Демоны живут на Луне

POV Andy Я оказался прав. Конечно, она заболела. Стараясь скрыть жар, покрывающий ее лоб испариной, и тихий кашель, Кей, наверное, так и не призналась бы и сама себе в своём недуге, если бы в конце концов не упала в обморок на мисс Хепбёрн прямо во время съёмок. - Я просто отступилась, друзья, перестаньте, - промямлила она, пытаясь отстранить от себя слабым жестом подступившую со всех сторон толпу. Меня, появившегося в Париже якобы случайно и так же случайно набредшего на съёмки, пропустили вперёд. Некоторые из присутствующих знали о нашей с Кей дружбе, а потому не придали никакого внимания тому, что я слишком крепко сжал ее руку и прикоснулся пальцами к ее лбу. - Температура высокая, - сказал я пространно, ощущая, как шея Кей подрагивает от озноба, - вызовите кто-нибудь врача! - Мы позвонили в скорую, - сказал раздраженно Донан. Очевидно, этот инцидент совершенно рушил его планы, - назвали адрес отеля. Помогите ей кто-нибудь дойти, она же не может лежать тут вечно! - Это все из-за вас, - раздраженно прошипел я, - это вы заставили ходить ее по лужам в летней обуви! - Не забывайтесь, юноша, - резко оборвал меня режиссер, - все свои вопросы задавайте костюмерам. И почему вы говорите со мной в таком хамском тоне?! - Потому что я беспокоюсь за друга! Очевидно, последнее слово удалось мне весьма неоднозначно. Я посмотрел на Кей. Нездоровье явно отпустило ее на короткое время, потому что женщина уже почти ровно сидела, облокотившись на колонну съёмочного помещения. На мой обеспокоенный взгляд она лишь слабо пожала плечами, очевидно, соглашаясь, что работать в подобном состоянии уже невозможно. - Идти сможешь? - спросил я, подхватывая ее за локти и не заботясь о том, насколько откровенно мы могли выглядеть в подобной позе. Едва мы сели на заднее сидение автомобиля, Кей обмякла в моих руках и безвольно опустила голову мне на колени. Даже сквозь толстый слой грима на ее щеках я видел болезненный, пугающий румянец. Она без сил коснулась моей руки. - Это совсем не нужно… - начала она, но противный кашель вырвался из ее горла, парализуя голосовые связки. - Тише, - шепнул я, убрав с ее лба мокрую от пота прядь волос, - не говори ничего. Автомобиль остановился аккурат перед главным входом в «Эдуарда Седьмого». Милый молодой человек, водитель, прикреплённый к съёмкам, хотел помочь мне довести Кей до постели, но я, очевидно, имея весьма зверский вид из-за нарастающего в сердце беспокойства, лишь холодно улыбнулся ему, отказываясь от услуги. Кей была совсем слаба - когда я отвлёкся на то, чтобы нажать кнопку лифта, она вновь потеряла сознание, и я едва успел подхватить ее под руки. - Потерпи, - приговаривал я, внося Кей в номер на руках и осторожно укладывая ее на кровать, - скоро придёт доктор, тебе станет легче! Доктор пришёл действительно скоро. Сунув мне в руки свой толстый кожаный чемоданчик, он навис над больной и стал ощупывать ее, сдавливать скулы, отворачивать ворот ее белой шёлковой блузы и трогать нервно бьющуюся на шее ниточку сосуда. Когда его большая, пухлая рука потянулась к линии бюстгальтера, я вздрогнул - никто не смел касаться Кей там, где это могло бы доставить ей удовольствие, кроме меня. Повинуясь здравому смыслу, я не стал ничего говорить, молча наблюдая за тем, как доктор снимает с Кей блузу, но кулаки мои были сжаты крепко и готовы были в любой момент силой указать толстяку на его место. Однако, он, казалось, был совершенно беспристрастен. - Простите, кем вы приходитесь больной? - спросил он, повернувшись ко мне в полуоборота, - вы состоите в отношениях? Я почувствовал, как чудовищно покраснел. - Я ее друг, - сказал я как можно более убедительно и даже резко, - и коллега. И не думайте ничего большего! - Это не мое дело, - ответил врач, - но, если вы не возражаете, я попросил бы вас подождать за дверью. - Это ещё зачем?! - возмутился я. - Сами посудите, - продолжал спокойно доктор, не спуская с лица извиняющуюся улыбку, - я должен послушать