Демоны живут на Луне

POV Kay Ветер был всюду: запутывался в белых шторах, в ножках стульев на кухне, грохотал дверьми, двигал скатерть на веранде и катал по ней свалившуюся с подоконника самодельную вазу. Приходившие с моря потоки воздуха несли разрушение, но вместе с ним приходил и свет - белесый, солнечный, пропущенный сквозь облака, точно сквозь мелкое сито... Я потрясла головой. Дом с белыми шторами медленно уходил в туман, вытаскивая на поверхность серые окна моей Нью-Йоркской квартиры. "Все же, отвратительно чёткие видения бродят по мозгам после наркоза" - пронеслось в моем помутнённом сознании и заставило в очередной раз коснуться пальцами кончика обновлённого носа - вернее, теперь это был кончик, а ещё три месяца назад это место находилось где-то в сантиметре от уродливо свисавшего над губами кожаного башмака. Хотя, чтобы иметь возможность получить этот башмак на собственном лице, мне пришлось вынести не меньше трёх подобных операций.  Меня потянуло к зеркалу. С трудом встав (я всегда долго отходила от "сладкого сна") и забыв надеть валявшиеся под диваном остроносые тапочки, я уперлась руками в стену по обе стороны своего отражения. "Неплохо" - коротко похвалила я едва заметный шов у левой ноздри. Скоро он должен был совсем рассосаться, и даже шрама видно не будет - так сказал врач. На секунду я подумала, что в этом ракурсе безумно похожа на утку, и эта мысль меня рассмешила. Так же мимолётно пришли ко мне мысли о том, что пора бы сделать стрижку покороче, осветлить на тон волосы, сходить в среду с Лайзой в студию балета и выкурить, черт возьми, сигарету, которую я уже добрых полчаса мяла в своих руках.  Дым ласкал горло, вплетаясь в полоски на моем домашнем свитере. Доктор, который запретил мне курить ещё две недели, явно желал моей смерти - кто я буду, если даже такая маленькая, незримо-привычная вещь, как сигаретный дым, на целых четырнадцать дней исчезнет из этого дома? Кому я смогу сказать: "Эй, дружище, да ты ещё тоскливее осеннего неба!", если не этим лениво ползущим к потолку колеблющимся струйкам? Часы на комоде в спальне продребезжали девять часов вечера, и я непременно швырнула бы в них подушкой, если бы не крикнувший громче них в прихожей противный дверной звонок.  Мне было совершенно невдомек, кто мог прийти ко мне в такой поздний час. По моему разумению, все, кто знал о моей операции, должны были догадаться, что я, обладательница располосованной физиономии, не горела желанием видеть кого бы то ни было. Про тех, кто не знал ни о чем, я старалась не думать - их видеть мне хотелось в последнюю очередь. Почтальон, соседка, милая девушка, жившая этажом ниже - все они, войдя в квартиру, с одинаковым удивлением взглянули бы на розоватую линию на моем носу, решили бы, что я поскользнулась на лестнице или, ещё хуже, была кем-то побита, и, извиняясь, вышли бы вон. Я могла предвидеть до доли секунды каждое их движение, как кадры кинопленки. Но предугадать, кто стоял за моей дверью в такое время, я, к собственной досаде, была не способна.  Едва я открыла дверь, как в нос мне ударил очень знакомый и очень плотный запах - нечто смешанное из пары капель одеколона, бриолина и мела на воротнике недавно сшитого двубортного пиджака.  - Привет, - сказал, немного замявшись, Энди, оглядывая меня с ног до головы, - как поживаешь?  