Осколки мнемокристаллов

— Я не понимаю, судящий. Зачем ты так пристально всматриваешься в мой разум? — Тассадар поворчал, отмахиваясь от присутствия эмиссара Конклава ладонью, хотя это было заведомо бессмысленно — Алдарис был в сотнях световых лет от него и имел право перекапывать его мысли вдоль и поперёк столько, сколько считал нужным. Однако это не исправляло того факта, что нити его телепатем неприятно щекотали узы, словно лапки насекомого, норовящего укусить. — Мне нравится смотреть, как из скорлупы имеющихся у тебя разрозненных данных выходит полноценная стратегия, Тассадар. — Я почти польщён, но всё же… это отвлекает, — храмовник дёрнул плечом. За века своей службы он привык, что пилотов не беспокоят без надобности, чтобы не вызывать помехи в связи с кораблём. Однако теперь для него сделали почётное исключение. — Привыкай. Ты теперь — Великий Вершитель, честь и гордость своей касты и всего Айюра, — в голосе Алдариса насмешка сплелась с уважением и… вероятно, завистью — иначе Тассадар эту эмоцию распознать не мог. — Конклав не может оставить тебя без надзора, особенно сейчас, когда ты делаешь первые шаги в новой должности. Возможно позже, когда ты оправдаешь всё возложенное на тебя доверие, я рассмотрю твою просьбу и оставлю тебя. Вершитель раздражённо опустил надбровные дуги — настойчивое присутствие судящего раздражало его даже когда тот молчал, настолько, что в очередной раз ощутив его ментальное прикосновение он чуть не ввёл неверный курс эскадре носителей. Он даже попытался выставить ментальный барьер, но тщетно — эмиссар Конклава знал своё дело. — Может ли быть так, что мы с тобой… несовместимы? — О, я ждал, когда ты спросишь напрямую. Нет. Конклав лично избрал меня для наблюдения за твоей деятельностью, учитывая мой опыт общения с твоими кастой и племенем… — Я понял, — Тассадар снова отмахнулся и выставил предупреждающий блок, давая судящему понять, что желает прекратить диалог. Алдарис мысленно отстранился от нового подопечного и помял пальцами скулы. Иногда воинственность храмовников очень утомляла его, не бывшего воином никогда. Пусть он проникался их образом мыслей столетиями, но знал, что корни кастовых различий лежали очень глубоко, и судящий не всегда способен был до них докопаться, даже чувствуя их через Кхалу ежеминутно и созерцая бои их глазами. Однако он знал способ, который позволял временно стереть разделявшие их незримые ментальные границы. Тассадар выпустил в эфир облако облегчения, почувствовав, что бдительное присутствие судящего над душой частично покинуло его. Он вернулся в привычное ему полумедитативное состояние и продолжил перебирать данные об активности форм жизни в субсекторе Ма-Элву. Анализируя и пропуская через себя статистику, он не сразу заметил, что присутствие Алдариса вернулось, но на этот раз его ментальные прикосновения ничуть не нарушили его концентрацию. Невербальные телепатемы едва уловимыми нитями проходили через него, не отвлекая от прочих мыслительных процессов, и, окутав мягким облаком разум, спускались по телу тёплой волной. Вершитель не чувствовал ничего подобного уже множество циклов, привыкнув к жёсткой дисциплине и принятым между воинами строгими рамками, нечасто позволявшими отвлекаться на любые взаимодействия, не предписанные миссией. Присутствие судящего было похоже на объятия, такие, какие не способны были дать ему наставники или друзья. Алдарис больше не стоял за его спиной раздражающим наблюдателем — он был вокруг и внутри, словно стал частью ауры храмовника. В мысли Тассадара вливался чистый свет Кхалы, заставлявший спрятаться в тёмные глубины его души все сомнения в истинности пути и чувство одиночества, давившее его уже многие годы. Это не отвлекало — напротив, вдохновляло служить Айюру и Конклаву ещё усерднее и самоотверженнее. — Даже не знаю, что сказать, — терзаясь противоречивыми эмоциями, неуютным водоворотом вращавшимися поверх разлившегося по нему уютного спокойствия, Тассадар не заметил, как вычленил в потоке данных новую систему для исследования и проложил курс. — Алдарис… Почему ты раньше не делал это… так? — Умерь свой эгоизм, храмовник, — судящий хмыкнул, и только сейчас Тассадар заметил в нём усталость. Ответ напрашивался сам собой — столь приятные для одного ментальные объятия были очень утомительны для другого. — Понимаю. Однако… благодарю тебя, судящий, — Вершитель вложил в ответную телепатему частицу собственного тепла. — Впредь я не стану оскорблять тебя сомнениями. — Сомнениями ты оскорбляешь не меня, но Конклав, который меня выбрал, — отметил Алдарис, и по уюту его ментального присутствия пробежала короткая волна холода. Тассадара чуть передёрнуло, но тут же отпустило. К тому, что общество упрямого судьи можно было воспринимать не только как неприятное приложение к новому званию, ещё предстояло привыкнуть. — Разумеется, судящий, — Вершитель беззлобно засмеялся. — Разумеется.