Defensor

      Отец кажется немного рассеянным, и не похоже, чтобы он осматривал мою работу очень уж серьёзно. Просто дань воспитанию. Сам пришёл, я бы и не подумал его звать — четыре тридцать с единицами по перигею, едва ли утро.       — Нормально, — хвалит. — Швы более чем хорошие.       — Но? — осведомляюсь.       Всегда есть какое-нибудь «но». Отец даже скромно не похвалит полностью. Никогда. Братьев — да. Только не меня.       — Долго. Здесь работы — часа на два. Ты сколько провозился? На ногах не держишься. Иди спать. Я сам уберусь.       — Пап…       — Я что сказал?       — Я не это. Я хотел спросить, знаешь ли ты…       — Знаю, — отец резко оборачивается. — И жить ему осталось два дня, не больше. Я это так не оставлю. Фил… Тебе, опять же, угрожали.       — А…       — Это не твоё дело, — обрывает меня. — Иди спать.       Дважды меня упрашивать не надо, ноги почти не держат. Одно только бросаю, внимательно оглядев, надёжно ли закреплена стерилизующая ткань на Тиве:       — Ничего не переделывай. Даже если там ошибка критическая. Ничего. Это — моя работа.       — Будем считать, ты не хотел меня обидеть, и я этого не слышал.       Хлопаю дверью лаборатории из чистой вредности. Обижается он. А то я не знаю, что он точно бы полез «подправить» что-нибудь в механике. И обязательно бы испортил шов. Да. Именно испортил.       Иногда мне казалось, что он был рад тому, что я проявлял мало интереса к работе. И я понял, почему, только сейчас. Швы. Если уж сам Ван искренне заинтересовался, после того, как я указал на ошибки первого кибернетика, то, значит, мои успехи реальны. Мне пластика всегда давалась просто, и никогда не прилетали оплеухи от отца за неровности, в отличие от братьев. А оплеухи в семьях кибернетиков — самые болезненные, потому что они раздаются стальными манипуляторами, и преимущественно по затылку. Если бы не регенераторы, у меня бы на нём был не один шрам, и так волосы растут не везде, поэтому не могу стричься совсем уж коротко. Но я никогда не думал, что отец будет вот так мне завидовать. Почти в открытую.       Каст, естественно, и не думает заниматься своими делами. Меня встречает типичнейшее:       — Вам что-нибудь нужно, Мастер?        Я вообще не вижу в последнее время, чтобы Каст ел или пил. Никогда не видел, как он спит. Всё время рядом, словно у него никаких своих потребностей нет. Не зверь, а нематериальный дух какой-то!       — Ничего, Каст. Спать.       — Вас донести?       Всегда найдёт, как мне предложить свои услуги. Иногда это мило, иногда — действительно нужно. Но сейчас злого и уставшего меня это просто бесит:       — Нет. Ничего не надо! Уйди! Я же сказал, не буду тебя резать! Не нужно постоянно казаться полезным!       Сощуривает янтарные глаза. На миг мне кажется, что он сейчас если не набросится на меня, то уж точно что-то резко возразит. Но нет. Едва заметно кланяется и растворяется в холодной тьме комнат. Щенок обидчивый, хоть и взрослый, и рослый.       Младшим детям всегда доставались комнаты наверху. И даже после того, как старшие братья покинули дом, я не стал менять свою комнату. Сейчас она мне казалась особенно тесной, хотя была целым миром раньше, в ней можно было устраивать битвы голограммных мини-армий, но Таурус, естественно, никогда не поддавался, и выигрывал я, только если вытягивал совсем уж флагманский флот флуров или армаду автоматонов.       