Демоны живут на Луне

POV Kay Мне всегда нравилось смотреть на то, как мужчины хлопочут по дому. Было в этом что-то, напоминающее по опасности землетрясение или взрыв атомной бомбы. Мужчина пытался убраться или накрыть на стол, вытирал пыль с каминной полки, естественно, крушил все подряд на пути к своей цели и так очаровательно злился после всех неудач, что невозможно было сдержать смеха. Вот и я искренне хохотала, лёжа на диване и смотря на то, как орудующий у камина Энди боролся с желанием запустить в меня подушкой. Когда же ему под ноги с целеустремлённостью камикадзе бросился Винни, мопс, которого мне подарила на именины одна высокопоставленная дама, Энди взвыл волком и, швырнув тряпку под стол, плюхнулся в кресло напротив меня. - Не хочешь помочь? - спросил он, отдирая от себя пытающегося приласкаться пса. В отличие от меня, Энди совсем не любил мопсов. Канун рождества в Нью-Йорке всегда был временем шумным и праздничным, и я не хотела отставать от тенденций. А потому, шутя, отчитывала молодого мужчину, заглушая скрип патефона и шелест развешанной по дому гирлянды из искусственного падуба. - Мне лень вставать, - я потянулась на диване, обнимая подушку. Энди смотрел на меня с раздражением, но, если раньше в подобном взгляде были хотя бы мизерные нотки покорности, то теперь я не замечала ничего, кроме усталости и желания убрать рождественские украшения куда подальше. Но день был слишком пригожим, а я была в таком озорном настроении, что не хотела вникать в проблемы, а потому лишь широко улыбнулась, протягивая к Энди руку. - Иди сюда, - позвала я, но он даже не повернул головы. - Который час? - вдруг спросил мужчина, повернувшись к комоду. Его странная холодность и нежелание подчиниться не обижали меня, но серьёзно коробили, и я не собиралась отвечать так, будто ничего не случилось. - Часы на камине, - я демонстративно отвернулась, взяв Винни на руки и рассчитывая, что Энди заметит мой жест. Но он лишь лениво встал с кресла, обходя меня со спины, не обращая на мою лёгкую обиду никакого внимания. И это усугубляло положение. - Восемь часов, - констатировал он, - я должен позвонить. - Куда это? Но он не ответил - через минуту в соседней комнате мерно раздавался его голос, становясь выше с каждой проговорённой фразой. Я прислушалась: сквозь невнятное бурчание и какие-то цифры отчётливо слышалось одно имя - Клодин. Я ничего не имела против мимолётных увлечений Энди (я сама грешила подобным), но имя французской девчонки слишком часто стало звучать в нашем уютном мире. В частности, я стала уставать от его обилия в стенах моего собственного дома. Что бы я не сделала, о чем бы не заговорила, тема всегда сводилась к одному: «Клодин думает по-другому». Конечно, она думала по-другому, хотя бы потому что была на добрых тридцать лет младше меня, и я вполне готова была принять ее точку зрения, но то, как Энди защищал ее каждый раз в споре, будто девочка присутствовала в нашей компании, порой выводило меня из себя. Все эти разговоры о Клодин, упоминание ее увлечений - все это говорило лишь об одном - Энди влюбился. А это уже совершенно не вписывалось в мои планы. - Кому ты звонил? - спросила я невинно, когда Энди вновь вошёл в гостиную. - Да так, приятелю, - бросил он, не смотря в глаза, - просил забрать у меня пару лишних пластинок. Сердце в моей груди болезненно сжалось. Он мне лгал. - Кажется, кое-кто что-то скрывает, - постаралась ответить я весело, но уже чувствовала, как истерика постепенно подкрадывается к моим голосовым связкам, - ты говорил с Клодин, не так ли? Энди неожиданно зло посмотрел на меня. - Ты что, подслушивала? - спросил он, прищурившись. - Конечно, - пожала я невинно плечами, - это