Демоны живут на Луне

- Кей сказала нам всем быть готовыми завтра к шести часам утра. Она будет ждать нас в Ля-Гардия, - крикнул Боб из спальни, повесив трубку. Мы работали с мисс Томпсон уже почти полтора года, и за все это время бывший продюсер студии МGM ни разу не упомянула о туре по стране. И вот теперь, когда все уважающие себя молодые люди давно разъехались с подругами по курортам, мы как дураки должны были тащиться на другой берег континента ради шоу, в котором даже не были прописаны наши имена. Хотя я, пожалуй, буду неправ, говоря это, хотя бы потому, что у этого дела присутствовало два немаловажных контраргумента: во-первых, этот тур мог бы стать золотым ключиком к развитию нашей с братьями карьеры. Во-вторых, у меня не было подружки, чтобы вести ее на курорт. Дик, только что вышедший из ванной, из-за чего его икры утопали в густом пару, словно прочёл мои мысли: - Энди, малыш, хватит хандрить! Подумай о том, какие толпы поклонниц будут искать нас по всем отелям Лос-Анджелеса после пятничного шоу! А ведь потом мы поедем в Миссури... Он ещё что-то громко и долго говорил, перемежая свои восклицания именем руководительницы нашей труппы. У меня не возникало сомнений, что Дик влюблён в неё, хотя я и не понимал почему. Кей Томпсон, женщина, готовящаяся разменять пятый десяток, была взрослой во всех смыслах этого слова: она всегда знала где что происходит, вечно была напряжена, вечно решала какие-то проблемы, которые мне, румяному девятнадцатилетнему янки, казались чем-то по ту сторону человеческого восприятия. Я понятия не имел, как она организовала этот тур, где нашла деньги, и, наверное, должен был бы быть ей благодарен за все это, но глубоко в моей душе сидела детская обида - на то, что моего имени не было на афише. Я был в ней слит и спрессован вместе с тремя моими братьями под многообещающим названием "Братья Уильямс", подобно тому, как сардины, все разного вкуса и размера, закупоривают в банку под общим торговым брендом. Нашим торговым брендом была Кей Томпсон, и ее имя на афише выделялось особенно крупным шрифтом. Чтобы отвлечься от подобных мыслей, конфликтующих в моей голове со здравым смыслом, я принялся складывать рубашки Донна и свои носки в чемодан (мы всегда брали два чемодана на четверых), но на следующий день, когда вышеупомянутые предметы гардероба и добавленные к ним бритвенные принадлежности покоились в багажнике такси, мной вновь овладела мерзкая раздражительность: такая обычно бывает, если надеть резиновые тапочки на ноги, не отмытые от песка. Единственная разница в том, что песок со ступней можно легко смыть под душем на пляже, а чувство моральной неудовлетворенности - едва ли. Ля-Гардия поприветствовал нас удушающим порывом июльского ветра, полного запаха авиационного топлива и пота ожидающих вне терминала пассажиров. Едва обрадовавшись тому, что мы успели проскочить в здание до приступа вызванной жарой рвоты, я посмотрел на табло, и улыбка, казалось бы, прочно закрепившаяся на моих губах, моментально сорвалась. На табло медленно надвигалась тень знакомой всем нам четверым фигуры - огромной, с меня ростом, и худой, как мой кошелёк. Мисс Кей Томпсон бодрым шагом приближалась к нам, чуть наклонившись - в правой руке ее был массивный кожаный чемодан. Едва завидев ее облачённый в твид силуэт, все три моих брата, Дик, Донн и Боб, будто услышав сигнал к старту, сворой бросились к Кей, потянув с собой и меня. Я знал подобную привычку старших членов моей семьи проявлять "агрессивную" галантность и не разделял стремление братьев следовать этой традиции, но когда чемодан мисс Томпсон, сопровождаемый ехидными смешками Дика, оказался в моих руках, я понял, что попал в ловушку. - Очень любезно с вашей стороны, мальчики, помочь мне, - произнесла она таким тоном, будто играла в заведомо глупой комедии, - с добрым вас утром! Женщина крепко пожала руку каждому из моих братьев. Когда же дошёл черед до меня, она вдруг замялась, скосив глаза вниз - ее чемодан все ещё занимал мою правую ладонь. Не дав мне освободить руку для рукопожатия, она поднесла облепленные перчаткой пальцы к моей щеке и коротким движением погладила ее. - Спасибо, Энди, малыш, - произнесла она так мягко и нежно, что у меня затрещали зубы. Я ненавидел, когда меня держали за ребёнка. - Не стоит, мисс Кей, - ответил я как можно более сурово. - Сколько я раз повторяла, - сахара в голосе прибавилось ещё на пару граммов, - никаких "мисс"! Просто Кей! Но я не успел исправить свою ошибку. Донн и Боб, самые старшие из нас, уже вели руководительницу "самого популярного ночного квинтета Нью-Йорка" к стойке