Подключаю визион к стационарной панели, сбрасываю файл. Интерфейс на ней, наверное, войну видел, но всё равно дешифровка пойдёт быстрей. Кажется, не ошибся. Всё запаковано более чем стандартно, никакая помощь сторонних программ не требуется. Но так путано, что мне высвечивается время — четыре часа. «Немного» зашифровано, ага! Двойная подстраховка. Вполне в духе Вана. Конечно, любой Канальщик-второэшелонник раскодирует это минуты за две. Но где его искать в пять по перигею? К тому же, искать и договариваться дольше, чем просто подождать. Тем более, что есть вопросы, которые лучше доверять машинам. Они не предадут и не выдадут. Обрубаю доступ панели к Каналам, пока идёт расшифровка — защёлкиваю защитный экран.       Падаю на кровать, но сон не идёт, несмотря на всю мою усталость. Не хочется признавать, но, кажется, мне не хватает тепла генкло рядом. Вздор. Просто холодно, климат-контроль так никто из нас и не подумал переключить, хотя матери уже давно не было дома. Нужно просто залезть в одеяла поглубже и согреться там.       Смотрю в окно, на тьму города, кажущуюся бесконечной. Только её пересекает ярко-зелёная лента, четвёртая скоростная магнитрасса. А если всмотреться, то можно заметить и слабое мерцание жёлтой — третьей скоростной. Вокруг них исполняют причудливый танец гравибаннеры, транслируя рекламу всего, что только можно желать, и иногда напоминая, что Эльф — Зеро-Ван. И Артерию соседнюю видно, если чуть наклонить голову: по ней лениво ползут цветные пятна вверх, к мутным очертаниям Кольца. Весь город ночью кажется таким далёким и огромным, как будто он всю Фесту занимает.       В детстве я так боялся этого величия, казался себе таким маленьким и потерянным, что постоянно звал Фил. И он приходил, если не был в больнице. А я спрашивал, наивно и жутко бестактно, теперь я понял это, насколько он уже «девочка», и когда превращение завершится.       Но иногда я оставался в одиночестве, как сейчас, и кошмарил себя до рассвета. И хочется думать, что Фил просто в больнице, просто становится «девочкой», но…       Скоро, когда действие Наследия закончится, нам отдадут капсулу с её прахом. Но я не понимаю, зачем. Чтобы было ещё больней? Для меня Фил навсегда — лежит на Кольце в крови. И ветер треплет её светлые волосы.       И от того, что мы отомстим, тоже не станет легче. Но отец прав, эта сволочь не только лишила нас Фил, она ещё и на мою жизнь организовала покушение. А отец не хотел бы лишиться ещё одного ребёнка, да и мне собственная жизнь дорога!       Дверь отворяется бесшумно, в комнату прокрадывается Каст, уверенный, что я уже сплю. Останавливается посреди комнаты, совершенно замирает.       — Ну, чего припёрся? — буркаю из одеял.       — Лежать, Мастер, — охотно отзывается генкло. — Дел больше нет.       — Ну, ложись тогда сюда, — киваю головой на место рядом. — Бездельник.       Зверь не заставляет себя упрашивать, запрыгивает на кровать, уже каким-то полумагическим образом раздевшись. Ложится на спину, и созерцает не то пейзаж за окном, не то мой полупрофиль. Заметив кое-что, спрашиваю:       — А чего ты не снимешь пирсинг? Понравилось?       — Жду, когда Мастер ещё так нежно потрогает, — лукаво усмехается Каст.       Цепочку он открепил, но шпалки на месте, поблёскивают в полумраке.       Смутившись и немного разозлившись, я и не знаю, как реагировать на такую прямую провокацию с его стороны. Похоже, мой выпад в коридоре был хоть и принят к сведению в тот момент, но в долгосрочной перспективе — проигнорирован. Потому что сейчас зверь опять предлагал мне секс чуть ли не прямым текстом, и продолжал это делать:       — Я думал, вы ещё вчера с ними поиграетесь, подёргаете там… Ну, знаете, Мастер, со страстью.       — Говоришь так, как будто они у тебя уже зажили, и тебе было бы приятно! — ворчу.       — Такой пустяк, как это, — улыбается генкло, — за десять минут полностью зажил. Вы меня так балуете, что — смотри́те!       Зверь перекатывается на живот, чуть прогибается, так, чтобы рассеянный свет падал из окна к нему на спину, на которой ужасные шрамы, что я видел в день нашего знакомства, истёрлись и почти исчезли.       