Услышь меня

Мои отношения с Хайко складывались должным образом: мы ходили гулять вдвоем, держались за руку и вместе смеялись. Мы и в самом деле нравились другу. Я узнавала от Хайко много нового, а он — от меня. За это время, пока мы встречались, произошло много нового, что сблизило нас: и сессии, и какие-то мелкие ссоры, и очередные встречи, переписки. Я не могла поверить, что Хайко мой парень, а не чей-нибудь другой. Мне казалось, что я его, что ли, не заслуживаю. Я старалась не накручивать себя, но иногда меня просто пробирало переосмысливать всю свою жизнь, обдумывать каждый момент и тому подобное. Это менч сильно отвлекало от дела, которым я занималась в то или иное время. Так я, поддавшись воспоминаниям о Пауле, упала на тренировке перед Брауном и господином Фишером, опозорившись по полной на тройном прыжке. Я виновато подняла на них глаза и пожала плечами. — Слушай, чтоб таких трюков на Гран-При не было, — проскрежетал сквозь зубы тренер. — А не то я сожру тебя с потрохами. Браун прыснул, и мужчина повернулся к нему. — И тебя тоже сожру. Смеется он. Август смолк и опустил глаза в пол. Я лениво поднялась с холодного льда и отряхнула джинсы. — Господи, уже скоро вам двоим в Японию лететь… — пробормотал себе под нос господин Фишер. — Чтоб выступили лучше всех, поняли? Вашей карьере и Германии нужны ваши первые места, запомните! Вы — гордость нашей страны. Мы с другом кивнули и выбежали из Ледового дворца. А улететь в Японию мы должны были уже ровно через месяц. Чемодан я решила собрать за неделю, а может, и за день до отъезда. Мне уже не терпелось повидать Японию с ее сакурой (которая, правда, не цветет зимой), традициями и людьми. Мне так хотелось посмотреть на Токио, этот большой город со сверкающими огнями и множеством людей, ходящих по своим делам. И меня совсем не пугали люди. Я, наоборот, хотела побывать в этом мегаполисе, и я даже не думала о том, что могу потеряться в огромной толпе. Наверное, это потому, что я больше не чувствую себя одинокой. Недавно я написала Юри с просьбой рассказать что-нибудь о Японии. Он описал свой родной город, свое детство, даже упомянул Ледовый дворец. Про Токио мы поговорили мало — в основном наша переписка была про Хасецу. Кацуки еще так подробно рассказал про цветение сакуры, что мне жутко захотелось посетить Японию весной, а не зимой. «Но зимой в Японии тоже красиво, — возразил знакомый. — Весь город покрывается снегом. И даже если ты не любишь снег, всегда сможешь зайти в какое-то кафе, отведать рамена, суши или мочи. Или данго. Попробуй это все!!!» Конечно, Юри, я все обязательно это попробую. Затем я рассказала ему все, что знаю о Германии и Кельне. Я сказала, что если он приедет в мою родную страну, то тот будет просто обязан попробовать излюбленные Уте сосиски и пиво. И посмотреть много чего ему стоит. Бранденбургские ворота, различные соборы, музеи… Правда, придется поездить по городам, но не в этом ли заключается суть путешествий? Еще я также попросила рассказать о России. Юри выложил мне все, что узнал от Виктора. Холодная, большая страна, богатая культурой и красивыми фигуристами. Я подумала, что было бы хорошо, если бы в финале Гран-При мне выпал свободный день и я бы посетила Кремль. Вот это было бы по-настоящему здорово… — И где твой парень? — поинтересовался Браун, заходя со мной в автобус. — Не он ли должен тебя забирать? «Я и сама смогу доехать до дома». — Как скажешь. Волнуешься перед Гран-При? Я кивнула головой. Я не просто волновалась, я жутко сильно волновалась. — Я тоже, — согласился Август. — Стремно как-то. Если мы оба облажаемся, будет полнейшее scheiße. Я пожала плечами. Я тоже так считала, поэтому надеялась, что все пройдет гладко и так, как мы планируем, ведь на этом серьезном событий нам обоим ну никак нельзя облажаться. А если такое случится, то, может, нам лучше будет уехать из Германии и больше никогда не связываться с господином Фишером. Я люблила Хайко. Я любила его черные волосы, спадающие на глаза, любила его родинку около левого глаза, любила его вечно холодные руки. Мне нравилось, когда он ухаживал за мной и мило улыбался, заставляя меня чувствовать себя значимой. Я всегда беспокоилась о его здоровье, потому что он и вправду вообще не уделял времени себе, что меня сильно волновало. Хайко уже пытался бросить курить и вроде как завязал, прекратив таскать с собой пачки сигарет, но ему все равно не хватало силы воли. Парень много кашлял, легко одевался, за что и получал подзатыльники от меня и Вибке (Браун стоял в сторонке и хихикал). Мне хотелось, чтобы он был здоровым, чтобы дописал свой альбом, который, к слову, уже начал, чтобы дальше играл на гитаре и пел, проводил время со мной и нашей компашкой. Но несмотря на то, что мы были нежны друг к другу, происходило что-то не то. Меня терзали сомнения насчет наших отношений, но я не могла разобраться, почему. Уже прошло около года с того момента, как он мне предложил стать его подругой, и с каждым месяцем я сомневалась все больше и больше. Друг или нет? Я чувствовала себя настоящей девочкой, пытающейся разобраться в чувствах к какому-то мальчику, и меня это бесило. Я хотела забыть об этом и просто жить, но не получалось. Когда заканчивались тренировки или я освобождалась от учебы, мои мысли заполнялись всякими любовными проблемами, о которых я думать даже не хотела. Тем более перед Гран-При. Но, видимо, это у женщин в природе заложено — постоянно о ком-то страдать или думать о чем-то своем. Я пыталась развлечь себя сериалами, но и там проскакивали любовные линии, и я тупо выключала компьютер, плюхаясь на кровать и смотря в окно. Спасала только мама, приходящая ко мне, чтобы позвать пить горячий шоколад. Я с огромным удовольствием соглашалась и бежала на кухню, будто и никаких вздохов и не было. Вибке, Браун и Хайко тоже любили мамин домашний шоколад. Когда мы, замерзшие и уставшие, приползали ко мне домой отогреться, мама готовила нам этот напиток и ставила чашечки перед нами. Наши красные ручки тянулись к чашкам, пытаясь согреться. Красные носы согоревал теплый пар, исходящий от шоколада. Больше всего мы любили пить этот напиток осенью и зимой. Летом и весной мы все вместе пили лимонад и сок, мечтая, что в скором времени настанет холодное время года, и вновь придет время горячего шоколада. Еще меня в последнее время посещало странное желание — написать Сынгылю и рассказать про все, что произошло, поделиться с ним впечатлениями и просто душевно поболтать. Я знала, что он мог измениться, но из-за его однотипных фотографий в инстаграме мне почему-то показалось, что особых изменений в характере Ли не потерпел. Только он мне иногда писал, комментируя что-то из моего аккаунта. Не знала, что ему до сих пор интересна моя жизнь. Недавно нам все же удалось списаться и немного пообщаться. Теперь я точно знала, что Сынгыль поедет на Гран-При, причем его первый тур состоится в Японии. Я была несказанно рада этому, но решила не говорить ему о моей радости, чтобы не питал себя ложными надеждами. И когда это я успела стать такой высокомерной в интернете? Мы с Хайко гуляли, наступая сапогами в грязные лужи, стараясь не брызгаться в прохожих. Листья с деревьев давно упали, и я представила, как вскоре ветки покроются слоем белого снега. Меня вновь испугало быстротечное время, и я подумала, что так и до старости не далеко. Я содрогнулась, и Хайко странно на меня покосился. — Все нормально? — поинтересовался он, получив от меня уверенный кивок. — Ну хорошо. Мы вновь надолго замолчали, ощущая какую-то странную стену между нами. — Розмари, пошли снова на холм? — предложил парень, взяв меня за руку, как год назад. — Наверное, нам надо поговорить, не думаешь? О чем поговорить? Зачем? Я не знала, но страх поселился в моей душе, когда я заметила, с какой серьезностью он говорил. Когда Хайко так на меня смотрел, я могла быть уверена — что-то случилось, или он хочет мне кое-что сказать. Вереница различных поворотов событий пронеслась в голове, и у меня даже промелькнула мысль, что меня хотят сбросить с холма, но это, конечно же, никак не могло произойти. Я подняла глаза на друга и поняла, о чем тот хочет поговорить. Естественно о нас. Я поняла, что это все из-за меня. Все плохое — из-за меня. Из-за моей глупости и наивности. Из-за моего самовнушения. И все заканчивается тоже из-за меня. Мои руки тряслись от понимания того, что происходит, и я пыталась не разреветься как маленькая девчонка, не понимающая своих действий. Я просто пыталась вновь кого-то полюбить и не мучиться со странной любовью на расстоянии, которая все никак не проходила и все дальше трепала мне нервы. Мне было жутко стыдно перед Хайко, и я не знала, сможет ли он меня простить за такое. Да, мне нравились его прикосновения и голос, но я всегда знала, что где-то далеко есть человек, чьи касания и «плакса Розмари» я любила больше. Мы дошли до места назначения, и Хайко посмотрел на меня. Заметив мои красные глаза, он удивился. — Ты чего? «Ты же хочешь, чтоб мы расстались, да?» Парень смолк, ткнув меня в щеку. «Не смешно». — Даже если мы расстанемся, мы же сможем остаться друзьями, чего я и хочу. «Зачем мы тогда встречались?» Я понимала, зачем. Но я хотела услышать это от Хайко. Он достал сигарету, поднес ее ко рту и закурил. А говорил, что бросил, врун. — Вероятно для того, чтобы заменить нами кого-то, да? «Прости». — Да подожди ты! Перестань извиняться! «Прости прости прости прости прости». — Розмари, да что ты? — юноша нахмурился. — Хватит, мы тут оба виноваты. А знаешь, мы вообще оба не виноваты, так что успокойся. Я подошла к нему и посмотрела на осенний Кельн, который сейчас не приносил никакого удовольствия. — Я любил девушку, — начал Хайко, — тоже с каштановыми волосами и зелеными глазами, как у тебя. Я молчала, внимательно слушая его рассказ. — Но она уехала из Германии, и я так и не смог забыть ее. А ты так на нее похожа, что я… Ну вот, видишь, я тоже должен извиняться. Извини. «Тот, кого я люблю, совсем на тебя не похож. Но он такой грубый! И я так скучаю по нему…» Парень хмыкнул. — Я тоже скучаю по моей любви. Ветер уносил сигаретный дым куда-то далеко-далеко, не донося до нужного места, ведь он растворялся в воздухе. Я не решалась смотреть на Хайко, поэтому просто глядела вниз, на подножье холма, с которого я могла бы свалиться. Парень смотрел туда же и так же о чем-то думал, как и я. Наверное, о своей любимой девушке. А я ему всего лишь нравилась. И он мне всего лишь нравился. Мы не любили друг друга. Это теплое чувство… Это дружба. Я поняла это сейчас и, приподняв уголки губ, обняла парня, уткнувшись в его грудь. — Ладно, мы, может, не встречаемся больше, но мы друзья, да? Я кивнула. — Дружить — это круто, — он положил руки на мою спину. — Мы не будем врагами и продолжим общаться. И удачи нам с любовью. Он хмыкнул, и я рассмеялась. Но не мое сердце. — Ты уже скоро уезжаешь в Японию, — задумчиво проговорил Хайко, выкидывая сигарету. — Удачи тебе. Я буду болеть за тебя. И спасибо за все, что ты сделала для меня. Спасибо.

***

По приходу домой оказалось, что семья Шмидт снова заскочила к нам. Может, они и жили в паре кварталах от нас, но дел у всех было по горло. Я не видела Уте и сестру с Габи уже очень долго, и каково было мое удивление, когда я увидела своих родственников, сидящих за столом. Я, совсем забыв про грусть, быстро разделась, скинула шапку и ботинки, пробежав на кухню, где ко мне в объятия кинулась маленькая Габи. — Розмари пришла домой! — я присела на корточки, обнимая ее в ответ. — Пап, мам, Розмари! — Видим мы, — хмыкнул мужчина, приветственно, как и Эмма, кивая мне головой. — Давай, Розмари, проходи — Ханна чай и на тебя заварила. — Я почему-то догадывалась, что ты скоро придешь, — улыбнулась мама, расставляя перед каждым кружку с чаем. — Интуиция. Я расплылась в улыбке и пожала плечами. Но внутри все равно что-то болело, и я старательно скрывала это под весельем, которого совсем не было. — Как учеба? — как любой нормальный взрослый спрашивает у молодого это, спросил Уте. — Говорят, ты скоро в Японию летишь — молодцом! Мы все гордимся тобой. — Все прекрасно, — соврала я, вспомнив про бесчисленные учебные долги. — Да, я лечу на Гран-При уже в следующем месяце. Через неделю. — Собралась? Готова? — поинтересовалась Эмма, сделав глоток своего любимого фруктового чая. — Да. Я жду не дождусь моей поездки! Япония ведь такая красивая страна. И, кстати, у меня там живет знакомый. Правда, на первый этап Гран-При он уезжает в Китай. Но мы увидимся на кубке Ростелекома. — Ты случайно говоришь не про Юри Кацуки, чьим тренером стал сам Виктор Никифоров? — выгнул левую бровь Уте. — Очень удивительное событие. И я рад, что ты нашла себе друзей в сфере фигурного катания. — У Розмари тут, в Кельне, много друзей-фигуристов, — рассказала мама, хотя у меня было только два таких друга (и то Вибке больше не встает на лед). — Они вместе гуляют, вот и сейчас Розмари пришла с прогулки со своим кавалером, с которым познакомилась в компании, верно? Шмидт посмотрел на меня, будто действительно поразился тем, что я нашла парня из Кельна, а не из Сеула. Меня это немного огорчило, хотя я знала, что Уте до сих пор хранил тайну про мою любовь, по которой я в последнее время стала невероятно сильно скучать. — Да… — согласилась я. — Хайко. С Брауном я еще в Японии и России нагуляюсь. — Вот видишь! — засмеялась мама. — Хайко очень хороший, если верить рассказам Розмари. Он добрый, веселый, способный поддержать в любую минуту. Прямо как ты, Уте! Но у него со Шмидтом была главные отличия, такие как: курение Хайко и гиперактивность Уте. Хайко был очень спокойным, хоть иногда и мог повеселиться, а Уте, наоборот, всегда шумел и даже рядом со мной вел себя очень активно, иногда даже забывая про меня. — А как там остальные? — спросила Эмма, вспомнив про других моих друзей. — Все хорошо? Я кивнула. — Да. Браун тоже волнуется перед Гран-При, Вибке стала подрабатывать в магазине. Все, в общем-то, отлично. — Понятно, — протянула она. — Я рада, что все хорошо. И что у тебя появились друзья, Розмари. Я неловко улыбнулась не сколько от радости сестры, сколько от моего имени, произнесенного ею в конце предложения. Оно почему-то дрожало. И мне показалось, что Эмма вообще хотела произнести его вначале. — Спасибо, — я принялась пить чай. — Габи, подай печенья, пожалуйста. Девочка вопросительно покосилась сначала на меня, потом на родителей и на бабушку. Ах да, она же не понимает языка жестов. — Розмари попросила подать ей печенья, — объяснила ей Эмма, и Габи, кивнув, принесла мне печеньки. — Прости, я правда ничего не понимаю, — виновато проговорила она. — Я бы так хотела услышать твой голос… Я покачала головой и погладила племянницу по голове. До чего же она была миленькой в этот момент! — Мы так гордимся тобой, — вдруг сказала мама, присаживаясь к нам за стол. — Ты так быстро выросла… Тебе уже в этом году двадцать, и ты участвуешь в Гран-При. Мама сдвинула брови к переносице и закусила губу, будто стараясь не заплакать. Мне всегда становилось очень неловко в такой момент, потоиу что я чувствовала себя… просто неудобно. Мы болтали еще около часа, пили чай и хрустели печеньями. Отец был на работе, и его почему-то очень сильно не хватало. И Пауля, который раньше сидел то у меня, то у Уте, то у мамы на коленках. Я время от времени улыбалась, и в улыбке моей была легкая тень грусти. Все это заметили, и мне стало стыдно. Надеюсь, все подумают, что я просто устала после прогулки. Чтобы как-то поднять себе настроение, я съела парочку конфет и пролистала инстаграм Юри (удивляюсь самой себе: мне поднимает настроение инстаграм пухленького друга из Японии!). В рекомендациях я нашла еще парочку заинтересовавших меня фигуристов, о которых я неоднократно слышала и смотрела выступления, но почему-то до сих пор не была подписана на них. Это Пхичит Чуланонт и Джей-Джей. И Сара Криспино. Все они едут н Гран-При, и одна мысль о том, что я, возможно, увижу тех, кем я восхищаюсь, в России, если пройду, будоражила мое сердце, заставляя расплываться в веселой улыбке. Правда, я понимала, что Сара — моя соперница, но я все равно не относилась к ней как к врагу, хотя мы даже не общались. Черт, как же неудобно я себя чувствую. Я вроде фигуристка, вроде еду на Гран-При, но меня никто не знает. Даже у Брауна есть популярность, а я (человек, который едет на Гран-При!) залипаю в инстаграмах известных фигуристов, которые даже понятия не имеют, что в Германии есть Розмари Нойманн, которая тоже может много чего достичь, и она просто неизвестна никому. Только двум фигуристам, с которыми я встречалась в реальной жизни. Ну и Виктору. Ну ладно, и Брауну, но мы-то были очень хорошими друзьями и жили в одном городе чуть ли не по соседству. Но я не гналась за популярностью. Я, наверное, ее даже побаивалась. Будут еще приставать на улице, с камерами за мной бегать, задавать неудобные вопросы, а может, захотят убить. Я была больше сосредоточена на своей успехе, а стану известной или нет — мне, в принципе, было все равно. Когда чаепитие закончилось, мама решила поболтать с Эммой, поэтому я, решив не мешать им своим присутствием, удалилась в комнату, где смогла расслабиться и опустить натянутую улыбку. Я плюхнулась на кровать, закрыла лицо руками и заплакала. Мне уже было плевать, если кто-то назовет меня плаксой, — мне просто хотелось рыдать. От непонимания того, что я творю. Неужели я стала плохой после того, как встречался с другим, пока любила другого? Кто я после этого? Да, мы остались друзьями, но будет ли он так же бережно относиться дальше? Я вдруг жто его задело? Но Хайко сказал мне, что тоже искал во мне замену… Так я еще и злая замена… Господи, дай мне сил просто успокоиться и забыть обо всем. Дверь в мою комнату заскрипела, и я в спешке утерла слезы, размазав их по лицо. Кто бы это ни был, он все равно увидит мои покрасневшие глаза и поймет, что это не просто так. — Розмари? — в комнату заглянул Уте и, увидев как я плачу, все-таки прошел внутрь. — Можно же? Я уверенно кивнула, продолжая сдерживать слезы. Мужчина сел рядом со мной и посмотрел на меня, обняв за плечи. Он всегда так делал, когда мне становилось грустно или печально. И сейчас тоже. — Что случилось? — поинтересовался он. — Все время ты будто не хотела нам улыбаться. Так расскажи хотя бы мне, в чем проблема? — Я… — вдох, шмыганье носом. — Ну это все любовные сопли, все дела… Ох, мне очень неловко, что ты снова будешь выслушивать меня по поводу этого… — Так, Розмари, спокойно, — он, заметив на тумбочке салфетки, взял их и предложил мне. — Ничего страшного в том, что ты мне что-то расскажешь, не будет. — Просто мне кажется, что если я расскажу об этом маме или сестре, то… Они не особо это одобрят, — шмыг. — Мне кажется, они давно меня свели меня с Хайко, и это будет для них разочарованием, если они узнают, что все кончено. — Хайко — это новенький в вашей компании с Брауном и Вибке, верно? — спросил тот, гладя меня по плечу. — Да. Он показался мне добрым, красивым. На первой встрече Хайко мило мне улыбался, а потом мы начали встречаться, но я чувствовала что-то не то. Будто наши отношения идут куда-то не туда, куда должны были идти… Понимаешь, мы искали замену друг в друге. Но меня больше беспокоит то, что мы можем прекратить общаться, а я этого так не хочу… Или… Или… Знаешь, неприятно, когда ты замена, и мне кажется, что ему было неприятно это слышать, но ведь Хайко сказал, что я тоде таковой являлась, и… — Так, — оборвал мою речь Уте, — помедленней. Я все понял. Давай успокаивайся, Розмари. Тебе не нужно волноваться так сильно перед Гран-При. — Угу. Я вытерла слезы, высморкалась в салфетку с розовыми цветочками, и вздохнула, с благодарностью взглянув на Уте. Уте. Мой хороший друг, который был намного старше меня. Он всегда выслушивал меня и поддерживал, никогда ни в чем не обвинял, хотя мог надо мной подшутить. Я улыбнулась сквозь слезы, удивив тем самым Шмидта. — А заменой кого был Хайко? — не скрывая искреннего любопытства, спросил Уте. — Сынгыль. Кореец. Когда уже я его забуду?! — Видимо, никогда, если ты до сих пор о нем думаешь, — усмехнулся тот, потрепав мою макушку. — Эх ты, Розмари. Зато есть и плюсы: ты увидишься с ним в Японии. — Ты думаешь, он любит меня до сих пор, как и я его? — А вдруг. — Не думаю. — Если что, то ты все ему выскажешь и забудешь. Или ты можешь найти себе занятие, которое поможет тебе забыть о нем. — Вообще, я надеюсь на то, что эта глупая проблема разрешится сама. — Вы, женщины, такие странные, — мужчина потянулся и закатил глаза, видимо, вспоминая Эмму. — Ладно. Все наладится, поверь. Мы обнялись, и я полностью успокоилась. В комнату зашла сестра и позвала Уте одеваться. Он попрощался со мной, но я вышла с ним в коридор. Шмидт одел на дочку шапку, повязал шарфик, и Эмма, взяв Габи за ручку, вышла из квартиры, сказав нам с мамой на прощанье «пока». В этот же вечер я собралась упаковывать вещи. Я положила нужную мне одежду, коньки и костюмы в чемодан. В рюкзаке лежали книга, плеер (на всякий случай) и наушники. Я не знала, что еще могу взять в самолет, и решила, что этого будет достаточно. Хотя путь долгий, даже слишком. Я, закончив сборы, улеглась на кровать и закрыла глаза. Уже скоро я вновь попрощаюсь с Кельном.

***

— Так, Розмари, не отставай, — сказал мне Браун, когда я шла рядом с ним в ногу. — А то еще на самолет опоздаем. — Ты не командуй тут, командир, — фыркнул господин Фишер. — Все, бегом. Мы опаздывали на самолет, и человеком который обычно волнуется, что самолет улетит без него, была я. Я реально занервничала и побоялась, что Гран-При нам больше не светит, но вскоре, когда мы подходили к аэропороту, я успокоилась — оставалось еще полчаса. Мы сдали чемоданы в багаж, а свои рюкзаки оставили у себя. Мои нервы угомонились только когда мы сели в самолет. Я как всегда заняла место у иллюминатора. Я устроилась в кресле поудобнее и откинулась назад, на спинку сиденья. Я глубоко вздохнула, вспоминая последнюю неделю, проведенную в Кельне. Я помню отчетливо две вещи: расставание с Хайко и то, как Вибке и он нас провожали. Они нам с Августом строчили по сто сообщений в минуту с пожеланиями. Это было очень приятно. Но, правда Брауна они все равно достали. «Пристегните ремни, выключите мобильные телефоны и не вставайте с места во время взлета и посадки», — произнесла стюардесса, и я взглянула в окно. Скоро все в моей жизни вновь поменяется.