Пэпэла. Часть 4

Илико остановился на темной лестнице возле закрытой двери, из щелей в которой пробивался яркий солнечный свет. Немного подумав, он стукнул три раза и в ответ услышал громкий голос Мойши: – Папа вы снова отвлекаете! Я же просил меня не беспокоить! Илико улыбнулся и, тихо отворив дверь, вошел в комнату. Ему показалось, что яркий солнечный свет, заливающий небольшую мастерскую, исходит от рыжих волос Мойши. Огненный шар, пронизанный лучами, как бы светился изнутри, образуя над головой Мойши маленькое солнце. Он сидел спиной к двери и рисовал, старательно вымешивая краски на деревянной палитре. На небольшом холсте перед ним был виден контур лица с узким носом с горбинкой, большими глазами и очень пухлыми губами. Видимо, художнику никак не удавалось подобрать нужный цвет для волос. Он снова и снова делал мазки, стараясь получить нужный шоколадный оттенок. Илико на цыпочках подкрался к Мойше и тронул пальцем огненный ручеек волос, стекающий по его длинной шее. Мойша вздрогнул, чуть приподнял плечи и обернулся. – Господин Чантурия… – пролепетал он и, подскочив со стула, уронил палитру на пол. – Вы? Я не ожидал вас… увидеть… – Мойша сделал два шага назад, пытаясь загородить картину спиной, но не рассчитал расстояние, и мольберт рухнул на пол. – Мойша, – Илико поднял с пола палитру и положил ее на стул. – Мы же договорились, – он нагнулся и стал помогать Мойше поднимать мольберт. – Для тебя я Илико, и мы на «ты». – Да, да… Конечно… Илико, – поставив мольберт на место, Мойша выпрямился и, бросив испуганный взгляд на Илико, опустил глаза. – Это ведь мой портрет? – Илико с интересом разглядывал картину. – Нос мой, губы мои. А вот глаза почему-то размыты. – Когда художник рисует портрет, он пытается передать душу человека. А глаза – зеркало души. Вот только… – Мойша внимательно посмотрел на Илико. – Глаза у вас… у тебя какие-то… – Бездушные? – усмехнулся Илико. – Не совсем. Скорее холодные, как у каменного изваяния. Ты и сам напоминаешь мне античную статую. Безукоризненную, идеальную, изящную. Но холодную… Надеюсь, тебя не обидело такое сравнение. – Мойша нахмурился. – Не обидело, – Илико почти не слышал, что говорит ему Мойша. Он снова с любопытством разглядывал его лицо и замечал, как нервно подрагивают его ноздри, когда он взволнован. Как вспыхивают чуть оттопыренные уши, когда он смущен. Как его взгляд теплеет, когда он смотрит на Илико. – А я ведь к тебе по делу, – вспомнил вдруг цель своего визита Илико. – У меня скоро дебют на сцене Гранд Опера, и Роман Константинович решил мне подарок сделать. Вот я и подумал: а не заказать ли мне у тебя булавку для галстука? – Почему у меня, а не у папы? – удивился Мойша. – Мне кажется, что именно ты сможешь угодить моему вкусу, – Илико взглянул на альбом в коричневом переплете, лежащий на рабочем столе. – Это ведь твои наброски? Могу я полюбопытствовать? – Нет! – Мойша вдруг резко метнулся к столу и убрал альбом в ящик. – Наброски для украшений у меня в рабочей тетради. Я сейчас тебе покажу. Они уселись на небольшой диван, стоящий у стены, и стали разглядывать рисунки. Илико быстро нашел то, что хотел. – Вот оно! – сказал он, тыкая пальцем в лист. – Именно то, что я хочу от тебя! – Бабочка? – удивленно вскинул рыжие брови Мойша. – Хм… странный выбор. – Пэпэла! Так меня называли в детстве. Это по-грузински бабочка, – пояснил ему Илико. – Это, я так понимаю, камень? – он показал на тельце бабочки. Оно действительно напоминало капельку из камня. Крылышки бабочки были резными, и каждое украшал небольшой камушек. – Верно, – кивнул Мойша. – Какой камень хочешь? – Хочу светло-голубой, – ответил ему Илико и тихо добавил: – Чтобы искрился, как твои глаза. Щеки Мойши вспыхнули, и его губы тронула легкая улыбка. В среду Дегтярев объявил Илико, что уезжает на неделю в Болонью, но к премьере непременно вернется. Первой мыслью, пришедшей в голову Илико в