Павшие Вавилона башни

Электросудорожная терапия, так она называется. Если гуглить электрошок – выдаст модели шокеров. Забьешь «Электрошок, психиатрия» - полезут охуительные истории, «Пролетая над гнездом кукушки», Лурк и остальная паранойя. Говоришь это Микки четыре раза, и все равно он читает не то и не там, грузится, переживает, потом забрасывает тебя побочкой и отзывами каких-то шизоидов из Кемерово, которым «электричеством выжгли память». Он говорит – едва успеваешь зайти в квартиру, спор вяло течет третьи сутки: - Может, не надо все-таки? А ты очень устал, и влажно в его добрых глазах, что не кинь в них, все простят, и кому еще въебать, как не Микки. - Может, не надо. Может, вообще не надо ничего. - Я не в том смысле – - Что ты хочешь от меня? Ты нагнулся развязать шнурок, садишься на пол в коридоре. Едва дотащился от метро. Он встает на колени перед тобой. Его взгляд беспомощный. - Денис. И ему не верится, что ты сделаешь больно, и очень зря, и сколько можно вам обоим мозги ебать, не надо было отвечать, не надо было продолжать, но – - Ты хотел, чтоб я попробовал? Я пробую. Так тебе тоже не то. Ты пиздец как беспокоишься – вроде как – но зато… - Ден. Ден. Его ладони на твоих щеках. Влажные. У него от волнения руки вспотели. Он не знает, куда деть себя. - Что? За что ты так с ним? Ты почему вообще решил, что так можно? - Я не знаю. Его честность с толку сбивает. - Ну прости меня. Я хочу, чтоб тебе помогло. Но из-за меня – туда… если из-за меня – то не надо. - Илюша… - Мне страшно за тебя. Чем больше читаю, тем страшней, пиздец. А вдруг ты потом будешь, как Джек Николсон слюной капать? Ну не просто так же вокруг этого столько ахуя? - Ты космически плохо вопрос изучил. - Да. Его улыбка глупая. - Да, я – да. Но ты уверен, точно? Ты сам? От него пахнет телом и дезиком, и твоими сигаретами. - Не уверен. Он крепче сжимает футболку у тебя на груди. - Я вообще не уверен. Хуй с ней со слюной, это страшилки все. Я боюсь, что не поможет. И это – ну, все, будет пиздец край. Он обнимает тебя и обещает, что все получится. Он ни хрена в этом не смыслит, его слова ничего не стоят, от него ничего не зависит, но твои пальцы – в его волосах, и он так настойчиво, так отчаянно за тебя цепляется, что внутри возникает мгновенный, дешевый порыв, тебе правда верится, что он знает что-то, чего не знаешь ты, что в нем есть что-то, чего нет в тебе, что-то спасительное, исцеляющее, что он может тебя удержать здесь, и эта мысль не отвращает - в тот конкретный, скоротечный вечер, она влечет, туманит разум, рыба бьется о мостки, но сияет блик на чешуе, ослепляет, и так грандиозно, так безмерно трогает – отважный, безмозглый Илюша Зимин, с его распахнутым, бесценным сердцем, которое не знает вязких сомнений и угрюмого смирения. Он тебе по плечо, он лезет в драку, сколько его помнишь, но ляжет после первого удара (чтоб встать потом и напроситься на второй), он так беззащитен в своем пустом, каждодневном душевном горении, и в то же время – он настолько храбрее тебя. Есть другое слово еще. Ты его ищешь долго, но не находишь. Ты не знаешь, как описать короче, как обозначить, но дело вот в чем: смеяться над Микки легко, легко от него отмахнуться, но ни смеяться, ни отмахиваться давно не хочется, и то, что запросто и в радость удавалось презирать – два, три года назад, - теперь рождает коленоприклоненное почтение, а на его распахнутое сердце надеешься, почти как на разряд, надеешься, что оно поможет – «пустить пульс по рукам живым». Но не помогает. Сколько бы он в тебя не влил. На ЭСТ не дают предписание. Надо уточнить диагноз. Надо попробовать еще курс. «Надо» - это тысяч на двадцать, и бог бы с ними, но речь о времени, вопрос один – кому заплатить двадцать тысяч, чтоб не страдать вот этой вот хуйней, по десятому кругу, расчехляешь записную книжку, ищешь подвязки, дергаешь Диму, Дима выдает пиздянок, увесистых, говорил так с тобой – дай бог, пару раз в жизни: - Ты ебнулся, что ли? Ты позвал его выпить, к вам с Микки, очень недоставало своего угла, как никогда, покупал утром закусь, Берсерк так хардкорен, что пивной хуйней зажирает водку, старая хохма, хотел сказать ему, что тебе не достает времени, когда вы жили вместе, и что бы там ни было, он твоя семья здесь, единственная, и тебе нужна его помощь. Получил вот что. - Давай – погоди, заткнись нахуй, - давай еще раз. Это какая-то лютая хуйня – - Ты ни хера в этом не понимаешь. - …которую – ебало завали, я серьезно, блядь. Ее врач назначает? И только если без нее пиздец никак? И тебе сказали – нихуя не назначим. А ты решил – я самый умный, блядь, я лучше знаю, я, блядь, куплю ее. Так что ли? - У тебя есть кто-то? - Был бы – хуй бы я тебе сказал с такой музыкой, вот серьезно, Дэн, бля – - Фантастический расклад. Я тебе позвонил – - Хуею иногда с тебя. - …потому что прошлым летом кто-то барыжил веществами. И продал Славке барбитуры, кусков на пятнадцать общим счетом. Это плохой способ сказать «ты мне торчишь», но он тебе торчит. Не считая всего прочего, не считая того, что он вообще чем-то занят, что кто-то вообще знает, как его зовут, - весной его чуть не приняли, и приняли бы, если бы не ты, и кто же, кто же тогда искал концы, кто нашел адвоката, кто вычесывал из сети блядские пошутейки про гаш с таблетками и стрим у Кингсты, кто ездил за его вещами на хату, чтобы он там не палился, кто искал, где ему отсидеться? Дима помнит. А еще Дима лезет в залупу. - C хуя ты приплетаешь щас? «Ты нихуя без меня не можешь. Ты нихуя без меня не стоишь» - давай, скажи это ему, он выйдет за дверь и больше не зайдет. Минус еще один друг, который так себе друг. Минус еще пара лет, где врастали друг в друга, переплетались, переливались. Минус кусок сочного мяса у тебя с брюха. Скажи ему. - Там вот, я насколько помню, никаких моральных преград не возникло. - Иди в жопу. Звучит как будто облегченно. Ждал от тебя того же, чего ты от себя ждал, оба рады, что не дождались. - …А когда я спрашиваю – Дим, родной, а у тебя друзья остались там, где тебе левые рецепты отписывали, на покупку психотропных препаратов, - ты в позу встаешь, как сраная монашка, которую зовут на блядки… - Я за тебя волнуюсь, ебанат. - Да вы, блядь, все волнуетесь. Только когда от вас надо что-то, ни одна мразь пальцем о палец не ударит. Ну приехали. Дима смотрит так, как будто ты себя в его глазах хоронишь. Как будто вот это уже будет не поправить. Хорошо бы, чтоб он на тебя рявкнул сейчас, но Дима не рычит больше, и тебе страшно. - Ты сейчас – знаешь – один в один, как Гной, когда дозу ищет. Дай-дай-дай-дай-дай-дай-дай, а там хоть трава не расти. - Дим, я по кускам разваливаюсь. И кажется, что он сейчас размякнет. Придвинулся к тебе, его тяжелая ладонь на плече. Жалость в его глазах – не унизительная, не свысока, живая, надрывная жалость, пес бьет хвостом и лижет пальцы. - Делай, что врач говорит. Где-то в это время Мирон возвращается в город. Оговариваете дату. Звонишь Славке. В метро пишешь черновик поста на подачу заявок в турнирку РНБ. Даже вроде как строишь планы. Думаешь над промо. Не надо писать Мирону. Захочет – напишет сам. Не надо писать Мирону, эта мысль повисает в голове, падает в страховочную сетку, не сразу вспоминаешь, почему не надо, и ловишь себя на том, что уплыл, целиком, на год назад, в то радужное, солнечное чувство, как будто все удалось, как будто ты на коне, и Саша Ресторатор жмет тебе руку, и говорит, как давно хотел поработать, и вы с Мироном пьете за стойкой Семнашки, стараешься не показывать, что для тебя это событие века, но вот рукав его худи, вот твой локоть, не можешь оторвать взгляд, и он говорит тебе «Денис» - он улыбается, всегда, как будто заготовил, задумал что-то, чего ты не ждешь, он знает все, чего не знаешь ты. - Денис. Ну ты же понимаешь, что это все был только старт? Веселый азарт в его глазах. Не обещание – подсказка, к загадке, которую ты сам решить не можешь. Ускользающее солнце, летний вечер, закат ползет по верхним этажам, ждете такси, он называет свой адрес, и ты никогда не был ближе к сути вещей, к ядру земли, к самому себе, и все это – надуманная фантазия больного сознания, витки и петли одного и то же мутного сна, прошел год, все расставил по своим местам, слепые надежды на будущее, которого не будет, закопаны в снежинский снег. Голоса в темноте. Смех на кухне. Новый сайфер 140. Свежая кровь, но не Freshblood. Обрывки строчек. Вода в пепельнице. Сладкий запах на работе. Напротив в вашем ТЦ открылся Dunking Donats. Тошнота с утра до ночи. Ветер в листьях. Тревожный шепот. Отец приснился. - Денис. Денис! С хуя ли Микки так надрывается? - Ден, вставай. Ну пожалуйста. Будильник не звонил. Темно еще. Случилось что-то? Телефон тоже молчит – точно, молчит, если бы что-то было… - Он не просыпается. Да уже проснулся, куда ты денешься, сейчас, пять минут. - Ден. Посмотри на меня. Ден! Почему он кричит? Это ты напугал Микки? Что с ним? Ты – сейчас, сейчас, - ты уже встаешь, ты – - Он здесь. Между делом снится, как тебя несут вниз по лестнице. Качает. Полка в поезде похожа на колыбель. Полный состав спящих детей. Глаза открываешь в общей палате в Скворцова-Степанова.