В моей душе в тот момент боролись два желания: улыбнуться и послать юношу ко всем чертям. Этот пылкий молодой человек, несомненно, знал, в каком состоянии я находилась после пластики, и тот факт, что он не уважал моего права на одиночество, меня весьма злил. С другой же стороны, что-то в сердце усиленно призывало меня умилиться, ведь этот мальчик, ещё совсем юный, а потому страдающий повышенным чувством справедливости, не видел меня почти месяц и решил, что мне, покалеченной и несчастной, необходимо его внимание. Я не могла сердиться на него за это, поэтому из всего раздражения, что скопилось у меня внутри, вышел лишь жалобный взгляд прямиком в лоб новоиспеченному гостю. - Энди, малыш, - сказала я как можно мягче, опершись грузно на дверной косяк, - извини, но я сейчас совершенно не в настроении видеть кого-либо.  Он смотрел на меня изучающе и по-детски серьёзно. Так обычно смотрят девочки на своих кукол, когда играют в принцесс, или мальчишки, когда охраняют границы своей песочницы.  - Как знаешь, - пожал он плечами и чуть приподнял ладони, в которых, как я с трудом заметила, расположились два пухлых пакета, - но у меня есть красное полусладкое, медовая тыква и пластинка Джека Хилтона.  Я понимала, что он не уйдёт. Этот забавный маленький мужчина так любил заботиться обо мне, что я не могла противиться его благородным порывам. А потому уступила: скептически посмотрела на высоко задранные руки с пакетами и, выпустив струйку дума в воздух, пропустила Энди вперёд. Когда бумажные сумки с позвякивающим толстым стеклом содержимым расположились под зеркалом в прихожей, юноша снял пальто и осторожно приблизился ко мне, будто ожидая удара после каждого шага. - Я заходил к Джуди на днях, - начал он, вглядываясь в меня с лёгким прищуром, - она сказала, что ты совсем никуда не выходишь. - Малыш, меня выписали из клиники неделю назад, - я скрестила руки на груди и захотела было по-хулигански выпустить дым через нос, но вспомнила о шраме меж ноздрей и оставила эту затею, - а бинты сняли всего-то в воскресение. Как думаешь, почему я никуда не хожу?  Кажется, он не слушал. Игнорируя мое раздражение, он приблизился вплотную и осторожно, боясь навредить, поднёс свою ладонь к моему лицу. - Болит? - спросил он почти шёпотом, разглядывая незажившую полоску на моей коже. - Уже нет. - Я могу?... - он склонил голову, спрашивая, очевидно, разрешения потрогать мой новый нос, и, едва дождавшись одобрительного кивка, слегка надавил кончиками пальцев на узкую переносицу. Теплые прикосновения, становившиеся мягче с каждым движением, осторожно спустились вниз, пока, наконец, не очутились аккурат над моими губами. - Острый, - совсем как маленький мальчик пролепетал он, глуповато фыркнув, и вдруг почти снисходительно ухмыльнулся, - теперь ты похожа на древнеримскую статую. - Да ну? - попыталась пошутить я, - а мне казалось, что на утку.  Мы оба с облегчением рассмеялись, будто выбрались из сковавшего нас непониманием месяца вдали друг от друга. Энди снова прижимал меня к себе, и теперь я могла рассмотреть в нем не ребёнка, а мужчину, совсем ещё молодого, но уверенного в своих действиях и своём выборе. И мне, как и раньше, вновь до дрожи захотелось, чтобы он остановил свой выбор на мне подольше.  - Пойдём в гостиную, - сказал он, все ещё придерживая меня за плечи, - я тащил это вино через полгорода не для того, чтобы оно сварилось около батареи.  Он снова вёл себя так, будто нас и не разделяло два десятка прожитых мною лет, будто я была не я, а совсем юная девушка, которой нужно было подсказывать каждый шаг и приглашать к столу, словно бы за мгновения наших объятий он успел назначить мне первое в жизни свидание. Через двадцать минут мы уже пили красное, расположившись по разные стороны дивана: я - на мягких подушках, он - внизу, у моих ног, как верный пёс. Мне всегда казалось, что в нем было что-то от слегка располневшего сеттера - не хватало только длинных лохматых ушей. Но вместо ушей были кудри, тщательно уложенные бриолином, которые я так любила ерошить, когда задумывалась о планах на будущее.  