лёгкие мадемуазель, а потом сделать ей инъекцию. Не думаю, что будет тактично по отношению к ней, если вы будете наблюдать за всем этим. - Но я близкий ей человек! - попытался возразить я, но увидел, как Кей посмотрела на меня больным, воспалённым взглядом. - Энди, - прошептала она еле слышно, - делай как сказали. Скрипнув зубами, я кивнул и вышел из номера, напоследок посмотрев на доктора почти с отвращением. Я всегда недолюбливал людей из сферы медицины. Началось все с того, что лет в десять мне по ошибке вырвали здоровый зуб, слава богу, не на самом видном месте. Потом, когда меня укусил соседский пёс, мне издырявили весь живот уколами от бешенства и прочей дряни. Если бы все это произошло со мной в осознанном возрасте, я бы пожал плечами, подумав «бывают плохие дни» и с улыбкой бы дальше встречал людей в белых халатах. Но я перенёс все тяготы медицины в детстве, а потому любое продолжение фразы после слова «лечить» вызывало у меня физическое отвращение. Ещё паче это чувство было потому, что теперь я должен был отдать врачам на растерзание Кей. Я знал, что не мог не сделать этого, что думал обо всем происходящем глупо, но продолжал нервно мерить шагами коридор до тех пор, пока дверь в номер не отворилась и пухлый доктор с аккуратно зачесанной назад челкой не окликнул меня. - Волноваться не следует, - сказал он, едва меня завидев, - это обыкновенная простуда, усугублённая переутомлением и чрезмерными физическими нагрузками. Я вколол ей жаропонижающее. Скорее всего, мадемуазель проспит ещё часа три, не меньше. Будет лучше, если после сна она съест что-нибудь сытное. Кажется, она очень давно ничего не ела. - Она очень плохо ест, - сказал я, тут же спохватившись: эта истина звучала из моих уст по меньшей мере странно. - Для артистов это вполне естественно, - грустно сказал доктор и подошёл ко мне ближе на один шаг, - если позволите, мсье, я заметил кое-что еще: в ее лёгких звучит какой-то свист, он мне очень не понравился. Скажите, мадемуазель курит? - Да, много, - ответил я, скрестив руки на груди, - гораздо чаще, чем питается. - Очень плохо, очень, - запричитал плотный мужчина, - последите, чтобы она меньше курила. Иначе в лёгких заведётся что-то похуже свиста! Ей-богу, они у неё изношены, как старый башмак! Я знал, к чему он клонит, но не упустил возможности лишний раз напомнить: - Как я могу следить? Я всего лишь друг! - Повторюсь, мсье, - доктор слегка склонил голову в знак прощания, - это не мое дело. До свидания, мсье. Пухлая фигура на коротких ножках скрылась на лестнице, и я, утомлённый, собирался войти обратно в номер, как вдруг слева от меня послышался шелест семенящих по ковру хрупких ступней. Одри выглядела растерянной. Едва увидев меня, она открыла рот, будто собираясь крикнуть, но, не издав не звука, быстро подошла ко мне, расстёгивая на ходу тёплую куртку. - Как она? - спросила актриса, переводя взгляд с меня на дверь номера. - Она спит, - ответил я, - доктор только что вышел. - Бедняжка, - Одри трогательно потёрла нос, - мы слишком много работали, она уже не в силах такое выдерживать… В ее словах я чётко прочитал намёк на то, что Кей не имеет должных сил не из-за болезни, а из-за немолодого возраста. Это меня задело. - У неё все силы на месте, - чуть жесте, чем следовало, произнёс я, - просто она замёрзла вчера, вот и все. Одри отстранённо кивнула. В моей голове постепенно всплывали слова, сказанные доктором несколько минут назад. «Нужно ее накормить» - подумал я, нервно теребя внутренности своих карманов. - Послушай, - обратился я к Одри, - пекарни ведь уже работают? - Да, скорее всего, - она пожала плечами, - тебе что-то нужно? - Не мне, - с нажимом ответил я, - врач сказал, что Кей нужно съесть что-нибудь. Я подумал, стоит купить ей что-нибудь из булок или пирожных. Одри улыбнулась. - Неплохая идея, - согласилась она, - но поспеши, сейчас в Париже время второго завтрака, тебе может ничего не достаться! Видимо, мой взгляд, брошенный в сторону номера, был