Пэпэла. Часть 4

– Виллисы! Девочки! На сцену, мои хорошие! – громко хлопал в ладоши режиссер постановки Николай Сергеевич Мельников. – Жорж, дорогой, кликните там господина Чантурию! И чаю мне горячего с лимончиком распорядитесь. – Будет сделано, господин Мельников, – кивнул режиссеру молодой помощник и резвым шагом ушел за кулисы. – Ну-с, все готовы? – Николай Сергеевич плюхнулся в кресло на первом ряду и, приняв из рук Жоржа чашку горячего чая, добавил: – Тогда начнем. Да, и господин Чантурия, я хочу увидеть вашу душу. Забудьте про технику, она у вас безупречна. Дайте мне страх, отчаяние, боль. Выверните себя наизнанку и докажите, что вас не зря приняли в театр. Гретта Пална, душа моя. «Смерть Ганса», пожалуйста! Длинноносая старушка с взбитым седым пучком на голове кивнула режиссеру и бросила взгляд на сцену. Убедившись, что все артисты готовы, она ударила по клавишам, чуть подпрыгнув на стуле, и по залу разнеслась тревожная музыка. «Мне нужно собраться! – билось в голове Илико. – Мне нужно вывернуть душу! Я докажу, что могу больше!» Он выбежал на сцену и замер в кругу танцовщиц. «Ты восхитительный ночной цветок! – услышал он в голове тихий голос Дегтярева. – Ты так прекрасен в сиянии бледной Луны. Твои лепестки медленно раскрываются навстречу моим поцелуям и дрожат. Я пью с них маленькие капельки росы, стараясь не спугнуть эту дивную красоту», – тело Илико дрогнуло и напряглось. Он изящно выгнулся, поставляя грудь под невидимые поцелуи мужчины, и тут же заметался меж балерин. Их руки изредка касались его, добавляя возбуждения. Серия легких прыжков, и Илико падает на колено перед исполнительницей партии Жизели, Моник. Его тело горит, в голове бешено бьется кровь, а сердце готово вырваться наружу. Снова серия прыжков, и прекрасные виллисы окружают его и уводят в темноту сцены. Музыка замолкла, и над залом повисла тишина, прерываемая тихим шушуканьем танцовщиц. Илико смело вышел вперед и посмотрел в зал, щурясь от света софитов. Мельников сидел на том же месте, удивлено глядя на сцену, с чашкой чая, так и не донесенной до рта. – Что это сейчас было? – выдавил он наконец из себя. – Господин Чантурия… вы… вы хоть понимаете своего героя? – Кхм… – откашлялся Илико, – Николай Сергеевич, я его таким вижу, – уверенно кивнул он головой. – То есть вы считаете, что Ганс, прежде чем умереть, решил заняться любовью со всеми виллисами, а заодно с Жизель? – ухмыльнулся режиссер. Танцовщицы, стоящие на сцене, тихо захихикали. Илико нахмурился и опустил голову. – Господин Чантурия! Вы сейчас прекрасно показали страсть. А мне нужно было от вас смятение, страх и отчаяние. Вы понимаете разницу? – Простите, Николай Сергеевич, – поднял на него глаза Илико. – Постараюсь исправиться. – Уж постарайтесь, батенька! До премьеры осталась пара месяцев, а у нас не Ганс, а какой-то бык-осеменитель, простите за сравнение, дамочки! – Николай Сергеевич перевел взгляд на солистку и сказал ей: – Моник, дорогая. Давайте еще раз прогоним вашу партию, потом девочки передохнут, и будем репетировать сцену на кладбище. – Господин Мельников, а когда Огюст возвращается? – спросила Моник, разминая ножку в пуанте. – До начала сезона времени осталось всего ничего, а мы ни одной партии с ним еще не репетировали. – Огюст вчера вернулся в Париж. Так что с понедельника вы будете танцевать дуэтом с ним, а не с господином Полонским из второго состава. Илико не стал дослушивать этот диалог. Он быстро удалился за кулисы, протиснувшись через толпу работников сцены и кордебалета. Его грудь изнутри раздирала злость и жгла обида. Он ожидал бурю восторга, комплименты и восхищенные взгляды. Ведь он вывернул свою душу перед всеми. А что получил взамен? Обидное прозвище и смех окружающих? – Ненавижу! – крикнул Илико в пустоту гримерки, как только за его спиной закрылась дверь. – Ненавижу вас всех! Бездарности! Тупое ничтожество! – он схватил со своего столика засохший букет и, развернувшись к двери, замахнулся, чтобы швырнуть цветы в невидимых недоброжелателей, но замер на месте. На пороге стоял невысокий мужчина в элегантном сером пальто и небольшой шляпе-котелке на голове. – Я вас понимаю. Господин Чантурия, если не ошибаюсь? – улыбнулся мужчина и снял шляпу. – Огюст Рапье, – коротко кивнул он Илико и, кинув взгляд на стул, добавил: – Позволите? – Да, да… Разумеется. Я… вы… Простите за эту сцену, – Илико бросил букет в угол гримерки и, накинув на плечи халат, сел напортив гостя. – Позвольте, я выскажу свое мнение по поводу