Энди закурил. Теперь дым от наших сигарет смешивался где-то под потолком, впечатываясь в вечно сырую от нью-йоркской погоды штукатурку. - Ребята передают тебе привет, - сказал он, намекая на своих братьев, - они подготовили тебе подарок, так что постарайся прийти в себя к репетиции в понедельник. С этими словами он встал и, подойдя к патефону, поставил иглу на новую пластинку. - Я так увлеклась новой программой, что забыла напрочь о чем мы сейчас ставим номер, - сказала я, ловя наигранно-укоризненный взгляд молодого человека. Он закатил глаза. - Ты явно устала, Кей, - вздохнул Энди, возвращаясь к дивану, - не помнить суть "Луизианской сделки"*, ради декораций к которой ты вынула душу всем мастерам нашей студии и для которого заставила нас с братьями делать фуэте - это слишком даже для человека с подправленным носом! - Я утрирую, - улыбнулась я, блаженно потянувшись. Подушки, педантично уложенные под спинкой дивана, из-за моих движений теперь валялись где не попадя, и впервые подобный беспорядок не приносил мне ни малейшего дискомфорта. Напротив, во мне даже не проснулось желания в тот же миг убрать все на место, да так, чтобы ни одна вещь с дивана не смела лежать в неположенном для себя месте. Этот мальчик определенно влиял на меня, но в лучшую или худшую сторону - я не могла ещё понять.  Пластинка извивалась под иглой, выдавливая из себя мягкий голос Джека в аккомпанементе его собственной игры на рояле.  Эту песню я сама пела однажды. Даже, по глупости, хотела соревноваться с Эллой Фитцджеральд и другими певцами в качестве составленной к ней аранжировки. Тогда у меня были пухлые щеки, локоны, уложенные волнами, и первый брак, который, кажется, уже тогда начинал трещать по швам. All over nothing at all, You built me up to a waterfall... Энди затянулся и, переложив сигарету в другую руку, протянул ко мне, полулежащей, свою ладонь. - Потанцуй со мной, - попросил он, и его голос, и так довольно тонкий, с хрипотцой, показался мне почти женским. Я улыбнулась. - Мы танцуем дни напролёт в репетиционном зале, а потом, ночи напролет, на сцене моего ночного клуба. Тебе не хватает? Могу добавить пару лишних часов! - съязвила я, но, не убирая с лица улыбки, приняла его руку. Теперь сигаретный дым соединялся почти у наших лиц, образуя густой, как сливки, бурно несущийся вверх поток. - Я не хочу танцевать как каждый день, - Энди осторожно притянул меня к себе, - я хочу танцевать так, как мы делали это на дне рождения Фрэнка***. О, я хорошо помнила этот день! Разодетая сентиментальная толпа собралась тогда в Концерт-холле, желая насладиться праздником в честь того, что их молодой кумир стал старше ещё на один год. На мне, кажется, было чёрное платье с глубоким вырезом и лентой такого же цвета, скрывающей следы старения на моей шее. И, когда заиграл вальс "Восхищение", я сидела рядом с Кларком Гейблом и рассказывала ему какой-то ужасно глупый, и потому ужасно смешной анекдот из утренней газеты. Энди тогда подошёл ко мне и впервые пригласил на танец - честно, открыто, смотря прямо в глаза. Люди в зале почти ничего не замечали - практически каждый знал о том, что младший из братьев Уильямс - мой подопечный, и даже, скорее всего, они давно представляли нас с ним в одной постели. Во всяком случае, это было лучше, чем если бы меня считали "игроком не той команды" - ведь в прошлое рождество я, изрядно выпив, пригласила на танец Джу. Так или иначе, Энди танцевал великолепно. Окружённые всеми гостями, мы все равно чувствовали уединение, настолько откровенное, что я позволила себе на несколько секунд прижаться лбом к его виску.  