преддверии выходных, было провести время с Соней, но, вспомнив их недавний разговор, который состоялся в небольшом ресторане за ужином, Илико передумал. – Что с тобой происходит, Илюша? – Соня серьезно посмотрела на Илико, помешивая ложечкой мороженое. – Ты стал каким-то чужим. – Что ты выдумываешь, Муха? Я все тот же, просто наши отношения стали серьезными, и я… – но Соня прервала его. – Нет, Илюша. Ты стал холодным. Мне иногда кажется, что ты избегаешь меня. Скажи мне честно: у тебя кто-то есть? – ложечка замерла в воздухе, и с нее в пиалу капнула большая капля мороженого. – Соня, мне никто не нужен кроме тебя, – раздраженно бросил Илико. Эти разговоры, которые Соня заводила вот уже не первый раз, напрягали и злили его. – А как же физическое влечение? Раньше я чувствовала твое желание, когда ты меня целовал, а теперь… – Соня вздохнула. – Теперь ты целуешь меня как друга. Скажи, ты все еще любишь меня, Илюша? – ее тонкие ручки сжались в кулаки, и на глаза навернулись слезы. – Люблю, – вздохнул Илико и отвел взгляд. Шла последняя неделя перед премьерой, и всех участников постановки начинала бить нервная дрожь. Даже Огюст признался Илико, что, выходя на сцену, каждый раз волнуется. После репетиций Рапье давал Илико несколько нужных советов и делал замечания. В основном они касались актерской части танца, которая Илико все никак не удавалась. В пятницу после репетиции Илико забежал в лавку, прикупил немного овощей, хлеба и геменской колбасы. Он решил устроить себе небольшой праздник, наесться от пуза и поваляться в постели. В субботу он был намерен навестить Мойшу, благо теперь у него был вполне уместный повод для визита. Но его планы изменил громкий стук в дверь. – Открывай, Чантурия! Я знаю, что ты дома! – услышал он знакомый голос. На пороге квартиры стоял Смирнов. Вид у него был странный. Котелок на голове был помят, пуговица на пальто висела на одной ниточке, а рукава были испачканы чем-то белым. Сашка рассеяно смотрел на Илико и глупо улыбался. – Вот… Шел мимо, дай, думаю, зайду, – сказал Смирнов, вынимая из карманов пальто две бутылки коньяка. – И где ты так успел надраться? – засмеялся Илико, помогая Сашке раздеться. – Сначала мы с Жаном посидели в ресторации, потом он пошел домой, а я вот к тебе. Решил навестить старого врага, – Смирнов оскалил белые зубы в улыбке и попытался пригладить рукой светлые баки. – Ну, приглашай, Чантурия! – и не дожидаясь ответа, Смирнов шагнул в комнату. Бутылка коньяка ушла за полчаса. Илико, не привыкший к крепким напиткам, быстро захмелел. Его речь стала многословной и плавной, он с трудом соображал и зачастую даже не думал, о чем говорит. – Понимаешь. Сашка… Он такой… Такой… Он добрый, светлый, чистый. Мне всегда хотелось укрыть его от всех бед и несчастий. И что получилось? Я сам принес ему несчастье, – Илико смахнул с глаз пьяную слезу. – Минуточку! – Сашка положил подбородок на согнутую руку и поставил локоть на стол. – Ты сейчас про кого мне рассказываешь? – Я не могу забыть его, Сашка! – продолжал Илико, не слушая. – Во всех мужчинах, которые у меня были, я искал частичку его. – У тебя были мужчины? – громко икнул Сашка. – А как же Соня? – Вообще, знаешь… у меня и мужчины были только потому, что я хотел быть с ним. У одного турка была его улыбка. У банщика – телосложение, как у него, а у Мойши – его взгляд. Глаза, правда, голубые, но смотрит он ими на меня как он, – продолжал Илико, допивая вторую бутылку коньяка. – Да про кого ты говоришь, я никак не пойму, – Смирнов хлопнул рукой по столу. – Про Изю. Я люблю его, – ответил Илико и, упав на стол лицом, громко захрапел. – Про Шнипперсона? – взгляд Смирнова стал совершенно трезвым. Он нахмурил брови, залпом выпил налитую рюмку и, уложив Илико на кровать, вышел из квартиры. Оказавшись на улице, он ткнул кулаком в шляпу, выпрямляя вмятину, отряхнул рукава пальто и уверенной походкой пошел к себе домой.