контроля паспортов. Чемодан, обитый, как мне показалось, крокодиловой кожей, незаметно перестал тяготить меня, перекочевав в ладонь Донна - улыбчивого и искрящегося, будто ведущего даму не к трапу, а к алтарю. Я смотрел на их сцепленные за ее спиной руки, следил за каждым их движением и понимал, что каждый из них влюблён в Кей. Но почему?! Чем их, таких же молодых, как я, привлекает почти пожилая женщина, которой через пару лет стукнет сорок? Чем она, не совпадающая ни с одним пунктом шаблона красоты, сумела пленить их всех? Уже усевшись к иллюминатору самолёта, выбрав место так, чтобы оказаться по левую руку от Кей, я продолжал разглядывать ее. Длинные, ярко алые ногти на узких пальцах, казалось, были близки к тому, чтобы пробить обшивку кресла, когда машина резким толчком взметнулась в воздух. От пальцев взгляд мой было пополз наверх, но, встретив сопротивление в виде твидового рукава жакета, решил сменить траекторию и впился ту часть фигуры, что находилась выше плеч. Я не мог понять, красива ли была ее шея, но знал, что голова, растущая из неё, хороша скорее мозгами, чем внешними данными. Все на этой голове было огромным: огромные волосы, недлинные, но густые, огромного, необъятного цвета, напоминавшим свет лампы в городской поликлинике. Огромные глаза, подведённые огромным количеством косметики. Огромные скулы, сходящиеся внизу лица с таким же необъятным ртом, покрытым (угадайте каким) слоем кирпично-рыжей помады. Вся эта женщина, одетая с иголочки, запудренная и нарисованная с нуля, напоминала очень дорогую, но не совсем удачную куклу, чей облик получился слишком реальным, а потому нежеланным на детских полках и заброшенным подальше от витрин. Пока я с широко раскрытыми глазами наблюдал за Кей, ее вышеописанный рот был занят постепенным поглощением предложенного стюардом завтрака. Лететь нам оставалось около пяти часов, и такой же поднос, стоявший напротив меня, коварно вплетал манящие запахи в мое философско-эстетическое исследование. - Ты не будешь? - внезапно спросила Кей, кивком головы указав куда-то вправо. Через секунду я понял, о чем идёт речь: Боб, сидевший по другую сторону от дамы, вертел в руках заштампованную службой внутренних авиалиний ванильную шоколадку. Я знал, что ни один из моих старших братьев не ест сладкое, и предполагал, что Кей, женщина столь серьёзного возраста, разделит эту тенденцию. Но в том, как она посмотрела на нераспакованную плитку дешевой сладости, было что-то невероятное - настолько умилительное и детское, что мне на миг показались ошибочными все мои домыслы об ее чрезмерной взрослости. Однако, моей эйфории не суждено было длиться слишком долго. - И я не буду, - резко отозвалась Кей, - предлагаю уступить конфеты младшим! Мной овладело возмущение. Стараясь не выдать улыбающейся во весь свой необъятный рот певице крушение моего небольшого внутреннего мира, я резко открыл собственную порцию шоколада и запихнул в рот все шесть кусочков разом. Женщина рассмеялась и, кажется, сказала мне что-то в спину, но я не слышал - во мне бушевали фонтаном злость, досада, разочарование в жизни и лёгкий запах ванильного усилителя вкуса, почему-то задержавшийся на ее лице. Как только самолёт коснулся носом кромки облаков, я твёрдо пообещал себе по приезде бездумно прогуляться по проспекту, зайти в какой-нибудь бар, найти девчонку и провести ночь так, как того хотело мое до чёртиков уставшее грешное тело. Отель, в котором мы остановились, можно было бы даже назвать шикарным, если бы не трещина на штукатурке в холле и не отвратительная слышимость - настолько сильная, что, чихнувший в своём 28-м номере Боб залился краской, услышав пожелание быть здоровым из 167-го номера мисс Томпсон. У меня, несомненно, было бы гораздо больше времени на то, чтобы рассмотреть все недостатки нашего временного жилища, но низкий, гортанный голос, выкрикнувший знакомое "Мальчики!", не мог предвещать спокойного отдыха. - Вернуться в Калифорнию и не искупаться - кощунство! - произнесло существо в огромной соломенной шляпе, вытаскивая всех нас четверых из разных уголков отеля. Если в Нью-Йорке жара стояла тошнотворным пеклом, то здесь, в городе ангелов, она принимала вид надвигающейся горячей тучи, распыляющей свою влажность на всех, кого не попадя. Смахнув со лба очередную дорожку пота, я упал на песок, чувствуя, как крохотные раскалённые частицы впиваются мне в поры. Донн, предусмотрительно расстеливший под собой полотенце, смотрел на меня с укоризной. Я не знал, куда делись два других моих брата, но по шуму в пляжном баре можно было догадаться, что они сражаются за скидку