Услышь меня

Мы прилетели на Родину. Все столпились возле нашего проводника в ожидании своих родителей. Я, вцепившись в ручку чемодана, глазами выискивала Уте. Наверняка за мной приедет он, а не мама с папой. Уте был парнем моей старшей сестры Эммы. Этот юноша любил меня сильней, чем она. Всегда на день рождения дарил подарки, несмотря на то, что в этот же день был Новый год. Уте ради меня даже выучил язык жестов. Частенько Шмидт засиживался у нас, разговаривая со мной. Он был для меня идеальным человеком, который любил всех. У него в жизни было много трудностей, но Уте остался веселым и позитивным. Так тот еще и проговорился, что хочет жениться на Эмме… Я подняла взгляд на тренера. Она глядела на меня. Я осмотрелась по сторонам. Оказалось, что вспомнив Уте, я забыла об окружающем мире. Все уже разошлись. Мне стало жаль женщину, которая провожала меня, ведь у нее тоже есть свои дела, а она вынуждена приглядывать за мной. Я не любила аэропорты. Мне было всегда в них страшно. Страшно потому, что я боялась потеряться в этой серой толпе. Я всегда хотела обрести человека, который был бы рядом со мной в этом месте. Чтобы я могла взять его за руку и понять, что все хорошо. Но почти все всегда смеялись надо мной. Я даже не могла понять почему. Абсолютно все они совершают ошибки, но, опираясь на руки друзей, встают. Им помогают. А мне?.. Единственный человек, который со мной нормально общался, исчез. Я взглянула на расписание самолетов. Скоро один должен был отправиться в Корею. Мне тоже туда хотелось. Хочу, чтобы Сынгыль снова поговорил со мной. — Розмари! — послышался знакомый голос. Ко мне бежал Уте. — Задерживаетесь, ребенка заставляет ждать, — хмыкнула тренер. — Вы Уте Шмидт, верно? — Да, — кивнул головой юноша. — Вас подвезти, госпожа Беккер? — Нет, спасибо, — бросила она. — Меня ждут. До свидания. Госпожа Беккер удалилась. Уте взял меня за руку. — Прости меня ради бога, Розмари, — тараторил он по дороге в машину. — Эти пробки, я еще перед этим уснул… Прости. Я помотала головой. — Ладно. В честь твоего прибытия домой заедем за сосисками, м? — Шмидт больше всех в нашей семье любил традиционные немецкие сосиски. Я не особо их любила, но видя это радостное лицо моего друга, не могла отказаться. — Конечно, поехали. — Ура! — воскликнул Уте. — Я так проголодался! Быстрей, идем! В машине Шмидт закинул мои сумки в багажник, а меня на заднее сидение. Я пристегнулась и уставилась в окно. Так же я провела все время в самолете. Наверное, у нас с Сынгылем было что-то общее. Мы оба любили пялиться в никуда. Очень жалко, что у меня не осталось никакой памяти о нем. Только некоторые реплики в телефоне и воспоминания. Он так резко прекратил наше общение, что мне показалось, будто я навязывалась все это время. Хотя, наверное, так и было. Не стоило мне лезть к нему. Может, нам лучше было бы поодиночке. В лагере я подглядывала за ним, когда тот катался. Я знала, что ему не понравится, если я останусь сидеть на трибунах, поэтому выглядывала из-за двери. Сынгыль забавный. Он даже катается с отстраненным лицом, будто пытается умножить сто пятьдесят восемь на восемьдесят четыре в уме. Мне особенно нравились его прыжки. Я всегда боялась за него: а вдруг Ли упадет? Ушибется ведь. По себе знаю, как это неприятно — падать при всех. Все слышат стук — кто-то упал на лед. Начинают лыбиться, а потом и вовсе смеются. Причем хохочут