Вот и теперь он мягко вёл вел меня, разве что вместо паркета под ногами был ковёр, а вместо колец о пальцы терлась папиросная бумага. Тайна, которая призвана была держать наши отношения от слишком бурного развития, отчего-то действовала совсем наоборот - мне нравилось играть в любовь, потому что я никогда не пробовала представить ее в каком-то запретном виде. Я даже не была уверена, что влюблена в мальчика, с которым теперь танцевала, но я была привязана к нему, как привязываешься к дорогому другу, сделавшему твоё существование ярче. И мне определенно нравились его глаза - большие и голубые, такие же, как у меня, а потому в его молодом, смуглом лице мне было легко разглядеть себя такую же, двадцать лет назад, молодую и бойкую, не отравленную ещё мужским презрением и жизнью вне родного дома. Из-за нахлынувших воспоминаний я забылась, и дым, привыкший выходить через нос, последовал своим излюбленным маршрутом. Что-то неприятно заныло в районе переносицы, и через секунду тёплая алая масса вырвалалась из ноздри и потекла по верхней губе. Энди остановился. В глазах его читался ужас. - Кей, что это? - спросил он, не смея дотронуться до меня, - у тебя кровь! - Все хорошо, - я высвободилась из его объятий и запрокинула голову, вытирая лицо тыльной стороной ладони, - это сигареты, я забыла, что нельзя выдыхать через нос теперь, после операции. Сосуды ещё не окрепли.  - Нужно позвать врача! - в голосе юноши начинали звучать панические нотки. - Не стоит, все сейчас пройдёт, - я попыталась удержать его за руки, но Энди вырвался и стал озираться так, словно пытался найти врача прямо в комнате. - Что-то надо сделать... - лепетал он, то занося руки над моим лицом, то отходя и пряча их в карманы. Очевидно, он дёргался бы так всю ночь, если бы я, не закатив раздраженно глаза, не схватила бы его за лацканы пиджака, заставляя смотреть на меня прямо. - Успокойся, - жёстко сказала я ему, и, к моему большому удивлению, он услышал меня почти сразу. Маска испуга постепенно пропала с молодого лица, и Энди, тяжело выдохнув, с тоской уставился на размазанное по моему лицу кровавое пятно. Мне не нравился этот взгляд. Мальчик жалел меня, а я ненавидела жалость во всех ее проявлениях, поэтому, обмакнув в побежавшую с новой силой красную каплю ноготь, я собственнически провела им по губам своего гостя. Это показалось мне забавным: в книге про индейцев, которую я читала в детстве, было сказано, что именно так вожди племени встречали воинов после битвы - рисуя на их губах алые полосы в знак крови, пролитой за мир.  Энди вдруг перехватил мою руку и ухмыльнулся - теперь полоска не покрывала все губы, а прерывалась, что заставляло сердце неприятно сжаться - я терпеть не могла незавершенные линии. Я хотела вновь продолжить рисунок на его лице, но Энди определил меня: не говоря ни слова, он подался чуть вперёд, но поцеловал меня не прямо в губы, а чуть выше - там, где струя крови останавливалась, не преодолев ямочку под носом. Наверное, он тоже не любил незавершенных линий. Не отстраняясь, мальчик потянулся руками к застежке на моих джинсах, но я остановила его. - Не здесь, - шепнула я, взяв его за руку и утягивая глубже в квартиру, к самым дверям моей спальни. Упав на педантично заправленное одеяло, я хотела было подвинуться и расправить складки у изголовья, но Энди уже держал меня за руки, стаскивая свитер с моей груди и заставляя отбросить к черту все посторонние мысли. Пуговицы его рубашки застучали по моим ногтям, выскальзывая из петель неохотно, с явным возмущением. Но мои усилия стоили того: плечи, широкие и крепкие, освобождённые от ткани, теперь покрывались лёгкими мурашками от моих