на "Маргариту". А по знакомому низкому тембру голоса можно было догадаться, что последний участник нашего квинтета взобрался на пирс и теперь с достоинством королевы оглядывал многочисленных посетителей пляжа Санта-Моника. Я впервые видел Кей почти обнаженной. Бледно-лимонный купальник, лоснящийся от попавшего на него защитного крема, в достаточной мере открывал ее фигуру. Я знал, что Кей изящна, как и каждая танцовщица, но я и подумать не мог, что под узкими трико, в которых она выступала, окажутся такие жилистые и фактурные, как у породистой лошади, ноги, широкие плечи и грудь, небольшая, скрытая теперь лишь материей купального костюма, но невероятно органично вписывающаяся в весь открывшийся перед нами образ. К своим девятнадцати годам я повидал достаточно красивых женщин, чтобы понять, насколько эта атлетичная фигура, подходящая больше для пловца, чем для артистки, была парадоксальна в своей привлекательности. Я готов был вырвать себе каждый ноготь пинцетом, лишь бы понять, что же заставляет не только моих влюблённых братьев, но и меня смотреть на эту женщину, осторожно подходящую к самому краю пирса, растопыривая пальчики на ноге и закусывая губу от каждый попадающей на кожу солёной капли. Заметив на себе заинтересованные взгляды, Кей помахала нам рукой, встала на мыски и, совершив какой-то импровизированный пируэт, прыгнула в воду, сложив руки над головой в замочек. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь голубую гладь океана к ее костюму, выбрасывал на поверхность лимонные блики. Где-то там, под волнами, как узкая рыба-игла мерцала своим ядовито-ярким сиянием женщина, заставляющая сердца моих братьев биться о рёбра как птица в клетке. Через секунду она показалась - разбивая поверхность воды в сотню брызг, задрав голову так, что видно было стекающие по ее шее капли смытого крема от солнца. Очевидно, во время прыжка ленточка, державшая ее волосы, соскочила с головы, потому что белесые пряди теперь обрамляли женскую голову плотным платиновым шлемом. Поправив лямку купальника, Кей улыбнулась нам и вновь погрузилась в воду, но уже для того, чтобы принять удобное положение для, очевидно, небольшого спортивного заплыва. Мы видели, как ее спина постепенно удаляется, становясь с каждым взмахом ее рук похожей на прилипшую к воде песчаную крошку. - Неплохой день для ловли рыбки-бананки*, а, парни? - подмигнул нам всем Дик, явно намереваясь броситься за Кей в воду как был, с коктейлем в руке. К сожалению или к счастью, ему не удалось это сделать: женщина в желтом оказалась на берегу так же внезапно, как и некоторое время назад сошла с него. - Прелестная вода, мои дорогие, - сказала она, стягивая с шезлонга своё полотенце, - не жарьтесь на песке! Там гораздо лучше! Соломенная шляпа вновь оказалась на своём законном месте, а нос, за несколько минут пребывания на солнце награждённый россыпью веснушек, был покрыт толстым слоем крема от загара. Меня вновь распирала детская обида: неужели она, леди с маникюром и шляпкой, может заплыть так далеко от берега и вызвать лишь одним своим появлением восторг окружающих, а я нет?! Я кончиками ушей чувствовал, как скептически смотрит на меня здравый смысл:" ты на полном серьезе собираешься соревноваться в догонялках на воде со взрослой женщиной?" - будто вопрошал он. И, кажется, мой ответ был ему заранее известен. Поправив свои плавательные шорты, я сбросил тапочки и уверенным шагом направился к воде. "Ты будешь смотреть на меня так же, как мы все пялились на тебя пять секунд назад, Кей!" - с коварством подумал я, плюхаясь в растянувшийся передо мной океан. Солёная вода обжигала нос, но я не мог сдаться. Я все плыл и плыл куда-то вглубь тихоокеанских вод, пока, наконец, сведённая судорогой нога и свербящие лёгкие не напомнили мне то, о чем я в пылу возбуждения совсем запамятовал - я не умел плавать. Надо мной тяжёлой плёнкой сомкнулось что-то голубое - не то вода, не то небо. Я попытался вытянуть руки наружу, но то, что происходило над моей головой, напоминало скорее несуразное барахтанье, чем сигнал бедствия. Каждый миллиметр воды сверху делал окружающий меня подводный мир темнее, но совершенно не приближал ко мне дна. Я чувствовал себя Алисой**, побежавшей за белым кроликом и упавшей в яму, у которой не было конца. Морально приготовившись падать так все оставшиеся мне последние секунды жизни, я закрыл глаза, как вдруг почувствовал, что неведомая сила тянет меня на поверхность. В глазах зарябил солнечный свет, и меж слипшихся от соли ресниц я почти отчётливо увидел застежку лимонного купальника. От стыда я готов был провалиться