мой дом, и я имею право знать, с кем ты разговариваешь. Он вдруг подошёл ближе, зло сверкая глазами. - Я давно не ребёнок, Кей, хватит говорить со мной таким тоном, - почти прорычал мой собеседник. - Энди, - сказала я, пытаясь сохранять спокойствие, - что ты кричишь? Ты сегодня сам не свой. - Просто хватит говорить со мной как с идиотом! - произнёс он ещё громче. - Я разговариваю с тобой как обычно, Энди, - я искренне недоумевала, какая муха его укусила. - Значит, ты всегда считала меня идиотом, - он фыркнул, отходя к камину. - Ты говоришь, что не ребёнок, а сам ведёшь себя как маленькая истеричная девочка! - я начинала злиться, - какого черта с тобой происходит?! Объясни мне! - Что объяснять? - протянул Энди, - ты вытаскиваешь меня среди дня из дома, обвешиваешь поручениями, заставляешь вылизать всю твою квартиру, в то время, как ты сама валяешься кверху пузом на диване, а потом ещё и лезешь в мои личные дела! Это было последней каплей. Глотая подступившие к горлу слезы обиды, я встала и, едва не наступив на Винни, встала перед мужчиной так, чтобы смотреть ему прямо в глаза. - Запомни, мальчик, - зашипела я, поражаясь собственному голосу, тыча пальцем Энди в грудь, - твои дела ничего не стоят без меня. Вся твоя жизнь крутится в интересной тебе сфере только потому, что я позволяю ей это делать. Ты сам принадлежишь мне! Он отчаянно рассмеялся. - С чего ты взяла? - он зло посмотрел на меня. - Потому что я так хочу, - я отражала его злость, - мне стоит пальцами щелкнуть, и сотня таких же милых мальчиков, как ты, будет у моих ног, умоляя хоть о капле внимания! Так что не думай, что какая-то французская девица может заставить меня ревновать, потому что вы оба без меня - только пустое место! Я слишком поздно поняла весь смысл сказанных мною слов. Энди стоял неподвижно, будто переваривая услышанное, дошедшее до его слуха не сразу, по словам, а потом вдруг отшатнулся, сжав руки в кулаки. - Иди к черту, Кей, - сказал тихо он с таким отчаянием, что у меня задрожало сердце. - Энди, я… - я попыталась подойти к нему, но встретилась с чудовищным, зверским оскалом на некогда прелестных губах. - Иди к черту! - крикнул он мне в лицо, занося руку, и я попятилась, испугавшись, что Энди ударит меня. Зацепившись ногой за валик на полу, я споткнулась и упала на спину, больно ударяясь. На меня с высоты человеческого роста смотрели глаза, полные разочарования. - Вот какого ты обо мне мнения, - выдохнул Энди, без сил опуская руки. Он не договорил - лицо, злое, разочарованное, застыло в презрительном выражении. В последний раз посмотрев на меня, лежащую на полу в полном смятении, мужчина развернулся и, не оборачиваясь, вышел из квартиры, хлопнув входной дверью. По полу пробежал сквозняк. Я осталась одна, в пустом доме в канун Рождества, с разбитым счастьем и непреодолимой ненавистью к самой себе. «Идиотка» - зашипела я, с силой ударяя по полу первым, что попалось под руку. Послышался звон - снежный шар, так не вовремя оказавшийся под моими пальцами, рассыпался по полу, и его мелкие осколки глубоко впились в кожу. Боль казалась мне нестерпимой, но я была уверена: она никак не могла сравниться с той, что я только что, по собственной воле, причинила дорогому мне человеку. *** POV Andy Наросший на асфальт слой ледяной корки хрустел под ногами, будто задаваясь со мной одним вопросом: «Какого черта?!». Какого черта эта женщина, по сути, не нужная никому, кроме меня, смела говорить со мной так, будто я - ее собственность? Я думал, вопрос о разнице в возрасте уже давно исчез из ряда важных для нас, и Кей поняла, что я больше не тот забавный, не умеющий плавать мальчик, который краснел от ее прикосновений, но, видимо, я