слишком красноречив, потому что Одри положила руку мне на плечо в сострадательном жесте. - Не волнуйся, - заверила она меня, - я побуду с ней, пока она не проснётся. Я конечно не такой близкий друг Кей, как ты, но все понимаю. Я не брошу ее. Не сомневайся! Я не хотел оставлять Кей одну, в таком состоянии, но какой-то неведомый страх отвественности в то же время заставлял меня бежать подальше от больной женщины. Это чувство было низменным, злым и поганым, и я оправдывал себя лишь тем, что я убегал ради Кей, для того, чтобы облегчить ее мучения. По-товарищески похлопав Одри по локтю, я со скоростью пули выбежал из отеля - так быстро, что если бы я был героем мультфильмов старины Диснея, на стене обязательно бы остался след в форме моего тела. На улице, где располагался отель «Эдуард Седьмой», булочные напоминали голубей - их было так же много и скрыться от них было невозможно. Из каждого дома торчало как минимум две витрины с призывными надписями, а каждая приоткрытая дверь источала изысканный аромат едва разложенного на полках свежего хлеба. Так что, закрыв глаза, я выставил вперёд руку и ткнул наугад в неопределяемом направлении. Судя по всему, удача решила надо мной посмеяться. Открыв глаза, я обнаружил, что ткнул пальцем совсем не в улицу, а в маленький проем меж домами, тёмный и отталкивающий, не предвещающий зашедшему в него путнику ничего хорошего. Здравый смысл уже занёс руку, чтобы надавать мне тумаков. «Тебя ждёт Кей, она больна и голодна!» - верещал он, пытаясь перекричать спокойный голос подкравшегося со спины азарта. «Раз решил поиграть - не сдавайся!» - вкрадчиво звякнуло у меня в ушах, отбросив раздражённую логику в дальний угол. Несмело ступив в переулок, я решил, что буду играть до конца, а потому пошёл прямо, даже не пытаясь запомнить дорогу. Дома сужались вокруг меня, пугая облезшей штукатуркой и снующими под ногами жирными, грязными крысами. «Экий дурак!» - крикнул в отчаянии здравый смысл за секунду до того, как дома кончились, обнажив передо мной улицу со светлым, влажным после дождя асфальтом. Я поднял глаза - прямо передо мной, на противоположной стороне тротуара, красовалась лавка с многообещающим названием «Свежая выпечка мадам Бове». Не долго думая, я толкнул стеклянную дверь. В нос мне тут же ударил запах печи, горячего сиропа и того неуловимого, чем обычно пахнет любая пища, вне зависимости от происхождения. «Наверное, мука» - подумал я, проходя между рядов крутящихся подносов с булками, пончиками, хлебом, пирожными, ватрушками и всем тем обилием сладкой жизни, которое губит женщин и соблазняет маленьких детей. - Чего изволите, мсье? - спросила меня красивая статная дама за прилавком. Подбородок ее чуть вскидывался после каждого сказанного слова, из-за чего создавалось впечатление, что дама умела кудахтать. - Будьте любезны, - я уткнулся носом в прилавок, - два круассана и вон ту симпатичную булочку. Дама улыбнулась, извлекая мучное изделие из корзины большими металлическими щепками. - Посыпать ее миндальной крошкой? - спросила она, не поднимая взгляда. Вопрос этот вверг меня в ступор. Я понятия не имел, любила ли Кей миндаль и что вообще она любила из еды кроме кофе и тёплого молока. За те десять лет, что я знал ее лично, она ни разу не обмолвилась о своих предпочтениях в кулинарии. На секунду мне стало ужасно стыдно - я не мог предугадать банальных желаний женщины, которая нуждалась в моей заботе, и, более того, не удосужился даже спросить у неё за все время знакомства об ее любимой пище. Может быть, она вообще терпеть не могла сладкое, а я намеревался впихнуть в неё целый пакет быстрых углеводов! - Да, пожалуйста, - кивнул я даме по ту сторону прилавка, понадеявшись на удачу. Она склонила голову в знак согласия, потянулась за баночкой напротив кассового аппарата, и, занеся ее над булкой, вдруг помрачнела и посмотрела мне в глаза, грустно сдвинув брови. - Простите, мсье, - сказала она тихо, - кажется, крошка закончилась. Вы не подождёте пять минут, я