Немного недоверчиво вытягиваю руку и провожу по спине зверя, но никаких бугров и складок нет. Ровная, горячая, пахнущая сладко-терпким, кожа. Остались только воспоминания, их — не стереть никаким уходом и лаской.       — В любом случае, — продолжаю бубнеть, — тебе было бы приятно, можно подумать! Ты наполовину нечувствительный!       — Здесь, — Каст, опять перевернувшийся на спину, касается когтистой ладонью груди, — я очень даже чувствительный. Тем более, всё, что вы со мной делаете, Мастер — мне нравится.       — Ты как будто выпрашиваешь ласку, — хмыкаю. — Маньяк.       — Сексуальный? — щурится зверь.       — Нет, — возражаю. — И вообще, с чего это я должен тискать тебя за грудь, если она у тебя далеко не как у девушки!       Вру. Жутко сексуальный. И это немного странно, и страшновато даже. Меня, по крайней мере, пугает. Не припомню, чтобы меня до него хоть сколько-нибудь привлекали мужчины, но этот зверь слишком… он. Выразить невозможно. Слишком тонкое сочетание всего и сразу. «Не приятен глазу» — так он говорил? Да я бы часами его разглядывал, он весь — как механизм, такой же соразмерный и слаженный. А то, что шевелит пушистым хвостом — конструктивные особенности стиля. Мы же красим домашних автоматонов, робототехники придают им плавные черты, разрабатывают дизайн. Так и генкло — им не всегда нужно быть лишь функциональными.       — Вам, Мастер, не обязательно это делать, чтобы возбудиться, — усмехается. — Даже больше. Я бы сказал, что девушки вас не очень-то и привлекают.       Вспыхиваю. Естественно, то, что я девственник, понятно было сразу. А что тут девушками и не пахло — зверь давно догадался.       — Ты всё время меня либо трогаешь, либо облизываешь! — резко возражаю. — Это естественная реакция! И ты постоянно меня соблазняешь, как секс-морф! Хотя мог бы и спросить, как прошла операция! Для меня это, знаешь ли, тоже важно!       — Простите, Мастер, — винится Каст. — Я по вашему лицу видел, что всё хорошо. А в дела хозяев я никогда так глубоко не влезал. Но можно исправиться?       — Можно, — разрешаю.       Не могу на него злиться. Потому что извиняется он, прижимая ушки, всегда так искренне и так умилительно, что раздражаться дальше уже невозможно. Может, это лишь часть программы подчинения хозяину, но кажется, что он действительно хочет учиться и ни в чём меня не огорчать.       — Уже известно, кто убил вашу сестру? — спрашивает зверь вовсе и не об операции.       — Нет, — качаю головой. — Ещё расшифровывается. Этот Ван, знаешь ли, перестраховщик.       — А какой он?       — Ван-то? — тяну. — Неприятный. Я бы сказал, отталкивающий. Кажется, он ненавидит весь мир, вплоть до своего ученика. Может, только любовнику исключение и делает.       — Возможно, он ненавидит мир потому, что мир ненавидел его, — изрекает Каст философскую мысль. — А Красный — единственный, кто смог его от него отгородить.       — Тебе нужно психокорректором быть, а не тут пропадать, — усмехаюсь. — Губишь свои таланты! Стройная у тебя получилась версия! А откуда ты знаешь Красного? Новости?       — Личное знакомство, — Каст щурится. — Он же ещё и ловец, Мастер.       — Не верю, — складываю руки на груди.       — Почему? — искренне изумляется зверь, приподнимая ушки.       — Потому что он, как ты сказал, ловец. А ты, генкло, который должен защищать своего хозяина до последнего вздоха — жив.       — А я и не защитил, — вздыхает зверь. — Это очень давно было. Ни я, ни Красный не имели ещё опыта, так мне казалось. Я его — истрепал в мясо. Он — не сделал контрольный выстрел. А хозяина моего — убил.       — А вчера в баре он тебя вспомнил?       — Ещё как, — довольно хмыкает Каст. — Видели бы вы его лицо, Мастер. А когда он к вам в комнату пошёл, я уж хотел следом бежать, спасать.       — Обошлось, — улыбаюсь. — Да и не стал бы он на меня нападать!       — Я тоже так подумал. Он отморозок, но не психопат.       — Но всё равно волновался? — улыбаюсь.       — Естественно, — соглашается генкло. — Само собой. И сейчас волнуюсь. Вы не спите, а надо бы.       — И что ты сделаешь? Споёшь мне колыбельную?       — Как пожелаете, Мастер, — зверь переворачивается, смотрит мне в глаза. — Если только не наступило «потом».       Я не знаю, какое из «потом», обещанных мной Касту, наступило по его мнению, но янтарь — гипнотичен. Сам по себе, как минерал — смола деревьев, погибших миллионы лет назад, кусок живого Солнца. И как цвет глаз зверя — уютный огонь, тёплый рассеянный свет.       Я же опять ему и себе — врал. Не нужно мне никаких прикосновений, никаких приставаний с его стороны. Достаточно лишь взгляда. Такого, как сейчас. И я уже отбрасываю одеяла в сторону, представая перед зверем в беззащитной наготе и чуть раздвигаю ноги. Я весь — подаю вполне определённые сигналы:       «Смотри на меня». «Дотронься». «Сожри».       И всё это — сразу. Зверь ложится, не сводя с меня взгляда, как бы ожидая если не возражения, то одобрения, подтягивает меня к себе ближе, обхватывает бедра, чуть сжимает, и целует в низ живота. Поднимает голову, смотрит. Снова целует, ещё чуть ниже. Но когда снова заглядывает мне в глаза, я легко толкаю его макушку. Ниже.       «Сделай это».       Первый же обжигающий поцелуй — в довольно чувствительное место, я закрываю глаза, и прикусываю костяшку пальца. Опасно. Возможно, что будет больно. Я стерплю.       «Приласкай меня». «Целуй меня».       Целует. Сначала — снизу-вверх, жаркой дорожкой по линии шовчика, затем — сверху-вниз, с другой стороны. Как будто порезы — молниеносные касания края языка. Но не больно, лишь внезапно — я не знаю, какой из поцелуев следующим будет таким.       «Используй язык».       Не стонать уже невозможно, иначе я руку в кровь прогрызу. Откидываюсь назад, ложусь, тихо постанываю, отзываясь каждый раз, когда угадываю язык зверя кожей. И это — всё чаще. С редких и рваных стонов я сбиваюсь на протяжные, стесняться мне некого и нечего. Не хочу себя сдерживать, и уже готов вот-вот кончить, настолько приятна мне эта дико странная ласка.       «Не останавливайся». «Быстрей».       Зверь почувствовал это, миг — и внутри моего члена вновь колкий коготь, поцелуи — реже, а ещё… я хочу сопротивляться, но лишь краешком сознания. Потому что генкло делает хоть и странное, но приятное — осторожно трогает подушечками пальцев то место, к которому проявлял накануне повышенный интерес. Надавливает, потирает, массирует. Как бы хочет, чтобы оно поддалось, превратилось в жаждущую его члена дырочку, не иначе. И я — готов сдать последний оплот обороны. Вот сейчас, когда зверь то целует мне член, то колет его изнутри, заставляя меня всхлипывать, выгибаться на скользких от пота одеялах — готов. Даже если там всё в итоге окажется разорвано и когтями, и шипами — готов.       «Я хочу подчиниться». «Стань моим хозяином». «Возьми меня».       Но Каст — существо ласковое. И даже если хочет, не может нанести мне вред. Лишь ускоряется, лишь нежнее давит и, наконец, вытаскивает коготь из моего члена. Я сжимаю шелколас в кулаках, затихаю, замираю, весь напряжённый, в ожидании той самой, распоследней доли секунды — и она приходит. Вместе с тем, как зверь, полностью высунув язык, проходится им снизу-вверх, всеми крючочками, с нажимом, до самого кончика члена, обхватывает его и берёт в рот, сразу и полностью. Заглотив, двигает горлом, и я не могу больше. Сочетание оглушающей боли и наслаждения — фантастическое. Кричу, низко, долго, пока не отпускает, пока зверь — не выпускает, не облизывается, и не трётся головой мне о живот.       «Останься со мной».       Я остаюсь в сознании, но почти отстранённо. Слишком хорошо. И — опять лучше прошлого раза. Если так и будет продолжаться, по нарастающей, то я умру от счастья раньше, чем получу от этого зависимость. Некролог у меня будет — охуительный, Каста потом за миллион с руками оторвут, как затрахавшего до смерти хозяина. А моё довольное лицо на посмертной голографии будет свидетельствовать, что всё было добровольно.       — Болит? — участливо и почти виновато интересуется зверь. — Я принесу мазь?       Чувствительно саднит. С виду — всё в порядке, на месте, крови нет. Я уже успел убедиться, что зацепчики на языке генкло — не костяные, но всё равно больно, хоть и не опасно.       — Не надо, — отказываюсь. — Просто погрей.       — Может, попить принести, Мастер?       — Хватит, — дёргаю его за гриву. — Дай хоть отдышаться. И вообще, что ты левой рукой творил, не пояснишь?       — Люди там чувствительны, — просто объясняет Каст. — Хотел лишь доставить вам удовольствие, вы не возражали.       — У меня от твоих «удовольствий» скоро хуй или отвалится, или ты его сотрёшь.       — Простите, Мастер. Я не буду так больше, я неприспособлен…       Хлопаю его по голове:       — Всё ты приспособлен, только не так часто делай такое, пожалуйста. И так устаю жутко.       — Может, тогда хотите перекусить, Мастер?       Неисправим. Он просто вынуждает признать его нужным, отдавать приказы.       — Сходи за коктейлем, — сдаюсь.       Добившись своего, зверь едва не рыкает от счастья, и подрывается выполнять просьбу моментально, даже не одевается. Будь в доме мать, она бы, по известному закону обстоятельств, столкнулась бы с Кастом в коридоре, а я бы получил потом выволочку за то, что не научил его манерам. Но сейчас никакой опасности нет, и зверь благополучно возвращается, протягивает мне стакан и делится:       — Там вас опять Берс сторожил, сейчас просто расхаживает по этажу.       При упоминании клички, в голове всплывает образ старого генкло отца, а никак не этого лимонного хамья.       — Он с тобой поздоровался? — спрашиваю.       — Нет, — легко пожимает плечами Каст, — а должен?       — А прошлый Берс так делал?       — Да, — после непродолжительной паузы отзывается зверь.       — То-то, — допив, ставлю стакан на пол.       Смотрю на визион. Почти семь по перигею. Ещё не расшифровалось, а я опять сдался на растерзание зверю слишком скоро — я час только в окно до этого смотрел. И съеден был, теперь уже в прямом смысле, тоже очень быстро. Не хватает опыта и выдержки. Вот потом… Осекаюсь в мыслях. Выходит, я и дальше собираюсь регулярно практиковать разврат? А как же женитьба?       Честно-честно обещаю себе, что это всё лишь до весны. Да и неудобно будет подходить к семейной жизни неподготовленным — девы Улья потому так и зовутся, что невинны.       А пока прижимаюсь к тёплому боку Каста, решая подремать хоть немного — когда его уютно пахнущее тепло рядом, сон является тут же.       — Вас разбудить в Образователь, Мастер?       — Издеваешься? — разлепляю глаз. — Я после обеда только поеду, если вообще поеду. У меня операция была, и клиента ещё сдать с рук на руки нужно!       На мгновение что-то даже колет. Я сейчас здесь, в тёплых объятьях зверя, а паренёк — там, внизу, в холодной темноте лаборатории, закутанный в стерилизующую ткань, как гусеница — в кокон. За его состоянием и сном, конечно же, следит аппарат, и если что-то будет не так, визион на руке у меня сожмётся. Необходимый этап превращения в бабочку. То есть, в Канальщика. И очень надеюсь, что он не будет ничем походить на своего учителя.