ошибался. Мисс Томпсон навсегда оставалась собой, а «малыш Энди» и не думал превращаться в мистера Уильямса. Но даже это не позволяло Кей не считаться с моими чувствами! Если уж она была независимой и гордой, то почему я должен был перед ней пресмыкаться?! Если от этого зависела магнитная полярность и наше взаимное притяжение, я не хотел его больше чувствовать. Я был сам по себе, и всегда таким оставался. У меня была своя жизнь, на которую никак не могла повлиять вздорная женщина, оставшаяся в пустой квартире. На секунду в голову мою закралось сомнение: разумно ли я поступил, убежав, оставив Кей одну в сочельник? Но я тут же отогнал от себя подобные мысли: она сама была виновата, и я лишь сделал то, что должен был - освободился. Но от чего? От себя? Ведь, по сути, я сам дал повод Кей считать меня безвольной игрушкой, которой можно вертеть как и когда вздумается. Я хотел думать, что с пагубным влечением покончено, и хотел ещё больше убедить себя в этом. Мне физически необходимо было ощутить то, что я действительно был теперь свободным человеком. Клодин открыла мне дверь не сразу - лишь после того, как я, оставив звонок, уже колотил по деревянной панели ногами. - Энди? - она недоумевающе смотрела на меня, на ходу застёгивая тёплую шерстяную кофту - на Лонг-Айленде дули ветры, - что ты здесь делаешь? - Я… - начал было я, но из горла моего вылетел лишь странный, глухой полувздох. Клодин была смешна: в шерстяных носочках, из которых торчали как спицы худые белые ноги, в платье горчичного цвета, она казалась хрупкой, слабой, слишком юной и неземной для холодной Нью-Йоркской зимы. И мне было необходимо сейчас же отнять у неё эту хрупкость. - Тебе что-то нужно? - спросила снова Клодин, подходя ближе. Это ее погубило. Решив, что дистанция в какой-то жалкий метр уже ничего не значит, я протянул руку вперёд, дотрагиваясь до плеча девушки. Она дёрнулась назад, очевидно, от неожиданности, но не отстранилась. При всей своей внешней испуганности Клодин была покорна мне, и то немногое, что сдерживало мой внутренний гнев, разбилось об эту покорность. - Нужно, - сказал я тихо и, не убирая руки с ее плеча, подошёл ближе. И я приник губами к её раскрытому от испуга детскому рту. Я надеялся, что Клодин начнёт вырываться, хотя бы попробует меня ударить, но она просто стояла, несмело отвечая на мой поцелуй. Ее руки, тонкие и холодные, опустились на мой затылок, притягивая меня ближе, но без властности в жесте, а будто прося разрешения продолжить. Сильнее, чем следовало, схватив ее за талию, я все ещё продолжал ждать сопротивления, но слышал тихое дыхание и чувствовал, как мягкие пальцы с короткими, гладкими ноготками гладят мое лицо. «Давай же», - бил по затылку внутренний голос тысячью тяжеленных кувалд, - «это ведь то, что ты искал. Власть. Сила. Независимость». И я впервые не стал ему противоречить. Сдернув с почти неподвижной девушки платье так, что ремень разлетелся в клочья, я впихнул ее вглубь квартиры, ищя взглядом нечто, что напоминало бы кровать или диван. Я знал, что Клодин не была девственницей - она говорила мне, что ее отношения с молодым человеком в прошлом году зашли «немного дальше положенного», - но я был старше и опытнее, а от того все же боялся как-то навредить ей. В конце концов, Клодин считала меня своим другом. Но девушка смотрела на меня с такой робостью, с таким немым восхищением моей силой, что я не мог больше сдерживаться. Я должен был посвятить ближайший час удовлетворению собственного уязвлённого самолюбия. … За окном, мутным и грязным, падали хлопья снега. Тени от них, похожие на пчёл, ползущих по комнате роем, окружали фигуру, лежавшую в смятых простынях. Ее тёмные волосы не казались