прикосновений. Я поцеловала Энди снова, ощущая на губах привкус собственной крови и, воспользовавшись его замешательством, чуть толкнула юношу в бок, заставляя лечь на своё место. Когда он расслабленно откинулся на мягкую поверхность постели, я наклонилась и поцеловала его в ключицу - узкую и изящную, совсем не сочетавшуюся с мощной грудью моего любовника. Поднимаясь поцелуями по ней снова к губам, я вдруг ощутила носовое кровотечение, но теперь сигареты были не при чем. Я просто хотела этого юношу настолько, что мое тело не выдерживало хранившейся в нем страсти.  Почувствовав капли крови на своём подбородке, Энди приподнялся и, запустив ладонь в мои волосы, вновь оказался сверху, попутно стягивая с нас обоих мешавшие обстоятельствам брюки. Его губы, розоватые, тонкие, влажно коснулись участка шеи за моим ухом. Язык, пришедший им на смену, очертил витиеватую тропу от плечей до груди и ниже, пока, наконец, не добрался до места, которое больше всего требовало его внимания. Вдруг он поднял на меня свой взгляд, и я, неожиданно для себя самой, смутилась - вся смелость возбуждения куда-то пропала, а на смену ему пришла волна неуверенности в правильности наших действий. Кто из нас был обманут природой? Я или Энди? Что в этом случае было естественно: мое желание ощутить в себе молодое тело, или его пагубная страсть к начинавшей увядать женщине? Но все сомнения в миг вырвались из меня вместе с резким вздохом, когда Энди коснулся меня языком. Дыхание обожгло нежную красноватую кожу, распыляя по телу стаю мурашек нетерпения. Я со стоном закрыла глаза и, найдя рукой свою ещё покрытую бюстгальтером грудь, сжала ее сквозь ткань. А через минуту, когда стоны уже невозможно было сдерживать, я почувствовала Энди в себе. Наверное, я задышала слишком тяжело и громко, потому что он вновь коснулся руками моего лица - с нежностью, присущей собственникам. Но мне было уже все равно: я наслаждалась ритмичными толчками, ускорявшимися так же плавно, как учащалось дыхание юноши, и с низменным удовольствием двигалась им навстречу, впиваясь ногтями в спину прижавшегося ко мне ночного гостя. Сама я была напряжена до предела и льнула к нему, желая ещё сильнее почувствовать нашу связь. А через минуты, когда из-за шпиля небоскрёба в окне выглянула луна, меня закрутила волна пульсации, глотая с головой, разбивая кости и заставляя стонать так пошло и отвратительно, что мне захотелось тут же откусить себе язык. Вру, не тут же - первые несколько мгновений я лежала неподвижно, ощущая продолжающиеся приятные сокращения мышц, тяжесть мужского тела и его, последовавшую за моей, бурную разрядку. Энди, тяжело дыша, повалился на кровать рядом, осторожно касаясь пальцами моего лица. Я привстала и, стащив наконец уже успевший промокнуть от пота бюстгальтер, накрыла нас одеялом, ложась так, чтобы голова юноши оказалась у меня на груди.  У него была прелестная кожа. Чистая, плотная, она идеально смотрелась на руках, обнимавших меня. И тем ужаснее мне было вдруг бросить взгляд на свои собственные руки. Они, покрытые веснушками и сухие, как щепки, выглядели чем-то непристойным и отталкивающим в этой постели, чем то, что должно было исчезнуть как можно скорее. "Старуха", - подумала я, положив руки на живот, и вдруг почувствовала, как Энди прижимается к одной из них губами. - Спокойной ночи, Китти, - произнёс он, слегка улыбнувшись. Я поцеловала его в волосы. Имя "Китти" очень редко звучало между нами, и только в тех случаях, когда Энди пытался обратиться ко мне ласково. И я искренне ценила моменты, в которые маленькая девочка из семьи ювелира-еврея, прячущая в складках передника куклу, вставала в моем сознании рука об руку с