволочь белобрысая. Интересно, он всегда таким был, или резко зазнался?       Защёлкиваю штекеры, погружаюсь в работу. Пододвигаю одним из манипуляторов ящик, на который можно сесть, юноше-ученику, забираю и кладу на специальную полку коробку с имплантами. Потом. Сейчас я занят калибровкой рук Вана. Высвечиваю над ними линии метрики, аккуратно ощупываю. Есть смещения, и значительные. Как будто их подвергали чрезмерной нагрузке, или просто кто-то неаккуратно хватался. Но больше напрягает не это, а то, как спокойно Ван ходит с такими повреждениями, которые, без сомнения, вызывают сильнейшую боль. Впрочем, он и когда я, надев фиксационный усилитель, вщёлкиваю выбитые гирошарики в пазы, никак не реагирует. Явно очень высокий болевой порог. Хотя если вспомнить, с кем он сожительствует, без такового не обойтись. Может, их сексуальная жизнь и цветочными лепестками усыпана, но против банальной разницы в габаритах того, что должно входить, и того, куда должно помещаться — не попрёшь, будь ты хоть трижды киборгом.       Закончив с левой рукой, я принимаюсь за правую, ту самую, с лишним пальцем. Но привлекает моё внимание не это.       — Эльф-сан, конечно, не моё дело, но… не хотели ли бы вы переделать кожу вот здесь и вот здесь? — указываю на плохо выполненные швы.       И торжествую. Потому что помню, кто сделал эти руки, согласно пособию из Образователя. Арлай. Конечно, я придираюсь. Конечно, всё добротно. Но — не безупречно.       — А вы можете? — едва не смеётся Ван.       — Могу, — уверенно заявляю я.       — Хорошо, — Канальщик склоняет голову, внимательно прожигая меня зеленью глаз, — если мне понравится ваша работа завтра, договоримся.       Вот теперь я точно не могу лажануть. Особенно в швах. Не держался же за зубами мой болтливый язык! Захотелось славы, блядь! Конечно, если я облажаюсь, вряд ли Ван позволит себе что-то большее, чем презрительную усмешку. Но сдаётся мне, что её я тогда до смерти не забуду. Кажется, единственное, что у меня получается всё лучше и лучше — наживать проблемы.       Закончив калибровку, и на всякий случай сосканировав дополнительно за собой правильность, спрашиваю у Вана:       — Вы сами заберёте завтра ученика?       — Я пришлю за ним.       Вот. А чего я ещё мог ожидать? Теперь в списке тех людей, кого я не выношу на всех уровнях сознания и подсознания, он сразу за Арлаем место займёт. Даже не попрощался и не поблагодарил. Просто оглядел внимательно руку там, где я указал на неточности, встал и ушёл.       И без него стало как-то даже дышать легче — цветами, оказывается, пахла не вода в клубе. Духи у него такие. Кажется, из тех, в которые добавляют феромоны. Мысленно усмехаюсь. Что, стареешь, уже нечем особо привлекать любовника?       — Мне раздеваться? — подаёт голос юноша из угла.       — Да, пожалуй, — улыбаюсь ему, уже искренне, — вот здесь, перед стерильным боксом.       — А у вас нет, ну, ширмы, да? — мнётся.       — Простите, но нет. Я же всё равно буду вас оперировать. Могу отвернуться.       — Спасибо, — лепечет.       Вот странный. Кожа-то у него уже искусственная, значит, не первая операция, где нужно полностью раздеваться, и — поди ж ты. Стесняется. Это и заметно. Щурится от яркого света в операционной, явно борется с желанием прикрыться.       — Садитесь сюда, — указываю я на стол, пока ещё не разложенный и опущенный вниз. — Всё сначала нужно промерить.       Послушно садится, внимательно разглядывая своими чудными фиолетовыми глазищами оборудование. Благо, видно ему из-за того, что свет бьёт в лицо, должно быть немногое. А самые жутко выглядящие аппараты — рассекатель и манипуляторный извлекатель — накрыты чехлами.       Кажется, что ничего хуже того, что мне придётся вшивать этому тощему парнишке сложнейшие керрозависимые импланты всю ближайшую ночь, быть не может. Но нет, может. Потому что резервуар, что я извлекаю из коробки и осматриваю сквозь прозрачную упаковку — спиральный. Подпозвоночниковый. Это значит, что мне придётся ещё и пару рёбер сломать клиенту, иначе такой просто невозможно будет установить. Надо мной просто издеваются. Издевается.       — Скажите, — обращаюсь я к юноше, назвавшему себя Тивой — уже кличкой киборга(1), — вы сами выбирали резервуар?       — Нет, — бесхитростно отвечает паренёк, — мне всё Ро… то есть, Эльф-сэнсей посоветовал. Сказал, такой будет очень красиво смотреться!       — Он прав, — киваю головой, сдерживая спазм в груди, — очень красиво.       Зеро-Ван. Упырь. Тварь. Ты что, сука, весь мир ненавидишь? Если надо мной издеваешься, ладно ещё. Но над своим учеником-то за что? Что он тебе, блядь, сделал? Посмотрел косо? Завтрак перегрел? Зубами хуй зацепил, пока отсасывал? Что? Есть такое чувство, когда хочется разозлиться ещё сильнее, да некуда. Зла не хватает. И ты у меня, Ван, мразь, будешь теперь не на втором месте в списке. На первом, ублюдок. На первом.       