сквозь землю. Она спасла меня. И я ненавидел за это и ее, и себя. Первым, что я услышал, едва почувствовав ногами сушу, был грозный клич моего старшего брата: - Ты что, с дуба рухнул, Энди?! - ревел Боб в сантиметре от моего уха, - ты же плаваешь как топор! - Он дышит? - перебил его настороженный голос Донна. - Воды, скорее! - Дик уже убегал от меня, и его мягкий баритон так же удалялся от моего слуха. Кто-то поблизости звал врача. За всей это суматохой я, находящийся почти в сознании, отчётливо слышал лишь один голос. Он, ласковый и хриплый, звучал где-то совсем рядом, будто его обладательница на минуту поселилась в моей голове. - Бедный мальчик, глупый, - прошептала с грустью и досадой Кей, - ну зачем ты туда полез? Я почувствовал, как закрутившиеся от соли в кольца пряди белых волос защекотали мой лоб, и задержал дыхание - в силу какого-то приступа ипохондрии, я не хотел, чтобы в ближайшее время меня признавали "отделавшимся лёгким испугом". - Мальчики, срочно врача! - крикнула Кей куда-то в сторону, - он не дышит! - За доктором послали, мисс, - сказал кто-то сверху, - ему нужно сделать искусственное дыхание! Я знал почти наверняка, что Кей никогда в жизни не делала искусственное дыхание, но, отягощенная с детства упрямством, она никогда бы не призналась в своей несостоятельности сделать что-либо. Поэтому, когда солнце перестало бить сквозь веки моих зажмуренных глаз, а губ коснулось горячее дыхание, я не удивился - я был в отчаяние. Никогда ещё Кей не была так близко ко мне. В ту секунду я вспомнил рассказ русского писателя Тургенева, который каким-то чудом задержался в Уолл-Лейкском книжком магазине на стеллаже у самого входа. В нем шестнадцатилетний юноша впервые получает поцелуй от двадцатипятилетней соседки Зинаиды примерно при таких же обстоятельствах. Но я не был молодым русским дворянином. Я был певцом, а Кей Томпсон была моей начальницей, что никак не делало ситуацию романтичней. От обилия чувств, разом захлестнувших мой разум, я забыл о своём притворстве и задышал, но от долгого сдерживания воздуха внутри лёгких звук, сорвавшийся с моих губ, больше напоминал женский стон. - Слава богу! - Кей отстранилась, заправляя мешающие пряди волос за ухо, - ты не представляешь, как напугал нас! Донн, стоявший все это время сзади, легко приподнял меня за плечи и усадил на полотенце. Песок, облепивший мои ступни, горел от наплывающей жары, но обстоятельства сложились так, что я не мог смыть даже его - о собственном раздражении я боялся даже подумать. Не сложно будет догадаться, что остаток дня я просидел в отеле, глотая литрами простую воду и терпя насмешки Донна - доктор лично попросил присмотреть его за "пострадавшим". Дик и Боб в тот вечер должны были отправиться в клуб, в котором на пятницу было назначено наше шоу, и проверить, все ли идёт гладко с подготовкой музыкального оформления. Что до Кей, то я понятия не имел, что она делала. Она могла бродить по авеню, разглядывая витрины магазинов, а могла сидеть в номере и подкрашивать ногти, потрескавшиеся после водных процедур. Больше всего мне бы хотелось, чтобы и в том, и в другом случае она хоть немного думала обо мне... Эта мысль ударилась об мою черепную коробку и, вместо того, чтобы выйти, как клубок ниток стала собирать с закоулков моего сознания все, к чему меня привёл анализ последних дней. Я думал о Кей так часто, что начинал видеть ее вместо себя утром в зеркале. Я смотрел на то, как мои братья флиртуют с ней, и злился, наивно полагая, что делал это из собственной детской глупости. Я смотрел на ее фигуру в воде и ощущал подушечками пальцев гладкость кожи под лимонным купальником. Я помнил каждую частицу дыхания, опалившего мои губы после полудня. Внезапно все встало на свои места. Это ни Дик, ни Боб и ни Дон были влюблены в Кей Томпсон. Это был я. Поддавшись какому-то порыву жара, я встал и, зачем-то накинув на и так надетые на мне брюки с рубашкой халат, почти крадучись вышел в коридор. Я помнил о слышимости в стенах этого отеля и не хотел, чтобы кто-то из моих братьев потом отпускал сальные шуточки о моих ночных прохождениях. Так думал я, а ноги мои плевать хотели на все устои, а потому несли меня по коврам мимо закрытых дверей, нарочно придавая шагам весу. За несколько номеров до цели я остановился и схватился за голову. Что я делаю? Что я собираюсь сказать женщине по ту сторону дубового массива? Я ведь знал себя - при таком волнении я буду стоять в дверях и мямлить, как просящий милостыню калека. А если Кей, увидев это, снова погладит меня по щеке, как в аэропорте, и тоном постаревшей Мэри Поппинс