схожу за ней в кухню? - Не торопитесь, - мягко улыбнулся я, поглядывая на часы. Кей должна была ещё крепко спать. Время второго завтрака в Париже постепенно набирало свои обороты. Береты, шляпки-таблетки, платки и широкополые шляпы постепенно сменяли друг друга у витрины, голоса становились громче, просьбы короче, а количество выпечки на полках постепенно дошло до своего критического минимума. Я уже устал наблюдать за чередой лиц, одинаково приходивших в лавку и уходивших из неё, и начинал раздражаться столь долгим отсутствием женщины с миндальной крошкой, как вдруг знакомый голос ворвался в череду окружавшего меня шума, тонко прозвучав над самым ухом. - Здравствуйте! - протянула Клодин с неподдельной радостью, - вы меня помните? Мы говорили вчера в кафе! На ней был все тот же берет, только волосы под ним не лежали опрятными прядями, а были забраны в две косички, кокетливо торчащие над плечами. - О, мисс Лонже, - улыбнулся я, - какая приятная встреча! - Вы запомнили! - девушка рассмеялась, прижав ладони к груди, - но что вы делаете здесь? Эту булочную почти никто не знает! - Я зашёл купить немного выпечки, - я облокотился на прилавок, - мой хороший друг заболел, и я решил его порадовать. Клодин посмотрела на меня с хитрым прищуром. - Вы, наверное, очень добрый человек, - сказала она наконец, опустив взгляд, - немногие так пекутся о друзьях. Даже будучи в пекарне! Этот каламбур показался мне весьма занятным, и я рассмеялся, чувствуя, как льстит мое участие этой молодой девушке. - А вы что здесь делаете? - решил наконец спросить я, - кажется, лицеистов не отпускают до обеда. - А я прогуливаю, - задорно ответила девушка, дёрнув себя за косичку, - сейчас идёт урок мировой истории, а я ее терпеть не могу! - Занятно, - я еле сдержался, чтобы не начать говорить с ней поучительным тоном, - а что вы любите тогда? - Я? - спросила она, будто не слышала начала нашего разговора, - я люблю круассаны с корицей и миндалём, чёрный кофе по утрам, котят, помаду и новые знакомства! Она вдруг спохватилась, очаровательно округлив глаза. - А я ведь только что поняла, что мы с вами не знакомы! - она склонила голову на бок, скривив губы, - как ваше имя? Я ухмыльнулся и прикрыл глаза, продумывая все возможные варианты представления перед этой девушкой, но в последний момент, решив, что будет неправильно вываливать на неё все мое долгое нудное имя, произнёс с улыбкой: - Можете звать меня просто Энди. Девушка тихо ойкнула. - Но как можно! - сказала она, - я настолько младше вас, и… Я прервал ее скупым жестом. - Терпеть не могу формальностей, - губы мои изогнулись в мягкой ухмылке, - почти как вы мировую историю. Мы вновь рассмеялись в унисон, и я вдруг подумал, что никогда не встречал ещё такой робости перед своей незначительной фигурой, как в этих красивых серых глазах. Мы поговорили ещё о чем-то, и, когда продавщица с извинениями вложила мне в руку пакет с выпечкой, круг тем, обсуждаемых мной с Клодин, расширился до невероятных размеров. Она была забавна; мне казался очень милым диссонанс между ее подростковым бунтарством и страхом показаться несерьёзной, смешной. Разумеется, Клодин, как и все юные девушки, читала Сартра, любила блюз и мечтала завести себе карликового шпица, чтобы дать ему какое-нибудь замысловатое имя. Но то, как серьёзно она говорила обо всем этом, как старалась держать себя, заставляло меня чувствовать в себе какую-то силу, которую я раньше не замечал - я мог засмеяться, и она хохотала следом, а мог в миг стать серьёзным, и она понуро опускала голову, рассматривая мыски своих башмаков. Это чувство, доселе незнакомое мне, было обволакивающим и тёплым, как плавленый зефир, и раскрашивало мир передо мной в странные, блеклые цвета. «Наверное, это и есть значительность» - подумал я, решив, что отныне могу играть в отягощенного опытом, почти седого мудреца. - Вы далеко живёте? - спросила меня Клодин на выходе из пекарни. - Кажется, нет, - сказал я тихо, неуверенно оглядываясь по