Услышь меня

Темно. И немножко холодно. Я лежу под одеялом и бесцельно смотрю в окно, за которым ездят машины, светя своими фарами. Пауль пристроился у моих ног, и он уже спал, мило посапывая. Эта ночь казалась мне слишком тихой. Я, наверное, оглохла, но храпа отца я не слышала. И шарканье чьих-нибудь ног тоже. Я заметила, что в коридоре еще горит свет, но голоса с кухни не доносились до моей комнаты. Я даже не знала, кто там сидит, но я бы поболтала с ним, ведь мне было еще и жутко скучно. Мне так хотелось посидеть в телефоне, полистать новости и, может, попереписываться с кем-нибудь. Я вдруг начала ощущать какую-то… ломку? Без телефона, казалось, я не могла ничего. Надеюсь, когда я буду уходить в школу и на тренировки, мне будут возвращать его. Иначе как я буду разговаривать с кем-то? Носить тетрадку и ручку с собой, что ли? Ну уж нет. Я добьюсь того, чтобы мне вернули мой родной телефон. И почему мама вчера так вспылила? Не знаю. Хотя, это я ее, наверное, довела. Конечно, истерику устроила… Надо было молчать, Розмари, молчать, а не претензии предъявлять! Даже радость после помолвки сестры и Уте испарилась… Хоть завтра и был понедельник, заснула я опять очень поздно. Я как раз «раздумывала над своим поведением» и пришла к выводу, что все-таки была права. Если бы я продолжила молчать и не возмущаться, то, наверное, могло произойти что-нибудь и похуже в будущем. Например, мама решила бы, на кого я пойду учиться, кем я буду работать, за кого выйду замуж, куда перееду и тому подобное. Я искренне надеялась, что такого никогда не произойдет хотя бы из-за вчерашнего инцидента. Я думаю, что мой крик души заставит маму задуматься над чем-то. Возможно, грядет серьезный душевный разговор. Если честно, то мне тоже надоело это чересчур строгое отношение мамы ко мне. Даже господин Фишер был более снисходителен, чем она. Нет, и правда, а почему Эмму все это не заставляли делать?.. Телефон в школу мне, кстати, выдавали. Все равно он был без интернета, ведь так? Видимо, мама сжалилась надо мной. И на том спасибо, что хоть тетрадь не придется с собой носить и ручки каждую неделю менять. Я мысленно уже давно простила маму, но отпустила ли она мне мой грех? Еще в наш конфликт никто не стал влезать. Папа ни мне, ни маме ничего не сказал. Хотя, возможно, с мамой отец как-то поговорил — просто никто этого не слышал. Эмма тоже старалась оставаться на нейтральной стороне. Она заходила ко мне и пыталась как-то подбодрить и пообщаться, но я была просто никакая. И даже видео с котиками не помогали. Мне казалось, что ничего, кроме одного, не поможет. Почему-то когда я плакала, думала, что Сынгыль бы не кинулся меня успокаивать, а сначала недовольно что-то проворчал бы на корейском. Он бы не стал словами поддерживать меня, а просто подошел бы и ткнул в руку, чтобы проверить, жива ли я или нет. Затем, аккуратно повернув меня к себе, одарил бы безразличным взглядом и обнял. «Опять мой свитер намочишь», — пробубнил бы тот и поправил мою челку, которая бы сползла на глаз. Я бы улыбнулась и немедленно прекратила бы плакать, чтобы Ли не подумал, что я окончательно превратилась в реву-корову. Эх, эти мечты… Иногда мне казалось, что исполняются они не у всех. Например, Вибке мечтала о гитаре, — и она у нее появилась. Эмма мечтала выйти замуж за Уте, — и вот она почти без пяти минут его жена. Я мечтала быть с Сынгылем — и улетела… Мне начало казаться, что я все больше раскисаю с каждым днем. Я утопала в своих грустных и пессимистичных мыслях, и окружающие этого просто не могли не заметить, хоть я старалась и не показывать этого. А то мало ли, слухи еще пойдут, что меня кто-то там бросил. Любят у нас в классе такой ерундой заниматься. Нет бы о себе беспокоиться — нет, надо посплетничать, пустить слухи про всех: и про чужаков, и про врагов, да и про друзей тоже можно. Сплетни, словно мелкие паучки, разбегаются быстро и плетут новые сети. Как хорошо, что я таким никогда не занималась. Да и будто было, кому рассказывать. Иногда радовало то, что я умела хранить секреты. И моя немота тут совершенно не при чем. А еще время стало пугать меня. Оно стало таким быстротечным и быстро кончающимся, что, думаю, не одна я начала мечтать о каком-нибудь двадцать пятом часу, чтобы успеть сделать то, что недоделала или забыла. Часто, проходя мимо детской площадки, я смотрела на радостных детишек, резвящихся в песочнице и весело скатывающихся с горок. Мне хотелось тоже вернуть те годы, когда я ни о чем не задумывалась и игралась с песком, делала куличики и улыбалась во весь беззубый рот. И тогда мне было плевать на свой дефект и переживания, на то, что кто-то что-то там со мной не поделил, а кто-то вместо того, чтобы признаться в любви на английском или немецком, строчит сообщения на своем корейском. Я, если честно, даже переводить их боялась. А вдруг там что-то нехорошее? Или Сынгыль хочет, чтобы я научилась ругаться по-корейски? Странные у него желания. Хотя бы со мной посоветовался, что ли. А ведь ничего особенно и не поменялось. На тренировках меня все так же встречала белобрысая и жизнерадостная Вибке, слишком тихий Браун и серьезный господин Фишер. Девушка смеялась со мной, каталась и шутила, и я веселилась, а из моих глаз даже слезинки катились из-за хохота. Тренер нас, конечно, отчитывал, но неугомонная Вибке продолжала нашептывать мне на ухо забавные истории. Август фыркал и пил воду, наблюдая за нами. А ведь они оба старше меня… Не считают ли они Розмари маленькой для них? Ведь и Брауну, и Вибке уже скоро восемнадцать, а это — совершеннолетие как-никак. Надеюсь, моя подруга не забросит фигурное катание и не утонет в учебе или работе с головой. И с Августом, надеюсь, такое тоже не произойдет. Вообще, единственным человеком, с которым я чем-то в последнее время делилась, была Вибке. Уте давно не заходил, был весь в делах, иногда звонил Эмме, но лично я с ним не виделась. А вот девушка могла выслушать меня на тренировках. Я ей строчила длиннющие сообщения, а она, кивая головой, читала их и хлопала меня по плечу. Иногда мы обе любили остаться после тренировки в раздевалке и поболтать, но потом нас выгоняла злая уборщица. Мы и правда могли заговориться до самого позднего вечера. Благо, эта уборщица вовремя нас выводила из Ледового дворца, и мы, посмеиваясь друг над другом, шли по домам. Временами я вспоминала, как познакомилась с Вибке. Тогда я только-только ступила на лед в новеньких белых коньках, неуклюже падая на колени. И мне было лет семь — точно не помню. Значит, моей подруге было девять. Я была очень маленькой, зажатой и забавной, и когда у меня что-то не получалось, все хихикали надо мной. И только Вибке молчала, провожая меня таким добрым-предобрым взглядом. Брауна я сразу же записала в список «тех, кто вызывает у меня подозрение, но вроде они неплохие ребята». Даже когда этому мачо было почти десять, он уже круто исполнял прыжки и самодовольное улыбался девчонкам. И мне в том числе. Но я не знала, как реагировать, поэтому, глупо улыбавшись в ответ, продолжала слушать тренера. Я вообще старалась не делать акцент на этом Августе и быть одной на катке, потому что знала, что со мной никто не захочет поговорить. Но нашлась одна девчонка, которая незаметно подкралась ко мне и испугала, заставив меня пошатнуться и чуть не свалиться на лед. — Ха-ха! — рассмеялась она. — Ты такая забавная! Я несмело кивнула головой. — Как тебя зовут? Меня Вибке, — девочка протянула мне руку. Я пожала ее и приподняла уголки губ. — Так как тебя зовут? — переспросила белобрысая. — Тебе не хочется говорить свое имя? — Розмари, Вибке! Хватит болтать! — крикнул нам господин Фишер. — Езжайте обе сюда! — Так ты Розмари! — сказала Вибке. — Красивое имя, редкое. Но меня смущает, что ты молчишь. Что-то случилось? Я помотала головой и жестами попыталась показать, что со мной не так. Моя новая подруга мигом меня поняла. — Сожалею, — грустно произнесла она. — Но, думаю, ты все равно интересная. Тогда я просто была ошеломлена. Меня посчитали интересной? Такое может быть? Я сильно обрадовалась своей новоиспеченной подружке, потому что она даже не стала надо мной смеяться. Я широко заулыбалась, и она тоже. И именно тогда зародилась наша дружба. Да, я считала ее лишь хорошей знакомой, но мне казалось, что наша дружба с каждой встречей все крепчала. Если раньше мы как-то не могли поделиться каким-нибудь секретом, то сейчас мы могли друг другу доверять. Мы стали общаться намного больше, чем когда-либо, и я наконец примерно поняла, что такое иметь лучшую подругу. И для меня это не значило постоянно гулять вместе, каждый день ходить в кино или кафе. Дружба для меня — это взаимовыручка, взаимопонимание, сострадание и, главное, уважение. И бескорыстность, конечно. Сколько случаев было, когда кто-то кого-то кидал, когда первый переставал приносить пользу или попадал в беду. А эти люди когда-то заявляли, что будут вместе навеки, и ничто не сможет разлучить их. Я читала о таком в книгах. И в жизни несколько раз переживала. Мы с Вибке раньше ходили на качели, которые располагались рядом с Ледовым дворцом. Мы усаживались на них и болтали. Поскольку я была маленькая и телефона у меня не было, я писала в тетрадке, и девочка вечно исправляла мои пунктуационные и орфографические ошибки, что меня иногда раздражало, но я лишь неловко пожимала плечами. Я так и не осмелилась сказать про свои оценки по немецкому. Наверняка она до сих пор думает, что у меня стоит двойка. Вибке также была готова помочь мне с уроками. И дома я у нее, кстати, тоже была. Только один раз. Жила она с мамой в небольшой однокомнатной квартирке. Я, смотря на ее жилье, думала, что даже жаловаться права не имею, ведь у нас была довольно просторная трехкомнатная квартира. Мне становилось стыдно каждый раз, когда я начинала ныть. Мы с Вибке усаживались на кухне и делали уроки. Ее мама звонила моей и говорила, что все нормально, и я абсолютно не мешаюсь. Так мы и сидели с ней вместе до вечера. Потом она и ее мама провожали меня до дома, где меня встречала моя мама. Я прощалась с подружкой и скорее ложилась спать, чтобы скорее пережить следующий день, чтобы скорее оказаться на следующей тренировке… Но не всегда тренировки приносили мне удовольствие. Иногда боль. Особенно когда Вибке не было, и на катке я видела Брауна и своего одноклассника, который насмехался надо мной. Хотелось уйти, ведь над каждой моей неудачей кто-то хохотал. Хотелось сбежать, провалиться сквозь землю, чтобы не слышать этих насмешек и не видеть эти надменные лица. Еще тогда я собиралась взять себя в руки, избавиться от комплексов, но ничего не получалось. Я ужасно завидовала тем, кто преодолел всякие преграды и полюбил себя таким, каким он есть, и не стеснялся ничего. Сейчас я бы привела в качестве примера ту же Анну. Красивая, подтянутая, смотрит на всех свысока, ничего не боится, на чужое мнение плюет. А я — зажатая, стеснительная, временами завистливая. Ну и ладно. Зато я добрая. Но меняться тоже надо… Может я в мыслях Вибке давно называла лучшей подругой, а вот рассказать ей про Сынгыля так и не смогла. Что-то гложило изнутри. А вдруг она начнет хихикать и подкалывать? Нет, я более чем уверенна, что та никому про это не расскажет, но меня беспокоило то, как подруга станет относиться ко мне. Ведь все нормальные немецкие девочки влюбляются в немецких мальчиков, а не в корейцев, которые живут на другом конце Земли. Или же я просто не хотела слышать те слова, которые мне говорил Уте. «Забудь его, выбрось из головы, влюбись заново»… Ну что за бред? У одного есть невеста, у другой — парень, и разве они могли бы разлюбить их и «влюбиться снова»? Думаю, нет. Это то же самое, как отказаться от любимого дела и прожигать свою жизнь в офисе. И мама бы сказала то же самое. Видимо, мне придется справляться со своей любовью в одиночку. А ведь мне никто не казался таким красивым, как он. Мой взгляд не находил на улицах никого, кто был бы таким же прекрасным. Да, Сынгыль был не из самых вежливых людей, но он мне все равно нравился. Даже не знаю почему. Иногда казалось, что мое сердце совершило ошибку и теперь мучается. Или это купидон случайно промахнулся? Надеюсь, он не на всех так практикуется. Мне было интересно, как Ли там живет, что с ним, как его собака Джиндо, как успехи в фигурном катании… Но меня также волновало то сообщение на корейском. Что же он написал? Все, когда мне отдадут обратно телефон, я обязательно переведу! Да еще и на том же корейском ему что-нибудь отправлю. Нет, лучше на немецком. Будет знать, как меня мучиться заставлять!

***

В один прекрасный день ко мне в голову забралась гениальная идея, которая, к слову, должна была быть не очень хорошей, потому что заключалась она в том, чтобы я незаметно протащила дома к себе в комнату телефон. Когда я пришла домой, то не стала отдавать телефон маме. Я знала, что она, конечно, вспомнит, но время у меня еще было. Мать сидела на кухне, и когда я зашла, поздоровалась, подняв взгляд на висящий на стене телевизор. Я молнией прошмыгнула в комнату с Паулем на руках и тихо закрыла дверь. Никого кроме нас с мамой не было в квартире. Я присела на кровать, бросив рюкзак на пол, и зашла в интернет. У меня висела куча сообщений, которые я нарочно не стала читать, просто открыв диалог с Сынгылем, который был в сети пару часов назад. Я в уме посчитала, сколько сейчас времени в Корее. Примерно десять часов вечера — поздно. Я пролистала до этого злополучного сообщения, выделила его и открыла переводчик. Найдя нужный язык, я вставила эту фразу, и… — Розмари, что это ты делаешь? — возмутилась мама, увидев меня в обнимку с телефоном. — Отдавай сюда! Я в панике выключила его и отдала маме. Черт, а фраза-то уже перевелась, я просто не успела даже глазком на нее взглянуть! Ну почему маме нельзя было подойти на секунду позже?! — Иди пообедай, — сказала мне мать. — Только переоденься сначала, чтоб одежду уличную не запачкать. Я, тяжко и как-то обиженно вздохнув, поникла головой и надула щеки. Пауль лизнул меня, но меня это совсем не обрадовало. Я нарочито медленно переоделась и так же не спеша вышла из комнаты, поплелась на кухню. За обедом мы с мамой молчали и ничего друг другу не говорили. Между нами нависла гробовая тишина, которую нарушал телеведущий и тиканье настенных часов. Я хлебала суп и украдкой посматривала на маму, которая наблюдала за мной. Она внимательно рассматривала меня. Мне казалось, что мать хочет улыбнуться, но почему-то не позволяет себе этого. — Эмма на работе? — поинтересовалась я. — Да. — И папа? — Да. И Уте наверняка тоже, если ты хочешь про него спросить. Я неловко отвела глаза. Ну конечно, сегодня же выходной только у мамы. И почему я так люблю задавать людям глупые вопросы? — А с кем ты переписывалась? — полюбопытствовала мама. — Этот человек настолько важен для тебя, что ты даже смогла обмануть меня, не вернув телефон? — Я не переписывалась, я… хотела перевести фразу с английского, — солгала я. Вот сейчас я понимала, что я вру собственной маме. Мне почему-то хотелось рассказать ей про все, выложить всю правду, но страх всегда побеждал в моей душе. И сейчас тоже. — Ты да что-то с помощью переводчика переводишь? — усмехнулась мама. — Я думала, ты хорошо знаешь этот язык. — Да, но таких слов я не знала, — продолжала врать я. — Это был неизвестный мне фразеологизм. — Ну ладно, — успокоилась мама. — Но дома телефоном ты все равно только через месяц будешь пользоваться. Я нервно хмыкнула. Не стоило маме мне об этом напоминать, — я сама это прекрасно помнила. Я каждый день отсчитывала до окончания ареста. И почему-то во время наказания мне хотелось сбежать из дома назло маме, сходить в театр или кино, погулять с Вибке, повеселиться и вернуться ближе к ночи, когда все бы уже спали. Но мне не было двадцати, и я была слишком послушной для побегов. Но в некоторых сериалах я видела, как подростки смело бегут из дома, когда им что-то не нравится, путешествуют на машинах и забывают обо всем. Если честно, то мне тоже так хотелось — уехать куда-то далеко-далеко. Хотя, побывав в Китае, я поняла, что буду скучать по семье. Да и толку от приключений, когда ты один? А еще я до сих пор была обижена на Сынгыля. Ну почему, почему ему нравится говорить и писать на корейском, зная, что я ничего не пойму? Ему нравится, когда люди мучаются? Ладно, тогда в следующий раз проверим его знания deutsch. Пусть и он помучается. Хотя, наверное, он сразу догадается перевести мое сообщение с помощью переводчика и не будет уподобляться мне. И как Ли только угораздило влюбиться в такую растяпу? Ах, да. Точно так же, как эту самую растяпу угораздило влюбиться в этого грубияна. И в который раз я сожалела, что мы не родились в одной стране, в одном городе и не жили по соседству… Как же мне хотелось такого счастья.

***

В один день я как обычно пришла на тренировку, где встретилась с Вибке. На разминке мы поболтали, а затем прошли на каток. Там нас уже поджидала наша группа и тренер. Браун, которого я сразу заметила, не красовался перед девчонками, что меня очень удивило. Мне даже в какой-то момент показалось, что его подменили, и это на самом деле какой-нибудь его брат-близнец. Я, с опаской взглянув на него, проехала вперед. Меня жутко начали напрягать его короткие взгляды в мою сторону. Занятие еще не началось, а я уже хотела убежать куда подальше от этого Августа, — уж слишком подозрительным он был. Я решила не задумываться об этом, не акцентировать внимание, но это просто-напросто не получалось. Это было так же тяжело, как и забыть Сынгыля с его холодным взором. Я совершенно не понимала, почему этот странный парень Браун безотрывно глядит на меня. Надеюсь, он не влюбился в меня. Нет, это просто невозможно, ведь я «не его типаж». Да и для меня это было страшно — иметь такого ухажера, как Август. В моих глазах он всегда являлся бабником и «гуляющим» пацаном, который любит фигурное катание, но не любит всех остальных. Да что это я, — все знали, каков он. Но сейчас, когда тот резко изменился, это начало… удивлять? Почему? Что-то случилось? В последнее время Браун был каким-то грустным. Может, стоит его пожалеть? Но он ведь так много смеялся надо мной. Но Август ведь тоже человек, и ему нужна поддержка. Или все-таки воспользоваться положением и надавить на больное? Да и я сама начала меняться. Такое ощущение, что мы просто все растем. Я тоже стала чаще грустить, на некоторые вещи я теперь смотрю по-иному, нежели раньше. Я открыла для себя какие-то новые понятия, например как дружба и любовь, настоящие радость и зависть. Я переживала новые эмоции, и это казалось мне потрясающим, но одновременно и печальным. Я понимала, что будет время, когда я познаю настоящую боль, предательство и всю остальную грязь, которая царит в людях. И частично во мне. Когда тренировка закончилась, я постаралась раньше всех проскочить в раздевалку, сказав Вибке, что просто спешу домой, но на самом деле я спешила убежать от Брауна, который до сих пор провожал меня пристальным взглядом. Девушка, пожав плечами, отпустила меня, и я в спешке направилась к выходу, но тут меня окликнул тот голос, который я слышать вообще не хотела. — Розмари, слушай, ты не могла бы остаться и поговорить со мной? Я резко остановилась и обернулась. Вибке также в недоумении уставилась на Брауна. Я заволновалась и отвела взгляд. Ко мне подъехала подруга и шепотом сказала: — Слушай, может, не будешь оставаться? А то мало ли. «Я не знаю, что он хочет мне сказать, но он выглядит весьма… устрашающим». — Ага, на серийного убийцу похож, — хмыкнула Вибке. — Ну смотри. Я могу остаться с тобой. — Это будет нашим личным разговором, Вибке, — нас догнал Браун, одарив ее неприятным взглядом. — Уйди, пожалуйста. Розмари тебя потом догонит. — Ты выглядишь весьма устрашающе, — девушка сразу встала в позу. — Ты с ней хочешь что-то сделать? — Не твое дело, — фыркнул он. — Свали уже, надоедливая муха. Ну вот. После этих слов Вибке точно не уйдет от нас. Она разозлилась, в ее глазах загорелся огонек ярости, и та уверенно ткнула парня в грудь. — Да ты… Как ты смеешь… «Вибке, можно я поговорю с ним наедине?» Моя подруга слегка удивилась моему решению. Она опешила. — Ладно. Я пошла. Пока, — попрощалась Вибке с нами, покинув каток. Наверное, она все-таки обиделась на меня… Но ведь Браун, — я это вижу, — хочет сказать что-то важное. Тем более, если что, в Ледовом дворцу я-то точно не одна. — Розмари, — раздался его голос, как только Вибке скрылась за горизонтом, — прости меня. Я удивленно выпучила глаза. Вот чего-чего, а такого я совсем не ожидала. Я поморгала, даже ущипнула себя, чтобы убедиться, что это реальность, а не сон. «За что? :0» — У тебя что, амнезия? — огрызнулся тот. — За все. За насмешки, за проблемы… Просто за все. Мы с тобой знакомы уже так давно, но я ни разу не извинился за свое отвратительное поведение. Так, не перебивай меня! — он отобрал у меня телефон, чтобы я ничего не написала. — Я перед тобой тут распинаюсь вообще-то… Так вот. Я… самоутверждался за счет тебя. Ну, знаешь, это когда ты смеешься над слабыми или над такими, как ты, чтобы почувствовать себя лучше. Мне нравилось это делать — смеяться над тобой. Было весело. И я чувствовал себя крутым и уверенным всегда, потому что знал, что смогу высмеять любого, кто мне не понравится. Август смолк, почесав затылок. Он некоторое время ничего не говорил, но потом, скромно посмотрев на меня, выпалил: — Но, знаешь, моя мать недавно заболела раком, и я пересмотрел свое отношение ко многим людям. Да и взгляды на жизнь тоже. Да, Браун. Знаешь, я сейчас тоже пересмотрела свое мнение о тебе. Мне казалось, что ты бесчувственный и что тебя ничего не сможет задеть, но сейчас я очень сожалею тебе. Я дрожащей рукой потянулась к своему телефону, который был у Августа. «Я очень, очень сожалею тебе. Я искренне надеюсь, что все будет хорошо :(( К слову, я раньше тоже считала тебя… злюкой. Ты был противным, но сейчас я вижу, что ты способен осознавать свои ошибки. И я тебя прощаю. Слушай, а давай мириться? :))» Август хмыкнул. Он протянул мне руку. — Давай. Я пожала его руку и расплылась в довольной улыбке. Даже, наверное, глупой со стороны показалась. Браун засмеялся, и я в недопонимании посмотрела на него. — Ничего страшного. Все нормально. Ладно, пойдем, а то уже темнеет, знаешь ли.