отправит меня в постель, я не смогу больше уснуть этой ночью. Обида, приносимая дорогими людьми, всегда переносится хуже всего. Но прежде чем я успел обдумать все гримасы, которые в пылу рыданий ночью спрячет моя подушка, моего слуха коснулся странный свист - будто ребёнок неумело дунул в свирель, не зажав ни одного клапана. Не придав этому звуку ни малейшего значения, я в два шага пересёк отделявшее меня от цели расстояние и глухо постучал в дверь. - Кей, можно к тебе? - спросил я серьёзно, так, чтобы казалось, что я пришёл обсудить работу, а не подкрепить свои романтические фантазии. Позолоченная ручка тихо всхлипнула, и в свете горящей в глубине комнаты лампы передо мной оказалась мисс Томпсон. За окнами давно сгустились сумерки, но женщина, к моему большому удивлению, встретила меня в тёмных солнцезащитных очках. Ее огромный рот сложился в слегка натянутую улыбку, и через долю секунды я разглядел зажатый меж ее губ дымящийся окурок сигареты. - Это ты, Энди? - она будто не узнала меня, - заходи, не стесняйся. Она резко ушла вглубь комнаты, слегка пошатнувшись, и, прежде чем в глаза мне бросилась открытая бутылка рома на прикроватном столике, я понял, что Кей слегка захмелела. - Угощайся, - она небрежно указала мне на чистый стакан. - Это ром? - уточнил я зачем-то, наблюдая, как женщина поднимает с пола явно брошенный с силой телефон - провод его зацепился за край стола, и трубка безвольно болталась под ним забытой лакированной туфлей. - Он самый, - Кей подошла к окну, потуже завязав пояс халата. - Сладкий, - сказал я с видом великого эксперта. - И тяжёлый, - она потушила окурок в горшке с геранью и извлекла из кармана новую пачку сигарет, - как моё замужество. Я счёл это ее замечание довольно удачной шуткой и улыбнулся, но, встретившись взглядом со зловещим блеском чёрных очков собеседницы, понял, что снова совершил глупость. - Звонил мой адвокат, - голос ее слегка дрогнул, но я списал это на ром, - Уильям*** подал на развод. Влажный ветер ворвался в комнату и, пробежавшись мимо тумбочек, выбил пару прядей из высокой причёски женщины у окна. - Мне так жаль, Кей... - промямлил я, пытаясь подобрать слова утешения, но она перебила меня. - О нет, не стоит, - Кей сделала глубокую затяжку, - жалость тут будет лишней. Она отвернулась к окну, а я, улучив момент, подошёл ближе, вытягивая из оставленной на подоконнике пачки сигарету. Кей протянула мне зажигалку. - Я с самого начала знала, что этот брак будет ошибкой, - голос ее, казалось, стал бодрее, - говорила себе:" держись подальше от этого дерьма, Китти, а то сделаешь себе только хуже!". Но все в прошлом, так что будем веселиться! Она потянулась к прикроватному столику и наощупь прижала к груди бутылку, расплескав при том половину ее содержимого на ковёр. Наполнив наши стаканы почти до краев, Кей взяла свою порцию, поднесла к губам, но, так и не сделав глотка, продолжила говорить: - Я не могу понять только одного, - дым сигареты дёргано переместился в другую ладонь, - что он в ней нашёл? - В ком? - недоумевал я. - В этой кукле, Хэвок****. - продолжила она с раздражением, - чем она лучше меня? Мы обе блондинки, обе красивы, у меня к тому же чистое произношение, могла бы сойти за британку, не то что у этой канадской выскочки. Да, я вспыльчива! Но его это никогда не тяготило! Что пошло не так? Я подавил невольную улыбку. Интересно, сколько же времени и сил понадобилось этой даме с мужским лицом и плечами атлета, чтобы убедить себя в своей же красоте? Кей вдруг как-то нехорошо оскалилась. - Кажется я знаю, в чем дело, - сказала она, - все дело в возрасте! Она ведь младше меня! А что, за это нельзя осуждать мужчину. Ему хочется свежего мяса. А старый кусок бифштекса летит в мусорное ведро. Все закономерно. - Перестань, - вдруг резко оборвал ее я, затягиваясь сигаретой, - не говори так про себя и свой возраст никогда, слышишь! Никто не посмеет назвать тебя старой! Повисло удушающее молчание. Кей медленно, как кошка, подошла ко мне вплотную и потянула вниз явно мешающие ей тёмные очки. Во рту у меня пересохло: из-под непрозрачных стёкол, казавшихся влажными в свете лампы, на меня смотрели с укором красные, опухшие от слез глаза. Она явно плакала до моего прихода и, не успев никак скрыть следы своей слабости, решила обмануть меня самым хитрым образом. - Энди, мой милый, глупый, маленький мальчик, - сказала она грозно, будто ругала собаку, - что ты вообще знаешь о возрасте? Ты, красивое девятнадцатилетнее создание, ты задумывался хоть раз о том, что значит проснуться старым, дряблым, никому не нужным? Конечно нет, ты ведь ничего не знаешь о возрасте. Ты его не считаешь! - Не считаю, - согласился я. Рука моя непроизвольно потянулась к вырвавшейся из-под белых ресниц слезинке, - и презираю. Кей смотрела на меня ошарашенным взглядом. Я только что коснулся ее. Сам. По собственному желанию, о котором не мог уже сожалеть. Мои пальцы, задержавшись на секунду на скуле Кей, осторожно спустились ниже и правее, пока не коснулись затылка. У неё были сухие, тонкие волосы, и я сперва даже испугался сломать их, едва коснувшись. Кей чего-то ждала. Смятение и недоверие в ее глазах постепенно сменялись лёгким любопытством. Да, пусть я и не знал ничего о возрасте и не думал о проблемах стареющих женщин, но я отчётливо видел, что Кей Томпсон, самая манящая из всех некрасивых дам в моем окружении, хотела быть нужной кому-то, хотя бы на одну ночь. И я готов был убедить ее в этом. Губы Кей были слегка приоткрыты. Без тонны помады они были не так красивы, как хотелось бы, но и не так огромны, чтобы испугать меня, но я все же был не совсем уверен в своих действиях. Она так же серьёзно смотрела на меня, будто раздумывая, стоит ли переступать черту. Я взглядом пытался убедить ее, что стоит. Медленно я приблизился к Кей, все ещё не выпуская из рук окурка, безмолвно предупреждая, что на этом шутки кончаются. Она едва заметно кивнула и подалась вперёд, отставляя на подоконник свой полупустой стакан. Ее губы были гладкими и тугими, как обертка ванильного шоколада. Я чувствовал, что задыхаюсь от переполнявших меня ощущений и страха, затаившегося где-то в сердце. Мне показалось на секунду, что Кей вот-вот оттолкнёт меня и вышвырнет из номера, прикрыв тем самым не только мою личную жизнь, но и карьеру артиста. Но она не отталкивала - лишь слегка отстранилась, тяжело дыша мне в губы. Но это оказалось лишь вступлением, ведь когда мы оба снова стали ощущать воздух в своих лёгких, грянула симфония. Ее губы впились в мои с каким-то адским остервенением, и показались мне в сто раз жарче, чем долю секунды назад. Затушив наши сигареты в земле под геранью, я прижал Кей к себе, развязывая пояс ее халата. Под ним оказалась ночная сорочка, но даже сквозь тонкое кружево я ощущал ее тело - жёсткое, сильное, приученное к строгой диете и физическим нагрузкам. Оно совсем не было похоже на мягкие нежные тела моих подруг, напоминавших мне пирожные с кремом. И это различие делало Кей ещё более привлекательной в моих глазах. Когда ее длинные алые ногти заплясали меж пуговиц моей рубашки, я уже нависал над ней, уперевшись коленями в угол матраса. Я хотел Кей, как животное хочет в миг порвать свою добычу. Но было в ее хитром прищуре что-то, что заставляло меня помнить грань между хищником и тем хилым юнцом, смущавшимся от ее неосторожных шуток. Голубые глаза под белесыми ресницами наливались страстью - абсолютной, разумной, взрослой. Она посадила меня на цепь, но оставила достаточно длинны, чтобы покорно угадывать все желания своей хозяйки. Этой ночью я хотел любить ее так, как не мог ни один из бывших у неё умудрённых опытом глупых, взрослых мужчин. Не в силах больше выдерживать взгляда Кей, манящего и пугающего своей откровенностью, я зажмурился и припал поцелуем к ее шее, стараясь не думать о том, какие откровенные отметины завтра утром увидят на ней мои братья. Тонкая ложбинка между мочкой уха и основанием челюсти явно была очень чувствительной - Кей нервно выдохнула, едва почувствовав мое дыхание, и ее тело под моими руками покрылось гусиной кожей. Меня накрыло новой волной возбуждения: эта женщина действительно желала отдаться мне почти без остатка. Я опомнился, почувствовав слабый треск - Кей надоело возиться с моей рубашкой, и она дёрнула ее через голову, явно пожалев о своих действиях через секунду - лёгкая ткань скрутилась узлом на груди, окончательно лишив меня возможности двигаться. Она на секунду остановилась и посмотрела на меня с той насмешкой, которая заставляла меня краснеть с самого первого дня нашей встречи. - Теперь ты никуда не денешься, - невинно улыбнулась она и затем с силой толкнула меня в плечи, заставляя лечь на спину. Воспользовавшись возникшим замешательством, Кей наклонилась и провела языком влажную дорожку от моего подбородка до груди, попутно освобождая меня от уже ненавистного хлопка. Рубашка одиноко скорчилась у ножки стола, и я подумал даже, что нельзя ее оставлять в таком виде, но горячее дыхание, коснувшееся кожи моего живота, не дало мне докончить мысль даже до половины - Кей вела бой с пряжкой ремня на моих брюках. Металлическая скоба не поддавалась, и женщина, казалось, уже оставила все надежды преуспеть, что было мне на руку - не дожидаясь ответных действий, я приподнялся на локтях и, мягко отстраняя Кей, сам снял с себя всю лишнюю одежду. Когда я потянулся рукой к бретелям женской ночной сорочки, дама покачала головой и, выставив вперёд правую руку, встала. В лунном свете фигура ее, облегаемая невесомым шёлком, напоминала мраморную скульптуру, место которой было где-нибудь в музее или городском саду, но никак не в сумраке этой комнаты. Кей внимательно следила за моим взглядом - будто зачарованный, я подвинулся на кровати, сев на краю и опустив ноги, как если бы собирался драться. Она нарочно тянула время. - Берегись, - произнесла она тоном монахини, отчитывающей заплутавшую душу, и провела рукой по плечу, стаскивая вниз эфемерные лямки. Ночная сорочка зашуршала, протестуя против подобной вольности, и без сил соскользнула на пол, открывая моему взгляду облитое лунным светом и светом уличных фонарей тело, которое я так желал. Забыв как дышать, я машинально потянулся к нему руками - мне казалось, что стоит луне зайти за горы, и женщина растворится, как и каждый плод моего больного воображения. Но она не исчезала. Позволяя касаться себя кончиками пальцев, Кей провела ладонями от кистей моих рук до плечей, пока острые ногти не сошлись замочком на шее, и вдруг резко приблизилась, сгибая колени и опускаясь на мои бёдра. Я хотел что-то сказать, что-то очень важное, но моего самообладания в ту минуту хватило лишь на глухой, гортанный стон. Лицо Кей передернуло судорогой. - Смелее… - прошептала она, касаясь моих губ поцелуем. Меня не нужно было просить дважды. Казалось, весь мир в ту секунду сошёлся в одной-единственной точке удовольствия в моей голове. Я двигался плавно, постепенно наращивая темп, и ощущая, как Кей отвечает мне, прижимаясь все ближе, так, что я чувствовал каждую мурашку на ее груди. Комната наполнялась невероятно пошлыми звуками, но они впервые не казались мне постыдными - напротив, каждая унизительная нота, касавшаяся моего слуха в тот момент, была на своём месте, в единой фантастической гармонии, с каждым аккордом приближавшей нас к долгожданному финалу. Кей вдруг оцепенела, больно царапая мой загривок, и я почувствовал, как ее тело в моих руках становилось тяжелее. Губы ее были приоткрыты, и крохотная капелька пота, как злой преступник, осторожно прокралась к ним по краю ложбинки под носом. Эта крохотная деталь во всем женском облике показалась мне, пожалуй, самым соблазнительным из всего, что я видел в своей жизни. Громко застонав, я сделал последний резкий толчок, чувствуя, как освобождаюсь от скопившегося внизу живота возбуждения. Вдруг я испугался: мои подруги никогда не прощали мне, если я не мог вовремя остановиться. Они кричали, разрушив всю магию предыдущих минут, бросали мне в лицо одежду и приказывали выметаться, а сами размешивали в стаканах какие-то порошки и залпом пили всю образовавшуюся жидкость. Очевидно, все это читалось у меня на лице, потому что Кей с нежностью прижалась своим лбом к моему, словно говоря, что для неё это не важно. Ноги начинали затекать, и я осторожно откинулся на подушки, увлекая женщину за собой. Тело приятно ныло, и мне вдруг стало невыносимо смешно - ведь так же измождённо-счастливо я чувствовал себя после победы в матче ещё в средней школе. Кей посмотрела на меня. Наверное, нам стоило поговорить о чем-то, как всегда делают люди в постели после бурной ночи, но мы оба невыносимо хотели спать, а потому единственное, что я мог сделать, это натянуть на наши плечи тонкое одеяло, удивительным образом отделавшееся лишь парой складок после всех произошедших на нем телодвижений. - Ты жалеешь? - вдруг спросила меня Кей сонным голосом, и ее волосы, встревоженные шевелением воздуха, разметались по подушке белесой паутиной. - Ни за что, - произнёс я, накрывая ее руку своей. Мне хотелось прижать Кей к себе, поцеловать ее снова так же, как и в минуты страсти, но я, в силу какого-то непонятного смущения, лишь смотрел на то, как движения ткани, вздымающейся от ее дыхания, становились все реже и глубже. Когда сон окончательно принял ее в свои объятия, я нагнулся и невесомо погладил кончиками пальцев выступавший над подушкой широкий белый лоб. Ее по-прежнему мучила жара, и на лице, красном от зноя и напряжения, под росой из мелких капель пота я встретил так дорогую моему сердцу загадочную улыбку. **** Я не привык вставать рано, но удушающее облако зноя, подбиваемое к окнам отеля бесконечно снующими по авеню машинами, никак не способствовало мирному пробуждению после полудня. Кей ещё спала. Досчитав про себя до десяти, чтобы справиться с набежавшим