Осколки мнемокристаллов

Fly without sorrow, in my dreams we’ll meet again. © Entwine Он старался не думать ни о чём, кроме своей миссии. Курс был проложен, и автопилот нёс его вперёд, навстречу неминуемой гибели — и спасения для всех детей Айюра. Через его тело преломлялась энергия, которой хватило бы, чтобы утопить в огне десятки городов, и которая призвана была уничтожить одно единственное существо. Светлая пси, идущая из самых недр Айюра через его сердце, заставляла кристаллы на его броне ослепительно сиять. Тёмная пси, призванная словно из иной реальности, ранила его плоть и душу, привыкшую к Свету. Они соединялись вместе в смертоносном танце, которым не управлял со времен Адуна ещё ни один протосс. — Не думай о боли. Думай о том, что ты можешь других заставить чувствовать то же, умноженное во много крат, — сказал из глубин его памяти голос Зератула, несмотря на препятствия и предрассудки всё же обучившего его. Он старался отрешиться от происходящего, но боль становилась сильнее, разгоняя в крови страх после каждого удара, сотрясавшего корпус Гантритора. Он не должен был погибнуть раньше, чем достигнет цели. — Пустота холодна. Но её холод может стать твоим оружием. Не поверишь, какая сила открывается тебе, когда ты остаёшься один на один со смертью, — тёмный прелат смеялся, но в этом смехе всегда ощущалась горечь. Он сам был словно соткан из неё, и тем самым вызывал неодолимое желание восстановить справедливость и вернуть Айюр не только кхалаям, но и тёмным храмовникам, бывшим его детьми. Нити переплетающихся энергий струились через корпус носителя, уничтожая приближавшихся к нему тварей. Прикасаясь к ним, они умертвляли и мгновенно сжигали их. Металлические конструкции корабля пели от напряжения, готового разорвать его на куски. Сердце храмовника, казалось, уже разорвалось, и лишь сила мысли ещё удерживало тело. Многоголосие Кхалы осталось далеко позади, и он не мог его слышать. Смерть была впереди, позади и вокруг, и Великому Вершителю не с кем было разделить миг, к которому столетия назад его готовили как к минуте высшей славы на пороге слияния с общей памятью. Его тело медленно рассыпалось, разрываемое лучами чистейшего света, которым теперь он стал. Светом, которого, вопреки заветам Конклава, всё же коснулась Тьма, и сделала могущественнее во много крат. Ярчайшей звездой, обречённой угаснуть в одинокой вспышке. Что-то коснулось его руки — что-то, осязаемое лишь теперь, когда на пороге конца время растянулось мучительной нитью. Он сжал ладонь и почувствовал присутствие энергии, ставшей такой знакомой и близкой всего за несколько лун, и изменившей его жизнь, приведшей именно его к этому порогу. — Тёмный храмовник сражается и умирает в одиночестве, — слова Зератула прозвучали совсем близко. Это не было воспоминание, скорее наваждение, заставлявшее вершителя думать, что он действительно рядом. А может быть, даже реальность, вероятность которой он сейчас не мог оценить. — Однако твоё сердце верно свету, и я чувствую свою вину за то, что в последний миг драгоценная Кхала отвернулась от тебя. Я буду рядом и не дам тебе уйти в пустоту. Вершитель перестал видеть что-то, кроме света, но в его разуме на него отчётливо смотрела пара янтарных глаз, заслоняя собой непроглядную тьму, окружавшую предводителя зергов. — Сам Айюр поёт мне. Разве может быть конец прекраснее? Он взорвался сверхновой. Обломки Гантритора посыпались на полчища тварей огненным дождём, а его пилот сияющим метеором вонзился в разум и сердце Роя. Его боевой клич разнёсся по эфиру громовым раскатом, заставив всех воинов поднять головы в небо, озарённое вспышкой агонии. Тёмный прелат так и не сводил с него глаз, стоя невидимой тенью среди полчищ врагов. И лишь тогда, когда всё замолчало, он разжал пальцы.