вашего танца, – улыбнулся Огюст. – Мне очень любопытно, – ответил Илико, внимательно разглядывая гостя. Огюст не был красавцем. Его редкие русые волосы были расчесаны на идеальный прямой пробор. Кончик короткого носа – вздернут вверх. У него были тонкие губы и небольшие широко расставленные глаза. Но взгляд этих самых глаз был чистым и открытым. В нем не было ни грамма надменности и презрения. – Вы прекрасно танцуете. Я никогда не видел столь легкого исполнения прыжков. Создается ощущение, что на вас не действует земное притяжение и вы взлетаете над сценой, как… как… – Огюст щелкнул пальцами, пытаясь подобрать нужное слово. – Бабочка? – улыбнулся Илико. – Точно! Рapillon, – хлопнул в ладоши Огюст. – Пэпэла… Так это звучит по-грузински, – сказал Илико, и его сердце вдруг сжалось. Он так давно не произносил этого слова. Он так далеко от родины. Он так давно не слышал родного языка. Он забыл про свою жизнь там, в старом городе, залитом солнечным светом. Он так давно не видел Нану и… – Красивое слово, – прервал его размышления Огюст. – В общем, я думаю, у вас прекрасное будущее и вы безумно талантливы. И Николя не прав, что отругал вас. Вы открыли свою душу, как он и просил. Просто сейчас вы пылаете страстью, и именно она вырвалась на свободу. Попробуйте в следующий раз вспомнить что-то другое. Что-то или кого-то, кого вы потеряли. Откройте свою душу грусти. Вспомните, что потеряли безвозвратно, и вы почувствуете то, что от вас требуется. Безнадежность и боль, – Огюст поднялся со стула и надел на голову шляпу. – А теперь прошу меня простить, господин Чантурия, мне пора идти, – и уже у двери он обернулся и сказал: – У вас все получится, Пэпэля́… – и с этими словами вышел из гримерки. Тем же вечером Илико сидел с Дегтяревым в уютном ресторанчике и, с аппетитом поедая мясо, рассказывал Роману Константиновичу все, что случилось с ним сегодня. – …и знаешь, Ромочка, мне он показался очень милым и открытым человеком, – сделал свое заключение о Рапье Илико. – Огюст прекрасный человек. И по-моему, даже слишком открытый и доверчивый, – Роман Константинович кивнул официанту, и тот подлил в его бокал вина. – Это может сыграть нам на пользу. – Думаешь, мне стоит с ним подружиться? – Илико усмехнулся и сделал глоток из своего бокала. – А почему бы и нет? – приподнял бровь Дегтярев. – Врагов нужно держать близко. – А ты не думаешь, что Рапье так же думает про меня? – ответил Илико. – Ты пока для него никто. Но возможно, он почувствовал в тебе конкурента, – Дегтярев оглянулся на звук колокольчика на двери ресторана и подпрыгнул на месте. – Рабинович! Друг мой! – неожиданно гаркнул он и кинулся к выходу. На пороге стоял горбатый плотный еврей в камзоле, который был явно не в моде, и в черной широкополой шляпе, из-под которой свисали длинные завитки пейсов. Еврей хитро сощурил черные глаза и развел руки в стороны. – Гоман Константиныч! – сказал он, сильно грассируя. – Таки я не ожидал увидеть в этом Пагиже годную физиономию! – Азриэль, дорогой мой, какими судьбами? – Дегтярев принял друга в объятия и хлопнул рукой по горбу. – Таки гасшигяю свое семейное дело. Вот лавку собгался тут откгывать. Сына обучил своему гемеслу. Ского он меня на гынке и сменит, – Рабинович отстранился от Романа Константиновича и обернулся к двери. – Кстати, ты моего Мойшу помнишь ли? За спиной Рабиновича стоял уродливый карлик. Именно это сравнение сразу пришло в голову Илико. Мойша был низкого роста, на его узких сутулых плечах мешком висел пиджак, короткие рукава которого открывали поросшие рыжими волосами длинные запястья. Такие же рыжие волосы были на голове юноши. Огромный огненный шар спускался по лицу баками. Само лицо было бледным и заканчивалось квадратным широким подбородком. Над двумя толстыми лепешками губ нависал острый длинный нос. – Каким же ты взрослым стал, Мишенька! – похлопал по плечу уродца Дегтярев. – Господа. Не разделите с нами трапезу? Я познакомлю вас с моим близким другом, – он подвел Рабиновичей к столу. – Прошу любить и жаловать. Илиа Чантурия. Будущий солист Гранд Опера. А это мой друг, Азриэль Абрамович, и его сын Мойша. – Мне очень приятно, – улыбнулся Илико и, привстав, пожал сухую, как старая бумага, руку Рабиновича-старшего. – Мойша, – тихо сказал Илико рыжий карлик и поднял на него глаза. Сердце Илико дрогнуло и начало медленно таять, роняя прохладные капли на его душу. Глаза Мойши были прозрачно-голубыми и светились такими теплом и чистотой, что Илико не удержался и улыбнулся юноше.