Элоизой. И обе они, и Энди где-то по ту сторону сознания улыбались мне, как чистая луна улыбалась из-за небоскрёба, лаская своей улыбкой две руки - большую смуглую  и другую, испещрённую рыжими пятнами. "Ну нет", - одернула я себя, вложив свою руку в ладонь любовника, - "я ещё не старуха, я ещё поживу". Луна в окне заливалась серебряным смехом, опаляя кожу Энди своим сиянием. Обнаженный, в белых простынях, он был похож на эльфа или демона из книги детских сказок. А мы с ним ведь оба отлично знали, что демоны живут на Луне... *** POV Andy Я проснулся от странных звуков, напоминающих треск печатного станка. Не понимая до конца, где нахожусь, я привстал и по тому, как тихо заскрипели подо мной пружины матраса, сразу понял, где провёл предыдущую ночь. Чтобы уж точно не ошибиться, я вытянул левую руку и, к большому своему удовлетворению, обнаружил металлический будильник с гравировкой "Совершенству ко дню именин" именно в том самом месте, куда я лично поставил его три года назад. Сомнений не оставалось - это была квартира Кей. Звуки не прекращались. Теперь они напоминали лязг холодного оружия на поле брани, и я, надев с трудом выуженные из-под кресла нижнее белье и брюки, вышел из спальни, отыскивая источник причины моего пробуждения. Я нашёл его на кухне, одетого в шёлковый халат персикового цвета и стучащего по столешнице ножом для разделки овощей. Маленькие кусочки тыквы, выходящие из под лезвия, безвольно падали в глубокую тарелку, образуя симметричный купол приветливого рыжего цвета.  Кей редко можно было застать за чем-то, что касалось домашнего обихода - лишь один раз я наблюдал, как она мыла пол, и то, только потому что соседи сверху ее залили. А теперь она, растрепанная, с необсохшими после умывания щеками, казалась настолько уютной в своей светлой кухне, что мне вдруг захотелось всю жизнь видеть ее именно такой. Я встал в дверях и не сразу заметил, что Кей отвлеклась от своего занятия и смотрела теперь на меня в упор, потуже завязывая пояс халата.  - Я не слышала, что ты проснулся, - пожала она плечами и добавила материнским тоном, - ты умыт? Я ухмыльнулся и, отрицательно покачав головой, подошёл к ней ближе. - Кажется, мы вчера совсем забыли про эту тыкву, - улыбнулся я и хотел было поцеловать Кей в щеку, но она отстранила меня широким жестом. - Даже не думай, - строго сказала она, - никаких нежностей, пока не почистишь зубы. И тыквы тоже!  Мне, слегка разочарованному, но ни в коем случае не подваленному, пришлось оставить кухню на добрых десять минут, но, войдя обратно, я с удовлетворением отметил, что не только она, но и вся квартира пропиталась тонким ароматом свежесваренного крепкого кофе. Тыква уже стояла на столе, политая мёдом, и от того пахнущая столь соблазнительно, что я, как голодный школьник после занятий, набросился на неё без приборов.  На укоризненный взгляд Кей я лишь улыбнулся. - Они чистые, - продемонстрировал я липкие от мёда пальцы, за что получил подзатыльник вкупе с вилкой и влажным полотенцем. Кей осталась стоять у плиты, осторожно поднося к губам кружку с раскалённым напитком. Она никогда не питалась нормально. Порой весь ее дневной рацион сводился к огромной кружке кофе утром и стакану молока поздно ночью. Пожалуй, только молоко и позволяло ей не скатиться в череду бесконечных проблем со здоровьем. На все мои доводы о правильном питании она снисходительно улыбалась и, по привычке поглаживая меня по щеке, как ребёнка, говорила что-то об обмене веществ и склонности к полноте. Но даже такой, глотающей кофе и ищущей в карманах халата оставленную когда-то давно пачку сигарет, она казалась невероятно естественной. Весь ее облик был чем-то