хрупкими, а на ее плече не было Большой медведицы, и никакие тени снежных хлопьев не могли обмануть меня. Я лежал в постели с обладательницей замечательного лица и гладкой нежной кожи, но я не хотел прикасаться к ним. Я от них не зависел. От осознания всего того, что творилось в моем сознании, хотелось разбить голову о ближайшую стенку. Все было очевидно: сколько бы я не бежал от себя, сколько бы не играл в одиночку, я везде искал ту, кто мог бы удержать меня от ошибки. Нависая в постели над Клодин, я ждал, что внезапно обнаружу под собой не серые глаза изящной формы, а большие, голубоватые, смотрящие с укором, и губы, произносящие: «остановись». Но вместо этого я слышал лишь покорные стоны и просьбы продолжать во что бы то ни стало. Отрицать было бесполезно: я хотел быть зависимым. Я был не лучше мопса, жмущегося к ногам Кей в гостиной, и не мог больше жить без властвующей надо мной сильной женщины. Да, она поступила со мной жестоко, она оскорбила меня. Но я машинально натягивал на себя одежду, проклиная себя за беспричинную, собачью преданность и мечтая лишь об одном - снова ощутить на своей щеке сложённую в снисходительном жесте тёплую, пахнущую молоком ладонь. Вероятно, я слишком громко возился с ботинками, потому что Клодин, лежавшая до того в полудрёме, опустила руки мне на плечи. - Прости, я уснула, - промурлыкала она, и ее тонкий голос едва не вызвал у меня приступ рвоты, - до Рождества есть еще два часа. Сварить тебе кофе? Я не успела приготовить праздничный ужин, но все же… Я резко встал, сбросив вниз ее цепкие пальцы. Клодин посмотрела на меня ошарашено. - Куда ты уходишь? - спросила она, и голос ее показался мне тонким, как писк комара. - Прости, мне нужно идти, - пробурчал я, уже отходя к прихожей, но прозвучавшим позади звук шагающих по полу босых ног не дал мне уйти, не обернувшись. - Ты не останешься в сочельник? - спросила она, будто сомневаясь в моей вменяемости. - Нет, - ответил я, мысленно коря себя за необходимую жестокость. - Ты врываешься в мой дом, даришь мне лучшую ночь в моей жизни, а теперь просто берёшь и уходишь?! - Клодин повысила голос. - Всего два часа, - зачем-то поправил ее я, - я должен идти. Она смотрела на меня, ожидая объяснения, и я, наконец, сознался: - Она ждёт меня. - Она… - протянула Клодин с такой болью в голосе, что у меня задрожали руки, - ты не говорил, что у тебя появилась женщина. - Она не появилась, Клодин, - выдохнул я, - она была задолго до тебя. Она была всегда. Девушка замолчала, вникая в смысл сказанных мною слов, и вдруг резко выпрямилась - губы ее, пятнистые от тени снежинок, дернулись несколько раз, и в этом странном жесте отчётливо читалось имя: «Томпсон». - Так вот в чем дело, - голос ее стал похожим на свист ветра в ставнях, - ты с ней спишь! Я не отвечал. - Спишь с Кей Томпсон! - продолжала Клодин, скатываясь в историку, - с этой старухой! - Замолчи, - тихо процедил я сквозь зубы. - Господи, скажи, что это из-за карьеры! - не унималась девушка, - из-за денег, из-за связей! Что она тебе даёт?! Признайся! Молчание с моей стороны будто грызло комнату изнутри. - Господи, - повторила Клодин, прикрыв рот рукой, - ты больной извращенец… Вдруг она отпрыгнула от меня, хватая с кровати простынь и оборачиваясь в неё, как в плащ. - Вон из моего дома! - крикнула она, размахивая руками, - и забудь дорогу сюда! Но я не слышал уже ничего, так как слишком громко хлопнул дверью. Я убегал, как последний трус, как собака, внезапно вспомнившая хозяина. Внутренний голос, с которым мы, казалось, подружились, теперь слал мне вслед грязные оскорбления. «Ты воспользовался девушкой» - кричал он, и этот звук стучал в моем затылке, - «ты не смог сдержать себя». