Собачье счастье

Стояла глубокая ночь. Туман стелился по земле, скрадывая шорохи леса. Уставший путник выехал из-за деревьев на коне, чёрном, как сама ночь, и остановился на опушке. В свете луны Клиган-холл казался зловещим нагромождением камней. Ни отблеска света, ни одного звука. "Сдохли они там, что ли?" Пустив Неведомого шагом, Пёс вскоре очутился у ворот и несколько раз стукнул рукой, закованную в латную перчатку по окованным железом воротам. Грохот поднялся такой, словно сам Неведомый скрежетал зубами. Мужчина поморщился. Его голова последнее время нестерпимо болела – виной всему вечное похмелье. За воротами никакого движения. Он выждал ещё немного, и уже хотел было повторить, как за дверью раздался женский голос: — Кого ещё Неведомый принёс в такое время? Чего надо? — Открывай, старая. Лорд Клиган прибыл, — он мысленно усмехнулся, так дико и неестественно это звучало. Лязгнул засов, зазвенели цепи, повернулся ключ, и дверь наконец отворилась. Перед Клиганом стояла старуха с факелом в руке в нищенском одеянии и, как он позже понял, совершенно без зубов. — Лорд Клиган...Рады приветствовать вас в Клиган холле! — церемонно и слегка растерянно прошамкала старуха. В отблесках факела ее лицо показалось ему злобной маской. Он грубо оттеснил ее, проходя сам и ведя за собой Неведомого. Старуха семенила следом. — Позови конюха. Пусть приведёт коня в порядок и накормит его, как следует, — остановившись посреди двора, распорядился Пёс. — Дык, нет никого, милорд. Токмо я и старый мейстер Патрик, — женщина пожала плечами и развела руки, будто желая лишний раз доказать, что вокруг, действительно, никого нет. — И есть нечего вашему коню. Ваш брат, пусть Боги смилуются над его душой, оставил нам только полчища голодных крыс. Овёс весь сожрали его лошади, а, что не доели, то солдаты забрали с собой. Разве, что соломы есть немного. Сено мы не заготавливали, как узнали, что брат ваш отправился на тот свет. А про вас и слыхом не слыхивали. Думали, вы уж давно померли где. — Гребаное пекло! Отличное начало. Ладно. Иди поставь чего-нибудь мне пожрать. Да поскорее, раз уж я здесь, и живой. Старуха суетливо поклонилась и побежала на кухню, а новоиспеченный лорд огляделся в своих владениях. Двор выглядел мрачно и пустынно. Слабого света луны не хватало, чтобы выхватить из тьмы дальние закоулки большого подворья. Оттуда на него таращилась непроглядная тьма. Неведомый нетерпеливо переминался с ноги на ногу и, ткнувшись хозяину в шею, напомнил о себе. — Пойдём, старик. Пора отдохнуть. Ты молодец, хороший мальчик! — он ласково трепал животное по гриве, гладил большой чёрный нос и бархатные уши своего единственного друга. В конюшне было чуть теплее, чем на дворе, но без запаха сена и других лошадей, это был просто сарай. — Ничего, мальчик, мы тебе сделаем отличные покои. Потерпи. А пока вот... — Пёс, порывшись в седельных сумках, нашёл горсть овса, сморщенное яблоко и сухарь. — Лучше, чем ничего, верно? Пока так, а потом поглядим, — бубнил Клиган, пока снимал седло и чистил своего коня. Справившись с обязанностями конюха, уставший воин пошёл на кухню, где обнаружил скудный ужин на грубо сколоченном столе. В огромном очаге пылал жаркий огонь, было тепло, пахло травами и жареным мясом. У него заурчало в животе, и старуха, улыбнувшись этому проявлению голода, протянула ему деревянную ложку. Клиган хотел было ее осадить за неуместное веселье, сказать что-то резкое, но ощущение тепла, безопасности прокралось в его чёрное нутро, и он лишь молча взял ложку, одарив кухарку тяжелым взглядом. Перед ним на столе стояло блюдо с жареной уткой, дымящаяся похлебка в деревянной миске и краюха свежего хлеба. Царский ужин для блудного пса, ничего не скажешь. Он набросился на еду и с набитым ртом обратился к кухарке: — Дай попить, что-ли! Старуха, возившаяся у плиты и краем глаза поглядывавшая на нового хозяина, и гадавшая, что их теперь ждёт с его приходом, вдруг засуетилась. В железную погнутую чашку, она налила из кувшина темную жидкость и поставила перед Клиганом. Сделав глоток, Пёс поморщился и сплюнул на пол. — Что это за херня?! - рявкнул он. Старуха вжалась в стену и зашамкала скороговоркой, боясь поднять взгляд на нового хозяина. — Простите, милорд. Это все, что есть. Отвар шиповника очень полезен...Утоляет жажду, наполняет силами...Вина нет и в помине с тех пор, как ваш брат уехал из замка...Завтра я пойду в деревню и выменяю для вас бутыль вина. Простите, милорд... Клиган с отвращением смотрел на это блеющее существо, и глухая ненависть к брату вновь поднималась в его груди. Он запугал и разогнал всех в замке. Ничерта не осталось. Это не замок, это труп. Остывший, разлагающийся труп. И он воняет. Надо что-то делать. Но завтра, все завтра. Иные побери, как же он устал! Веки стали свинцовыми, не было сил шевелиться... — Милорд...милорд... — откуда-то издалека раздавался назойливый голос и чья-то рука несмело трясла его за плечо. — Милорд, негоже вам спать за столом. Можете лечь в комнате брата, там холодно, но мягкая перина и есть бельё. Могу постелить вам на лавке в кухне. Пёс с трудом встал из-за стола. — Веди в комнату, — хрипло со сна зарычал он. Взяв факел, старуха пошаркала в темноту, освещая неверным светом зловещие коридоры. Вслед за ней Клиган поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж и, споткнувшись о последнюю ступеньку, чуть не рухнул мордой в темноту. Сразу нахлынули воспоминания. Давно, в прошлой жизни, он знал об этой ступеньке, и хохотал до слез, когда кто-то из новоприбывших неловко спотыкался на ней, теряя все своё достоинство и нелепо размахивая руками. Семеро, как давно это было... наконец добрались до комнаты. Кухарка сняла с пояса ржавое кольцо, увешанное ключами и, найдя нужный, с трудом отворила заржавевший замок. Дверь зловеще заскрипела, нехотя поддалась, обдавая незваных гостей могильным запахом. — Милорд, если хотите, я постелю на кухне. — Не надо. Я устал спать, как собака, — проворчал пёс и шагнул в темноту. — Милорд, ваш брат строго настрого запретил нам заходить туда в его отсутствие... там не прибрано. Надеюсь, вам тут будет удобно. Спокойной ночи, милорд, — с этими словами она зажгла факел у двери от своего огня и ушла в темноту. Клиган рухнул на огромную кровать под богатым балдахином, подняв вокруг себя облако пыли. Сон пришёл сразу, принеся с собой забвение и долгожданный отдых. Ранним утром во дворе закричал тощий петух, оповещая весь мир о наступившем дне. Он горланил так настойчиво, что Клиган, еле продрав глаза, начал свой день с отборных ругательств. Полежав немного, глядя в потолок и лениво переводя глаза по сторонам, его взгляд зацепился за кандалы свисающие с высоченного изголовья кровати. Пес перекатился на бок и привстал на локте. Отовсюду на него с укором смотрели призраки зверств его брата. Цепи с оковами, деревянные колодки, плети и железные щипцы, свисающие с креплений на стенах. Орудия пыток хранили на себе бурые пятна засохшей крови невинных жертв. Клиган осмотрел кровать вокруг себя, и с омерзением осознал, что лежит на грязно-бурых скомканных простынях. — Ебучий мерзкий ублюдок!— выплюнул Пёс. — Лучше б, я как собака, на кухне спал! Он резко встал и, опустив глаза увидел, что голой ногой стоит на изодранной женской сорочке, покрытой все теми же уродливыми пятнами. — Гребаное седьмое пекло! Чертово отродье! — Клиган скривился будто от зубной боли. С отвращением отбросив от себя это свидетельство здешних зверств, он стал сгребать в одну кучу посередине кровати все тряпьё, что нашёл в этой комнате пыток. В сундуках он обнаружил несколько рубах, три пары сапог, два плаща. Все это он скинул в кучу на кровати, хоть ему и не помешало бы обзавестись новой одеждой. Но только не этой. В тех же сундуках были чистые простыни, но с остатками неотстиравшейся крови. Они также ушли на кучу. Убедившись, что собрал все, что можно, он заглянул даже под кровать, обнаружив там клетку с двумя скелетами крыс. Воображение живо нарисовало ему, для чего их использовал братец. Воин много повидал на своём веку – разбитые черепа, выколотые глаза, кишки, выпадающие из брюха. Но, седьмое пекло, это было в бою! А тут его братец мучил баб. "Мерзкая тварь! Хорошо, что ты сдох!" Когда Клиган закончил со сбором барахла, он связал концы простыни в один большой узел, и с этим импровизированным мешком, открыв ногой дверь, вышел из комнаты во двор и в новый промозглый серый день. Во дворе замка стояла поломанная телега, бродил все тот же тощий горластый петух, утопая своими оранжевыми лапами в отвратительной склизкой жиже из грязного снега, соломы, навоза, очисток и прочего мусора. Пёс, чавкая сапогами по бескрайним лужам, дошёл до середины двора и скинул наконец жуткую ношу. Вернувшись в дом, он взял факел и, проделав снова путь по жиже до середины двора, понял, что сапоги его безнадежно дырявы, и сколько бы он их не чинил, они все равно больше похожи на решето. — А, нахер! — проворчал он, доставая из кучи сапоги Григора и напяливая их вместо своих прохудившихся. Они оказались ему изрядно велики, но лучше так, чем были бы малы – уж он то знал. Сколько он на своём веку стащил сапог с мертвецов и не счесть. "Я ж, мать его лорд, а все равно напялил сапоги дохляка" – подумалось Клигану, когда он подносил коптящий факел к куче тряпья. Сухая ткань вспыхнула быстро, и вскоре занялся такой жаркий костёр, что Пёс отошёл на почтительное расстояние. С минуту он стоял, прислушиваясь к своим ощущениям. Но, кроме нестерпимой вони, ничего не мог различить. После долгой дороги от него разило, как от сотни солдат и лошадей вместе взятых. Когда он вёз свою Пташку на Север, он мылся после каждой ее ванны в остывшей воде, а это было довольно часто. В груди что-то защемило и вновь тоска липкими щупальцами сжала сердце, но он силой прогнал от себя мысли и видения прошлого. У него херова куча дел. Замок разорен. Надо пожрать, помыться, навести порядок в конце концов в этом богами забытом месте. Мысли о насущном прогнали затмение. После ночевки в этой комнате пыток ему хотелось стащить с себя одежду, что касалась кровавых простыней. "Экий ты, Пёс, стал неженка",- мелькнула мысль и он, недовольный ею, хмыкнул. Чертова рыжая волчица и сюда пробралась. Приучила мыться и стирать свои тряпки. А он, как цирковая собачонка, нёс проклятия, посылал всех в пекло, но шёл и мылся. Да что за нюни, иные тебя дери! Развернувшись, он пошёл прочь от своего веселого костра.