вроде протеста против насаждаемых массовой культурой стандартов о доме и уюте. С огромных плакатов, рекламирующих духовки и плетёные кресла, на город взирали огромные, прекрасные женщины, обладательницы пышной нарисованной груди и трёх детей, с улыбкой помогающих им выкладывать из передника на стол горячие пирожки. Эти семьи, вечно улыбающиеся своими глянцевыми ртами, казались мне в последнее время чем-то жутким и неправильным, нереальным, а потому не имеющим права на существование. И сонная женщина в персиковом халате, без макияжа, без причёски, облокотившаяся на скучный деревянный буфет, казалась мне тем идеалом, к которому должен был стремиться каждый уважающий себя человек. Такой была она - моя американская мечта, слегка сутулая и угрюмая, с тонкой розоватой полоской у левой ноздри. Я съел ещё пару кусочков тыквы и, залпом проглотив остывший кофе (моя чашка была в разы меньше, чем та, из которой всегда пила Кей, а потому напитки в ней всегда становились холодными за секунду), подошёл к женщине сзади, слегка касаясь пальцами ее покрытых шёлком бёдер. - Ты ещё не надумала выйти за меня, Кей? - спросил я вдруг и тут же понял свою ошибку. Дама не отодвинулась, но обмякла, сильно сведя плечи к груди. - Что ты хочешь от меня? - вдруг спросила она сухо, разворачиваясь ко мне лицом. В глазах ее читалось раздражение. - Я хочу тебя, - сказал я без каких-либо намёков, но добавил для пущей убедительности, - я хочу, чтобы ты стала моей! - А если я скажу "да"? - грустно улыбнулась Кей, избегая моего взгляда, - что это изменит? Между нами все останется как и прежде, но подумай на секунду своей не обремененной жизненным опытом головой, что напишут в газетах. С этими словами она скорчила гримасу, послюнявила палец и провела ладонью по воздуху, изображая перелистывание страниц. - "Мисс Кей Томпсон ведёт своего протеже выше к звёздам!". И это только в дневных изданиях. А теперь посмотрим желтую прессу, - она с задумчивым видом царапнула воздух ногтем, будто выбирая нужный заголовок, - "Юный Уильямс пал жертвой пагубной страсти старой развратницы", "Соблазнительница из джаза выбрала новую жертву". Неужели тебе хочется этого? - Мне хочется одного, - я взял ее за руку, с удовлетворением отметив, что она не отнимает ее, - чтобы ты была со мной. - Но я с тобой, - заверила она меня, слабо улыбнувшись. - Но это неправильно! - чуть не крикнул я, с силой положив ладонь на подоконник. Снаружи взметнулась стая голубей, - мы прячемся ото всех, убегаем! Я даже не могу рассказать о тебе своим братьям! А представь, как я устал выслушивать от матери вечные упреки в холостяцкой жизни! Я хочу на законных основаниях держать тебя за руку везде, а не только на сцене клуба! Я хочу быть рядом всегда, а не короткими ночами в твоей квартире! Я хочу каждый раз просыпаться с тобой по утрам, а ещё... Она дёрнулась в сторону, не дав мне договорить. - Хватит, - произнесла она немилосердно стальным голосом, - ты слишком многого хочешь, мальчик.  В момент глаза ее налились злостью, и я понял, что за последние тридцать секунд сказал слишком много непоправимо гнусных вещей. - Я думала, тебе нравится наша жизнь, - продолжила она, плотно сжав кулаки, - но если тебе опротивела моя квартира, то прошу на выход. Тебя здесь никто не держит. Тебя тяготит тайна? Пожалуйста, рассказывай обо всём братьям, да и всему миру! Пусть все думают, что я - старая неудовлетворенная женщина, а ты спишь со мной ради успеха. Поверь, никто никогда не будет учитывать твои настоящие чувства. Люди хотят только посмеяться над теми, кто хоть чем-то непохож на них, - вдруг она зажмурилась и продолжила тихо, как если бы у неё болело горло, - а если тебя уж так беспокоит мнение твоей семьи, то прошу - найди себе девушку, женись на ней, сделай ей дюжину маленьких Уильямсов и не трать больше время, ни мое, ни своё. Мы с тобой давно обсудили все аспекты наших отношений, и если тебя что-то не устраивает, то ты знаешь, где здесь выход. Не заставляй меня тебя провожать.  