Промеры окончены, и я, к своему глубокому разочарованию, убеждаюсь, что всё верно. Эти новые руки подходят мальчишке. Дорогущая модель, что даже «расти» умеет. Не вызывает аллергии и отторжения. Комплект керровых сосудов и резервуар, каким бы он ни был, тоже подходят. Ни малейшей зацепки. Ни малейшего шанса отказаться. Конечно, я могу напрямую отговорить Тиву от именно этой модификации. Только это будет означать, что я сдался. Не докажешь же никому, особенно, Зеро-Вану, что я не сдался, а просто пожалел паренька. Это — проигрыш. Потому что кибернетикам не должно быть жалко клиентов. Ни-ког-да.       — А будет больно? — наивно осведомляется Тива.       Сжимаю зубы. Выдыхаю. Улыбаюсь:       — Нет, не будет. У нас всё самое современное, а пока руки будут заживать, вы пропьёте курс препаратов, я назначу.       — Ух ты, да? — паренёк рассматривает свои, ещё прежние, руки. — Скорей бы!       — Так не терпится?       Своими разговорами я лишь отдаляю неизбежное. Беспомощно, жалко даже.       — Да! — восторженный ответ. — Я тогда всё выучу! Буду деньги зарабатывать, да! Меня и так сам Эльф-сэнсей учит, а теперь я совсем как он буду, да!       Это «да» — слово-паразит. Как у дошкольника. Я могу, конечно, ненавидеть Вана полностью, но он — самый умный человек в Агре, что и доказал своей победой. Значит, в этом юноше есть такой потенциал, что тот и сам не осознаёт.       — Вы будете лучше, — улыбаюсь. — Когда-нибудь. Ложитесь на живот, постарайтесь расслабиться.       Сам же я становлюсь на определённое место, вызываю из пола полосы, что, сплетаясь вокруг меня, образуют прочный каркас, фиксируют, подняв над полом и над столом. Это тоже считается "гравикреслом", хотя вообще не похоже на мебель. То, что будет держать моё тело, пока я сам буду управлять — другим. Многоруким, стальным и пластиковым, разрозненным, страшным. Механизмами в лаборатории. Почти всеми. У меня в разъёмах у позвоночника — шесть игл, что ведут к моим новым конечностям. Вижу я — через кабели, подключённые к вискам, ведущим к камерам повсюду. Я — лишь два мозга, головной и спинной. Лишь дух, оживляющий металл.       Прежде, чем сделать первый надрез, изучаю и сканирую руки глубоко спящего под наркозом парнишки. Грубых неточностей, конечно, на искусственной коже нет, как нет родинок, морщинок, пигментных пятен и даже волосинок нигде ниже головы. Но я заношу все данные. Я должен сделать не просто копию рук, это и невозможно. Я должен сделать то, что будет лучше и, в то же время, абсолютно органичным.       Стерилизация. И — первый надрез. Рассекатель еле слышно гудит, а плоть хлюпает. Вот и всё. Одна. Остановить кровь, очистить срез. Другая. То же самое.       Паренёк теперь — ещё более жалкий. Распятое существо без лапок. Как генкло замученное. Ничего уже не вернуть, его тонкие, аккуратные, человеческие руки летят в утилизатор для биологических отходов. Следом — разрез на спине. Распилить рёбра. Два. Слева и справа. Аккуратно продеть резервуар. Вытянуть наверх. Продеть. Подключить основные вены. Извлечь левую руку, зачистить…       Я всё это проговариваю про себя. Мой зверь в очередной раз прав. Представлять за спиной отца — комфортней. Не как надзор, как наставника. Того, кого не хочется подвести, но, в то же время, он поможет. Но ещё больше хочется представить, что рядом — сам Каст. Сидит у ног, неподвижно, незаметно. Но если вдруг что случится — обнимет. «Тихо, Мастер, тихо…». И замурлычет.       Наконец, почти всё готово. Осталось только сшить. И это — самое, пожалуй, важное. Потому что операция по вживлению, пусть и сложная — всего лишь работа с плотью и сталью. А оценивать все будут не только по функциональности. По красоте. Тем более, я должен сделать не просто хорошо. Я должен сделать шедевр.       Но сам я — не мои машины. Не железный. Живой. Неопытный, слабый, усталый. И не годный к работе. Так, конечно, делать нельзя. Но я и не сдаюсь. Всего лишь беру перерыв.       Накрываю Тиву специальной плёнкой, расщёлкиваю кресло, открепляю штекеры. Пить. Извиняюсь, ссать. Вот. Вот и всё.       Стягиваю «фартук», выхожу из лаборатории по пояс голым. Бегу в туалет, затем — на кухню. Но я обнаружен, из зала выходит отец, за ним — Каст.       — Китти, мальчик мой, тебе помочь? Сложно? Клиент умер?       — Пап, не нагнетай. Всё нормально. Я немного устал. Попью и вернусь.       — Давай, я закончу, — настаивает.       Видимо, выгляжу я дерьмово. И как же велико искушение кивнуть. Ведь никто не узнает. И это — нормально. Не нормально то, скорее, что я один, не имея опыта почти, вживляю керровую систему и такие импланты. Смотрю на Каста. В его янтарных глазах — ничего, кроме искреннего беспокойства. Заботы обо мне. Если бы не отец, он бы уже приставал с вопросами, нужно ли что-нибудь, да чем помочь. А я — обнял бы его.       — Нет, — твёрдо возражаю и вижу, как Каст медленно, одобрительно жмурится. — Я сам. Только попью.       Жадно присасываюсь к коктейлю, что достаю из фрежиратора, прямо к горлышку графина. И пока глыкаю, ко мне подкрадывается сзади Каст. Обнимает. Дышит в шею. И тихо, почти шёпотом, произносит:       — Вы справитесь, Мастер.       Я, отставив графин, нежусь в объятьях зверя всего пару лишних секунд, лишь чтобы успеть сказать:       — Я знаю.       И, освободившись, возвращаюсь в лабораторию. Я справлюсь. Особенно, если он так искренне в это верит.