смущением, я повернулся и нашёл ее в нескольких сантиметрах от себя, отвернувшейся к шкафу. Тонкое льняное одеяло сползло, и взгляду моему открывалась белоснежная спина от плечей до крестца, украшенная россыпью веснушек и лёгким солнечным ожогом в том месте, где шея входит в лопатки. Я невесомо провёл подушечками пальцев по воздуху над ее талией, боясь потревожить сон Кей и борясь с желанием пересчитать, как ребёнок, все рыжие пятнышки на этой спине, так похожие на звёзды. Мне даже показалось на миг, что на левом плече из-под локона растрепавшихся после сна волос я увидел большую медведицу. Поддаваясь очередному глупому порыву, я чуть приблизился и коснулся "медведицы" поцелуем. Кей мгновенно ответила - пробурчала что-то нечленораздельное в подушку, а затем повернулась ко мне, щурясь от заглянувшего на секунду в окно нелюбезного солнца. - С добрым утром, - проговорила она, натягивая одеяло на грудь, - не подскажешь, который час? Не дожидаясь, пока я нащупаю часы в груде сваленной на пол одежды, она отвернулась, схватила будильник и страдальчески фыркнула. - Уже без семи минут девять! Почему ты меня не разбудил? - Ты так красиво спала, - усмехнулся я, глядя вслед удаляющейся в ванную комнату фигуре, - не хотел мешать! - И все равно помешал! - голос смешался со звуком стекающей в раковину воды. Я пытался уловить в этом крике хотя бы тень сожаления, но не слышал его - низкий, хриплый от сигарет, этот голос был спокоен. Но это было не то спокойствие, которое я слышал каждый день во время плодотворных репетиций. В нем было что-то ещё, какая-то незначительная деталь, словно песчинка. Но теперь эта песчинка не беспокоила того, к кому пристала - напротив, в глубине холодного моря она казалась последним, что связывало потерянного путника с твёрдой почвой. И мне казалось, я даже знал имя этой песчинки. По крайней мере, так мне хотелось назвать ее - удовлетворение. Через несколько минут Кей вновь появилась в комнате, теперь уже в обычном своём обличье - вновь все огромное, от цвета волос до помады, тревожило мой взгляд, пока женщина воевала с молнией летнего платья. - Почему ты ещё не одет? - мягко пожурила она меня, - проспишь все на свете! Не забывай, сегодня репетиция в Концерт-холле, на неё будет очень, очень нехорошо опоздать! - Кей, - позвал я, спустив ноги с кровати, как маленький мальчик, зовущий ночью маму после увиденного во сне кошмара. - Да? - отозвала она не глядя, поправляя яркие серьги в своих ушах. Я смотрел на неё, такую обычную в своём лёгком наряде, и мое сердце сжималось от осознания того, что через несколько секунд Кей откроет дверь, и та ночь, что мы провели вместе, выйдет вместе с ней, не имея шанса вернуться. Та мисс Томпсон, что я увижу уже в холле отеля, будет так же смеяться и трогать перстни на своих руках, но эта будет уже не та женщина, которой я отдал всего себя. Сейчас я ещё мог, встав с кровати, провести рукой по ее волосам, не боясь сломать их, но позже, через какой-то миг после щелчка дверной ручки, я снова буду бояться, и это чувство, уже затаившееся в моем сердце, грызло нутро не хуже испанского гриппа. Я знал, что совершаю глупость, но не мог молчать, а потому выдохнул, почти неслышно: - Кей, выходи за меня замуж. Я зажмурился, боясь увидеть на ее лице ироничную маску, и в ту же секунду открыл глаза, боясь того, что Кей испугается, посерьезнеет и решит, что я и впрямь сошёл с ума. Но каково же было мое удивление, когда ее некрасивое лицо, чуть дрогнув, озарилось мягкой улыбкой, похожей на ту, с какой объясняют детям то, что они приёмные. - Энди, малыш, - сказала она, подойдя ко мне ближе и вновь потрепав меня по щеке, но теперь это больше походило на обращение не к ребёнку, а к нежной, ранимой любовнице, - мне тридцать восемь лет. Я была в браке дважды и могу с уверенностью сказать, что для меня в этом ничего хорошего нет. Но только для меня. Наши с тобой отношения настолько чисты и искренни, что было бы страшной ошибкой выносить их из этих стен. Я была бы рада иногда любить тебя, Энди, но, как я уже говорила, брак из нас двоих противопоказан только мне. - Но, Кей... - произнёс было я, но она перебила: - Когда ты найдёшь женщину, которую полюбишь, я смогу с улыбкой оставить вас в своём счастье. Но пока что ее нет, и, если ты не хочешь опоздать в Концерт-холл, тебе лучше поскорее одеться. Я жду внизу! Она ушла, а я, повалившись обратно на простыни, ещё долго лежал, уткнувшись носом в подушку, хранившую ее аромат - что-то густое и сладкое, смешавшееся из крема от солнца, запаха свежего белья и пары ноток забытого в сумке ванильного шоколада.