Если бы она разрыдалась сейчас же, мне было бы легче принять удар, но она была невозмутима, и в этом суровом спокойствии я слишком явственно видел боль, которую причинил ей. Сильная женщина, она по каплям собирала счастье, чтобы напиться им, а я, как последний дурак, разбил подготовленный для него сосуд.  - Я...  - Уходи, - сухо сказала Кей, отвернувшись. Она не хотела более говорить со мной ни о себе, ни о нас.  Я в друг с ужасом понял, что "нас" как таковых могло не стать в ближайшие секунды. По мере того, как Кей осознавала произошедшее, глаза ее, всегда сияющие и влажные, вдруг стали матово-серыми, словно в них обманом заползло облако с грустного осеннего неба над городом.  Я не знал, что делать. Подавив в себе жалобный, истошный вопль, я не нашёл ничего лучше, чем упасть перед Кей на колени, цепляясь кончиками пальцев за пояс ее халата. - Прости меня, - шептал я, чувствуя, как к уголкам глаз подступают непристойные для мужчины слезы, - прости меня, Кей, я последний дурак... - Дурак, - передразнила меня женщина, упираясь ладонями в край столешницы, - я не думала, что мы докатимся до скандала. Позор. - Кей, я виноват перед тобой, как никогда, - продолжал хныкать я, смотря снизу-вверх на ту, которую невольно обидел. - Ты ещё слишком молод для моего мира, - грустно произнесла Кей, мягко коснувшись волос на моей макушке, - и слишком молод для меня. Когда-нибудь ты это поймёшь... - Я исправлюсь! - попытался заверить ее я. - Лет через двадцать - конечно, - отозвалась женщина, - но это уже не важно. На секунду я подумал, что все кончено. Встав с колен, я, как мне казалось, в последний раз посмотрел в дорогие мне глаза, как вдруг лёгкая усмешка скользнула по лицу напротив. - Ну хватит уже ломать комедию, - сказала Кей, стряхивая пылинку с моего плеча, - ты выглядишь так, будто по тебе катком проехались. - Ты прощаешь меня? - не веря своим ушам, переспросил я, все ещё боясь к ней прикоснуться, и к своему большому облегчению почувствовал, как жилистые руки Кей обнимают меня за талию. - На первый раз - да, - произнесла она так же сухо, но я чувствовал, как боль покидает ее ее, - но постарайся в будущем держать язык за зубами. В любых обстоятельствах. А теперь одевайся, мне нужно быть на записи к десяти часам. Я отвезу тебя домой, а, впрочем, ты можешь поехать со мной, если хочешь. Нам все равно нужно будет обговорить новый номер нашего шоу. Она злилась, не попадая застёжкой жемчужных бус в нужную петлю, а я с лёгкой тоской думал о том, что эта женщина никогда не сможет принадлежать кому-либо. Даже лёжа со мной в одной постели, она была сама по себе и заботилась только о своём счастье. Она не хотела теперь, оказавшись свободной, жить для кого-то, даже для того, кого любила. Хотя я не был даже уверен в том, что она любила меня. Но мне было все равно. Куда бы не пошла Кей, я, глупый, несчастный раб, однажды поддавшийся искушению, хотел следовать за ней, сколько бы молчания и боли мне не пришлось бы вынести. Я был зол на себя за эту слабость, но ничего не мог с ней поделать. Такова уж порочная человеческая натура: кто-то желал вина, кто-то дурмана, а я желал вечность служить женщине, для которой мне было не жаль даже собственной молодости. И, возможно, я ещё смутно надеялся на то, что однажды она, привычно сжав мою руку в кабине лифта, все-таки скажет мне "да".