над теми, кто не является им друзьями. Именно поэтому остальные любили потешаться надо мной и Сынгылем. Правда, ему-то было все равно. Он словно вставлял затычки себе в уши и продолжал кататься дальше. Вскоре над ним прекратили смеяться, потому что стало неинтересно — реакции ведь никакой не было. А меня хотели довести до истерики. Кто-то меня даже фашисткой назвал, но потом вспомнил, что я не единственная немка в лагере. Да и этому чудаку от тренера потом влетело. Повезло еще, что я коньком в голову не зарядила. — Ну что, друзей в лагере завела? — поинтересовался Уте, заглядывая в зеркало, в котором отражалась я. — Да, — ответила я. — Он из Кореи. — Далековато, — протянул Шмидт. — Жалко. А еще кто-нибудь? Я помотала головой. — Никого. — Жаль, — протянул парень. — А с кем ты в комнате жила? Разве ты с ними не общалась? — Нет. Они выбросили мой медальон со второго этажа. Они потом сами признались. Но его нашел мой друг. — Хорошо, что он там был, — вздохнул Уте. — Проучил их? — Нет, но спас меня от них же. Мне они угрожали. Ну, если это можно так назвать. — Мда. Бедняжка. Но ты же сильная, да? Ты переживешь все это. И все-таки поговори с родителями насчет фигурного катания. Я по привычке сжала в руке медальон, подаренный Уте. Это всегда мне придавало какой-то уверенности в себе. Шмидт был прав. Мне давно надо было обсудить эту тему с мамой и папой. Меня заставили заниматься этим спортом, когда обнаружили во мне… талант? Я любила и ненавидела фигурное катание одновременно. Любила за прыжки, коньки и гладкий лед, свободу, которую чувствуешь при катании… А ненавидела за боль, которую оно мне причинило. Родители требовали от меня по максимуму. Когда мне было невыносимо больно, меня продолжали тренировать. Учителям тоже было как-то все равно. Но со временем мне стала неважна их жалость. В душе я понимала, что никому я не сдалась со своим врожденным дефектом. Если бы я была еще глухая, то не удивлюсь, если бы сейчас я сидела не в машине Уте, а в детском доме где-нибудь в углу. Вообще, только Шмидт считал меня сильной. Он мне постоянно об этом напоминал, чтобы я не сдавалась. Только Уте знал о моем странном желании схватить нож, закатав рукава, забраться на самый последний этаж дома и наесться вместо пирожков таблеток. Парень хмурился и всегда говорил: «Так поступают только эгоисты» Я знала, что у меня есть Уте, но могла ли я считать его своим другом? У всех девочек есть лучшие друзья, а когда меня спрашивали «кто твой лучший друг?», я всегда стеснялась ответить «Уте, ему двадцать четыре года». А если бы я увидела своего лучшего друга из Кореи, я была бы очень, очень счастлива. Но на самом деле лучшим другом я его не считала. Кое-что большее. Почему-то мне показалось, что он захотел поскорее забыть меня, но я Сынгыля забывать не хочу. Я еще долго буду помнить его щечки, черные сальные волосы, толстые брови и безразличные узкие глаза. Интересно, а он долетел или еще в дороге? Что с ним сейчас? — Задумалась? — засмеялся Уте. — Вспомнила что-то? — Да. Моего друга. — Эх… Я не особо люблю лагеря, потому что люди, с которыми тебе хотелось бы быть рядом, исчезают бесследно. Сначала все обещают общаться вечно, а потом забывают друг друга. Это, к сожалению, правда. — Но… я хочу увидеть его снова… Шмидт вздохнул. — Не стоит задумываться об этом. Без тяжелых мыслей жить легче. Тем более эта любовь ничего тебе не принесет кроме воспоминаний и грусти о нем. Я согласилась с Уте. Но, кажется, здесь он меня не понимал. Легко сказать «забудь человека», когда самому это не предстояло испытать. Я не хотела, чтобы Сынгыль остался для меня лишь воспоминанием. Хотя, для него я всего лишь страничка в его книге под названием «Жизнь». — Как его хоть зовут? — полюбопытствовал Уте. — Ли Сынгыль. — Понятно. Он твой ровесник? Я кивнула. — Розмари Ли звучит не очень, — улыбнулся он. — Может, оставишь свою фамилию? Я выпучила глаза. О чем Уте говорит?! Еще и смеется! Потом я поняла шутку и тоже улыбнулась. — А мне нравится. — Эмма Шмидт тоже звучит красиво, да? — подмигнул он мне, а я радостно кивнула. Мы заехали перекусить. Уте припарковал машину, вышел и открыл мне дверь, будто я была какой-то принцессой. Я выпрыгнула и, проверив, на месте ли телефон, последовала за парнем. Пока мы ждали, когда нам пожарят наш заказ, Шмидт расспрашивал меня о лагере. Ответив ему, что могу рассказать только о Сынгыле, жених Эммы даже как-то расстроился. Наверное, когда он был ребенком и ездил по лагерям, ему было намного веселей, чем мне. Да и мне интересоваться у него было так же не о чем. Я почти все про него знала. Помнила, как ему купили рыбок, как он встретил сестру, как знакомился с нашими родителями… Мы ели молча. Уте жевал свои любимые сосиски, иногда поглядывая на меня. Вообще, он любил и выпить, но при мне всегда стеснялся. Я видела его пьяным всего лишь раз. Это было на дне рождении моего отца, когда и тот тоже напился. Они вдвоем начали в унисон распевать гимн Германии и икать. Тогда мама приказала мне скрыться в комнате, что я и сделала. Я спряталась под одеяло и не высовывалась аж до позднего вечера, пока моего папу и Уте Эмма с мамой не уложили спать. — Ты меня не торопишь, — вдруг сказал Шмидт. — Ты правда не хочешь домой? Я отвела взгляд. Наверное, он был прав. Я промолчала, но парень все понял. — Мне кажется, тебе и правда нужно серьезно поговорить с родителями. — Я боюсь. — Но ведь если ты ничего не исправишь, то дальше будет еще хуже, верно? — Уте грустно улыбнулся. — Я хочу помочь тебе, ведь и правда волнуюсь за тебя. Даже сильным нужна помощь других. Я снова ничего не ответила. На меня вдруг нахлынула печаль, и Уте сказал: — Поехали домой. Там тебя ждет Пауль, да?

***

Вечером мы уже были дома. Уте показал мне закат и сказал, что это одно из самых красивых вещей, которые я могу видеть ежедневно. Он вообще учил радоваться всему: начиная от моего Пауля и заканчивая красивой бабочкой, пролетающей мимо. Шмидт позвонил в дверь, и ее нам открыл мой папа. Он улыбнулся и впустил нас в квартиру. — Кто приехал! — обрадовалась Эмма, кинувшись к любимому в объятия. — Привет. — Привет, — промурлыкал парень в ответ. — Здравствуй, сестра, — бросила мне она. — Давай мне куртку, проходи, давай. — Уте! — воскликнула мама. — Вы уже вернулись! Привет, Розмари. Все болтали, Шмидт уже переместился на кухню, а ко мне подбежал счастливый Пауль. Это была моя собака. Милый шпиц с очень наивными глазками. Я взяла его на руки и поцеловала в пушистый лобик. Он завилял хвостом. Я долго не могла оторвать от него взгляда, и только когда меня поторопила сестра, я отпустила его и пошла на кухню. Пауль за мной. На кухне за столом все сидели на своих местах. Так все рассаживались всегда. Мое место было около окна. Я протиснулась к нему и плюхнулась на табуретку. Передо мной появилась кружка с чаем. — Вы ели? — спросила мама. — Да, — автоматом выдал Уте. — Тогда будете пить с нами чай, — заключила мать. — Как дорога? — Когда в аэропорт ехал, в пробку попал, но на обратной дороге проблем не возникло. — Спасибо, что забрал Розмари, — поблагодарил отец. Я таила обиду на родителей и сестру. Они запросто могли бы поехать с Уте, но те остались дома. Семья общалась со Шмидтом, а я добавила себе в чай несколько ложечек сахара, размешав. Иногда мне даже нравилось быть немой. Про меня часто забывали за столом, и я могла слушать все рассказы. Мне почему-то было интересно наблюдать за жестами, которые мои родные используют при разговоре. Например, моя мама часто поднимала указательный палец, когда учила кого-то жизни, а Эмма хмурила брови, когда задумывалась. Папа чесал подбородок, а Уте всегда складывал руки замком. А вот Сынгыль всегда смотрел мне в глаза. Я очень хотела, чтобы и сейчас он оказался рядом. Шмидт всегда увлекался разговором с моей семьей, поэтому я не смела его отвлекать. Сейчас я снова чувствовала одиночество. Но я всегда обвиняла в этом свой дефект, хотя, наверное, была виновата сама. Родные еще долго болтали ни о чем, пока мама не вспомнила о моем существовании. Но тогда уже я ушла в астрал, забыв об этом мире. Я смотрела на пустую кружку чая и думала о жизни. Точнее, о своем лучшем друге из Кореи. Сколько сейчас там времени? Он дома или все еще летит? — Розмари, — окликнула меня Эмма. — С тобой мама разговаривает, вообще-то. Я испуганно взглянула на мать. Она пристально смотрела на меня. Я всегда боялась такого ее взгляда. Казалось, что мама просто ненавидит меня за мою… рассеянность? Несобранность? — Что было в лагере? — повторила свой вопрос она. — Ничего особенного, — ответила я. — Понятно. Чему-то новому хоть научилась? Я несмело кивнула головой. — Например? — продолжила допрос мама. — Я выучила корейское слово. Аньенг… — А в фигурном катании? На следующий год ты уже попадаешь в старшую группу, тебе предстоит выполнять четвертные прыжки, чтобы заработать больше баллов. Я прекрасно это знала. Я затихла, давая понять, что ничего нового не узнала. — Ясно. Видимо, моя мама снова разочаровалась во мне. Она хотела сделать из меня великую фигуристку. Меня раздражало то, что именно я стала ее мишенью. В Эмме она души не чаяла. Сколько себя помню, всегда ей потакала во всем, баловала. Даже когда за ужином сестра рассказала про Уте, никто не начал ругаться, а лишь попросили познакомиться с ним. Я даже боюсь сказать что-нибудь про Сынгыля и все наши истории… «Он же из Кореи, ты что?! Мне не нужны узкоглазые внуки! Это ничего не значит! Забудь! Да и вообще, кто тебя-то полюбить сможет?! Неужели он катается под k-pop?» — это только малая часть придуманных мною реплик для родных. Я решила, что это будет только между мной и Уте. Никто больше об этом не узнает. Может, когда я вырасту, тоже забуду Ли, но это будет еще нескоро. Да и не хотелось забывать его. Ведь я знаю, что где-то там, в Корее, есть человек, ради которого я постараюсь меньше плакать. Надежда на то, что мы, возможно, еще раз увидимся, зажглась в моей груди, и от своих же мыслей мое сердце застучало быстрее. Я как-то занервничала. А что Сынгыль думал обо мне на протяжении всей смены? Я казалась для него красивой? Или милой? Или глупой? Или обычной девчонкой? Или серой мышью? Семья посчитала, что я больше не нужна, поэтому мама отправила меня в комнату распаковывать вещи. Пауль увязался за мной. Мой помощник. Он прыгал вокруг меня, пока я тупо стояла посередине комнаты. Я почувствовала пустоту внутри. Я с шумом рухнула на пол и начала вытаскивать вещи из чемодана. Пауль устроился на моей футболке и начал пристально наблюдать. Моя родня любила сидеть за чашкой чая вместе с Уте, поэтому я знала, что он останется у нас до часов одиннадцати. Я улеглась на кровать. Делать было вообще нечего. Хотя, скоро возобновятся мои тренировки на нашем катке. Вдруг я поняла, чем могу себя занять. Достав телефон, я зашла в заметки и начала печатать. Я решила написать историю и выплеснуть туда все свои эмоции и чувства. — Розмари, — в двери показалась светлая голова Уте, — ложись спать. Быстро. — Я пишу, — возразила я. — У меня вдохновение. — Завтра допишешь. — отрезал он улыбаясь. — Давай, давай, а то господин Ганс и госпожа Ханна будут ругаться. Я уже была готова ко сну, да и глаза закрывались, поэтому накрыла себя одеялом. Шмидт подошел ко мне, взял мой телефон, положив его на тумбочку, поправил одеяло и мои волосы и сказал: — Спокойной ночи. — Спасибо. — Ты должна отвечать «спокойной ночи». — Спасибо. Уте вздохнул и ушел, тихонько закрыв дверь. Со мной он до сих пор обращался как с маленькой, хотя это приносило мне определенное удовольствие. Родители давно со мной не сюсюкались, учителя не делали поблажек, как и тренер. Я перевернулась на бок, закрыла глаза, но заснуть не смогла. Я весь день думала о Сынгыле. Вдруг мне стало очень грустно оттого, что он был грубым и я его больше не увижу. Я обещала, что буду плакать реже, но по моей щеке снова покатилась слеза. Я спрятала лицо в подушку и захныкала. В коридоре еще горел свет, и родители разговаривали с Эммой. Я уловила краем ухом их беседу. Оказывается, сестра все ждет предложение от Уте и делится этим с родителями. — Мои подружки тоже все ждут и ждут, — говорила Эмма. — Мы уже с ним вместе три года! Еще у Моники в следующем месяце свадьба… Эмма Шмидт. И правда звучит красиво. Придется признать, что моей старшей сестре повезло намного больше, чем мне, младшей. Может, у меня все впереди, но я не уверена, ведь даже сейчас и всю мою прожитую жизнь все шло наперекосяк. Даже с Сынгылем. Эмме повезло, она влюбилась в немца, который еще и жил чуть ли не в соседнем доме, а я… А я полюбила человека, который живет на другом материке. Я стащила телефон с тумбочки и залезла в интернет. Так у него еще и утро… Шесть часов. А у нас одиннадцать вечера. Вот теперь Ли точно дома, я знаю. Я уже была уставшей и абсолютно никакой, поэтому сил на слезы тоже не хватало. Я представила, как перехожу в старшую группу по фигурному катанию, принимаю участия в соревнованиях и в один прекрасный день по чистой случайности встречаю его…

***

Распорядок дня дома почти ничем не отличался от того, что был лагере. Только свободного времени было больше. Я проснулась из-за лучей солнца, нагло светивших мне прямо в глаза. Прибавила к нашему времени семь часов. Получается, у Сынгыля сейчас два часа дня. Я еще некоторое время смотрела в окно. Было светло, по улице уже шагали люди. В дверь начал кто-то карабкаться. Недовольная мама отворила ему дверь и сама заглянула в комнату. Пауль с разбегу запрыгнул на кровать и начал лизать мне щеки. — Доброе утро, Розмари, — сказала мать. — Завтракать можешь приходить через десять минут. Говорила мама шепотом, потому что все остальные в доме спали. Это только мы с ней встаем рано. Эмма сейчас точно валяется на кровати, а папа храпит. Я прислушалась. Да, его храп доносился даже до моей комнаты. Я зашла в заметки и вспомнила про свою историю. Я перечитала то, что уже успела напечатать, и нашла себе занятие на оставшиеся дни каникул. За завтраком мама говорила мне про то, что скоро у меня начнется учеба, что надо будет отрабатывать прыжки и программы усердней. Это я слышала каждый день, и мне это было уже неинтересно. Почему мы не можем поговорить с ней о другом? Например, о Корее. Или о Пауле. Мою маму вообще не смущает то, что я целыми днями сижу дома вместо того, чтобы гулять с друзьями? Я молча выпила чай и съела бутерброды и, отблагодарив маму, переместилась в ванную, умылась. Забежав в комнату, я сразу схватила телефон и продолжила писать, устроившись на кровати. Я даже не заметила, как наступил день. Я не вылезала из комнаты. Слышала, как мать готовила обед, как просыпался отец и болтал с мамой. Телевизор рассказывал какие-то новости, и послышались шаги Эммы. Она тоже устроилась на кухне. Несколько раз проверяла меня. А вскоре сестра и вообще зашла ко мне без стука и предупреждений. — Что ты все время пишешь? — поинтересовалась та, а я быстро спрятала телефон. Слишком стыдно это показывать, тем более Эмме. — Ничего. — Покажи. Сообщение кому-то? — удивилась она. — Неужели друг появился? Я помотала головой. — Тогда что? — Не скажу. Эмма подошла ко мне и вырвала из рук телефон. Я быстро спрыгнула с кровати и попыталась отобрать мою драгоценность, но сестра подняла его над головой и начала зачитывать. — «Они были из разных стран, между ними — километры и семь часов разница во времени. Они повстречались случайно, но влюбились навсегда…» Эмма одарила меня тонным взглядом. Кинула телефон мне на колени, и я его сумела поймать. — Забрасывай жить в своих мечтах, дурочка, — выдавила она из себя, покинув мою комнату. Мне буквально хотелось исчезнуть из этого мира. Сестра будто узнала о том, что мне нравится человек из другой страны, и разрушила мои надежды на встречу с ним. Мне даже на телефон смотреть было неловко. Я проводила Эмму разозленным взглядом и с шумом захлопнула за ней дверь. Мама крикнула мне с кухни: «Успокойся и не бесись!» Конечно, я не могла не злиться! Гнев смешался со стыдом и стало еще хуже. Внутри все запуталось. Мне хотелось разгромить к чертям дом и сесть на любой самолет до любой страны. Можно взять с собой только рюкзак и телефон. И Пауля. Я поняла, что, возможно, я ненавижу свою сестру. Я не была рада тому, что она выйдет замуж за Уте. Я была рада только за парня, что он поженится с девушкой, которую любит. Но я перехотела, чтобы она была счастлива. Вот бы ей не повезло. Вот бы… И в одно мгновение я поняла, о чем думаю. Я сползла по стене вниз и закрыла свое лицо руками. Как я могла о таком подумать? Я же, наоборот, надеюсь, что Эмме будет хорошо с Уте, а ему — с ней. Я хочу, чтобы они были счастливы. Может, у меня появится племянник, и его я тоже буду любить. Пауль подбежал ко мне и начал жалобно скулить. Я его обняла и уткнулась в мохнатую макушку. Я не знала, как относилась к своей семье, но все равно желала им лучшего хотя бы из чувства благодарности, ведь меня не выкинули на улицу, когда узнали о том, что я немая.

***

У меня уже началась школа, и тренировки продолжились. Четыре дня в неделю я после уроков я плелась в ледовый дворец и каталась. Тренер уже учил меня исполнять четвертные прыжки. У меня не получалось. Как и у Сынгыля, оборотов хватало только на тройные. Ну или я падала на лед, а господин Фишер цокал языком. Он мне никогда не нравился. Его фамилия, означающая «рыбак» очень ему подходила. Только он был похож не на рыбака, а на рыбу. У него были и другие ученики, но я была по своему мнению самой худшей. Хотя я видела, что многие падали намного чаще, чем я. Со мной ребята не общались, — наверное, боялись, что друзья будут смеяться над ними. Но в группе были и те, кто нейтрально, даже по-дружески относились ко мне. Они действительно хотели пообщаться со мной. Для общения с ними я использовала все тот же телефон. Одна девочка, Вибке, познакомила меня с соцсетями и добавила в друзья, когда я зарегистрировалась. Я каталась вместе с Вибке. Она была старше меня на два года и уже умела исполнять четвертные. Девушка показывала их мне и указывала на ошибки. Мне очень нравилось общение с ней, но ничего личного и самого секретного мы друг другу никогда не говорили. Мы были просто знакомыми. Мне ее вполне хватало. Но общение с ней мне иногда надоедало. Было лишь два человека, с которыми я могла говорить хоть каждый день. И с одним из них я навряд ли больше увижусь… Я очень часто отвлекалась на свои мысли о Сынгыле, поэтому вместо четвертных у меня выходили тройные. Или же я вообще падала. Надо мной хихикали, потому что все были сосредоточенны в отличие от меня. Я и правда очень много думала о нем. В лагере я прониклась к нему симпатией, несмотря на его грубость, но сейчас я понимаю во что она перерастает. До меня дошел смысл его слов, которые он мне когда-то сказал. Мои собственные чувства начали мне мешать. Я просто не умела их контролировать. Но я правда очень скучала. Вместо его невысокой фигуры я вижу перед собой надменную рожу одноклассника, который ходит со мной на тренировки. — Что, Розмари, опять задумалась? — смеется он. — Ну и ну. Тебе никогда не стать чемпионкой мира… Да нет! Тебе вообще не стать нормальной фигуристкой. Я молча подняла на него разъяренный взгляд. Парень попятился назад, явно испугавшись моего приема. Не знаю, как я выглядела со стороны, но во мне просто кипела злость. Я готова была его толкнуть, чтобы тот свалился на лед и ударился своей дырявой башкой. Но я сдержалась. Я даже не хотела соглашаться с ним. Мне надоело складывать руки и говорить, что я бесполезна. Я покажу всем своим обидчикам, на что я способна. Если я не добьюсь ничего в фигурном катании, то успех меня будет ждать в другом деле! Я в этом полностью уверена! Всю оставшуюся тренировку я пребывала в паршивом настроении. Вибке это заметила, но не стала лезть. Наверное, ей тоже надо было иногда обдумать свое отношение к этому миру и людям, окружающих ее. Тут господин Фишер начал орать: — Нойманн, Браун, Кауфман, сюда! Меня бросило в дрожь от его крика. Я не любила, когда он вопил на всю Германию. Его все и так прекрасно слышали. Я подъехала к нему и, устроившись рядом с парнем и девушкой, уставилась на тренера. — Вы трое летите на соревнования в Китай, понятно? Кауфман выпучила глаза. — Но… — Я сказал, что вы поедете! Школу отмените как-нибудь, ясно? Вы все уже будете в то время в старшей группе, — мистер Фишер покосился на меня. — Не бойся, соревнования пройдут в феврале, так что ты успеешь подрасти. Я сглотнула. Сейчас мне не хотелось своего дня рождения вообще. Я не хотела лететь в Китай, ведь это было, во-первых, далеко, а во-вторых, я не готова была выступать где-то за пределами Германии и моего родного катка. Кауфман было шестнадцать, А Брауну семнадцать. Они были готовы к этому, а я нет. Я же малявка. Заставить меня выступать во взрослой группе — это как заставить ребенка ходить, когда он только что появился на свет. Эти двое отъехали, и господин Фишер глянул на меня. — Будешь отрабатывать четвертные до потери пульса, понятно? Я вздохнула. Тренировка уже закончилась, потому я прошмыгнула в раздевалку и переоделась. Теперь предстояло добраться до дома. Прошло всего лишь два месяца после начала учебного года и возобновления тренировок, а я уже влипла по полной. Дома я поужинала и скрылась в комнате. Уте сегодня к нам не заходил. Все-таки он работает. Он мне наказал ложиться спать пораньше, но я ослушалась его, достав телефон и продолжив печатать свою историю. Сестре это теперь было неинтересно. Пауль лежал рядышком, по правую сторону от меня стояла кружка чая, за окном уже стемнело. И даже когда чай закончился, а собака уснула, я продолжала писать. Я хотела излить чувства в слова. И только когда глаза сами закрывались, а руки были не способны удержать телефон, я заснула, не думая уже ни о чем.