сторонам, - но, по правде сказать, я немного заплутал. Как далеко отсюда улица Пор Маон? Клодин многозначительно сдвинула брови. - Да, заплутали вы знатно, - усмехнулась она и продолжила вкрадчивым шёпотом, - хотите, я провожу вас? Я кивком выразил ей свою великую признательность. У входа в отель веселая, всю дорогу восторженно рассуждавшая об американском укладе жизни девушка вдруг затихла и смущённо потупила взгляд. - Мой английский ещё такой несовершенный, - начала она издалека, - вы не будете против, если я буду писать вам в Америку? Я улыбнулся, смутившись ее чрезмерной вежливости. - Письма через океан идут долго, Клодин, - сказал я тоном заботливого дядюшки, - но вы можете мне звонить, если хотите. Буду рад ещё раз послушать ваши рассуждения о Сартре. Она покраснела. - Я вас совсем утомила, - вздохнула тяжело Клодин, но, видимо, осознав мое предложение, добавила воодушевлённо, - и вы возьмёте трубку?! - Отчего же не взять, когда звонит такой замечательный собеседник, - подмигнул ей я, - у вас есть листочек бумаги или что-то вроде? Запишите мой номер. Она оставила мне в ответ свой адрес, сказав, что не знает, откуда будет звонить. - В лицее телефон есть только в коридоре, там неудобно разговаривать, - объяснила она, - а дома я бываю редко. Да и мама не любит, когда я занимаю трубку слишком надолго. Улица Пор Маон сужалась к концу, и фигура, украшенная сверху синей точкой шерстяного берета, сужалась вместе с ней. Я долго смотрел вслед юной парижанке, сжимая в кармане пожелтевший листок бумаги с адресом и думая о том, что порой полезно ничего не понимать в Сартре и шпицах - по крайней мере, ради того, чтобы подобные милые существа могли тебя просветить. Поглощённый мыслями о трогательной девочке, я взлетел вверх по лестнице и без стука вошёл в номер, в котором оставил Кей. Она уже не спала: тонкая фигура, облачённая в пижаму дурацкого салатового цвета, возвышалась на подушках, напоминая мне полотна канувших в лету живописцев былых эпох. В руках Кей держала книгу, но не читала, а апатично поднимала и опускала край пожелтевшей от времени ее первой страницы. Завидев меня, женщина слегка улыбнулась и, отложив книгу на тумбочку, похлопала рядом с собой по матрасу. - Тебя долго не было, - сказала она, пытаясь привстать, - я даже начала беспокоиться. - Болезнь всех делает сентиментальней, - я опустился рядом с ней, прекращая все попытки Кей хоть как-то пошевелиться, - я ходил в булочную на улице Шуазель. - Куда?! - чуть повысила голос женщина, едва не закашлявшись, - как тебя туда занесло? - На крыльях сострадания, - улыбнулся я, - и желания тебе угодить. С этими словами я вскрыл ещё тёплый пакет, наполняя комнату ароматом свежей выпечки. Кей поморщилась. - Я совсем не хочу есть, - сказала она, накрывая мою руку своей. - Доктор сказал, что тебе необходимо хотя бы иногда питаться, - я состроил смешную гримасу, копируя французский акцент, - иначе вы, мадемуазель, вскоре растворитесь в воздухе! - Смешно, - недовольно скривилась Кей, - я не буду есть, не уговаривай. Я взял ее за руку, чувствуя, как ниточка пульса истерически бьется под бледной женской кожей. - Пожалуйста, не упрямься - серьёзно прошептал я, - ты действительно очень слаба. - Но мне гораздо лучше! - возразила Кей, - я вполне могу сама о себе позаботиться! - Давай обойдёмся без жертв, - прервал ее я, поправляя подушку, - прошу, съешь хотя бы маленький кусочек. Обещаю, я не буду больше тебя мучить. Кей, казалось, смирилась. Жестом попросив передать пакет, она привередливо стала изучать его содержимое с таким видом, будто проводила сложные археологические раскопки. Когда очередь дошла до сладкой булочки, она вдруг замерла, принюхалась и застонала так жалобно, что я испугался, что новый приступ болезни подкрался к Кей слишком неожиданно. - Что случилось? - я наклонился к ней, касаясь кончиками пальцев ее подбородка. - Это что, миндаль? - Кей посмотрела на меня как на врага человечества. - Ну да, - пожал я плечами, все ещё не понимая причины ее недовольства, - а что? - Терпеть его не могу! Она вдруг рассмеялась, чисто и открыто, и в этом смехе я вновь увидел ту Кей, которую так любил. Брезгливо отложив булку в сторону, она выудила из упаковки лежавший на дне пакета круассан. - Чего ты веселишься? - спросил я, наблюдая, как полумесяц кусок за куском исчезает за впалыми щеками. - Ты прошлепал половину квартала для того, чтобы принести мне горсть калорий с самым отвратительным орехом в качестве посыпки, - сказала она нечетко, не успевая жевать, - это слишком похоже на фарс! Увидев, очевидно, тень обиды на моем лице, она потянулась и нежно коснулась пальцами моей щеки. - Малыш, поверь, - обратилась она тихо, заставляя меня наклониться, - то, что ты делаешь для меня, невероятно ценно. Каждая мелочь. Я даже готова съесть этот чертов миндаль, только бы ты не думал, что старался напрасно. В ее глазах, блестящих и больных, я видел какую-то странную печаль. Кей будто хотела сказать мне нечто важное, но не решалась, и мысленно просила меня самого угадать, что творилось в ее душе. Я не был готов к философским исканиям, а потому, усмехнувшись, лишь крепче сжал ее руку. Сильная, взрослая женщина, Кей властвовала надо мной, будучи даже не в силах встать с постели. Воспоминания о торжестве собственной значимости ещё маячили в моей памяти, но я поспешил отбросить их, отдаваясь знакомому чувству преклонения перед смыслом своей никчёмной, молодой жизни. - Я испугался за тебя, - прошептал я, приникая поцелуем к сухой, тонкой руке. В ответ Кей потрепала меня за волосы. - Это простуда и только, - сказала она своим привычным, почти родительским тоном, - через пару дней я буду как новенькая. Но я испугался не простуды. Утром, лёжа без сознания, Кей впервые сошла с пьедестала вечной, постоянной величины в моем понимании. Я видел ее слабость, видел, как некрасиво исказила болезнь ее лицо, и понимал, что даже моя любовь, казавшаяся необъятной, не сможет вечно держать Кей на земле. Испугавшись собственных мыслей, я снова поцеловал ладонь женщины, и, не желая отстраняться, продолжил вереницу поцелуев до локтя, оттуда - до шеи, пока не накрыл губы женщины своими. Кей отвечала не спеша, слегка приоткрыв рот, но не позволяя мне достаточно углубить поцелуй. Я понимал ее чувства: лёжа в постели, красная от едва сошедшей температуры, с плохо смытым гримом, она вряд ли считала себя привлекательной, и я изо всех сил хотел показать, как дорожу каждым ее, мнимым и реальным, недостатком. Светлые пряди щекотали мой нос, заставляя отстраниться. Рука Кей все ещё покоилась на моем затылке, перебирая волосы, и слабость этого жеста заставила меня ощутить приятную дрожь внезапно нахлынувшей нежности. - Тебе нужно поспать, - сказал я, прикасаясь губами к её лбу, - после хорошего сна болезнь отступает. Так говорят все врачи. Я уже встал, собираясь отставить Кей наедине со своей немощью, но ее пальцы переплелись с моими, заставляя остаться на месте. - Пожалуйста, - попросила Кей, двигаясь на кровати, - приляг со мной ненадолго. Я так боюсь засыпать одна сейчас! Конечно, нас могли увидеть, ведь дверь не была заперта на ключ. Я прекрасно это знал, но, повинуясь какому-то странному порыву, послушно лёг рядом с Кей, обнимая ее и накрывая нас обоих тёплым одеялом. Женщину по-прежнему била лёгкая дрожь. Смотря на ее прижавшееся ко мне хрупкое тело, я вдруг снова почувствовал тягучее ощущение важности, отвественности за кого-то. Разбитая болезнью, взрослая дама в моих руках была не сильнее девочки, прогуливающей в булочной уроки мировой истории. Но если о девочке я не мог сказать ничего, кроме того, что на ближайший год она, скорее всего, останется таким же наивным во многих вопросах ребёнком, то насчёт Кей все понимал очень чётко: болезнь, поражённая, отступит восвояси, и уже через пару дней я снова буду видеть женщину, чьей манящей зрелости я готов был принести в жертву что угодно, даже время ожидания противной ей мелкой крошки жареного миндаля.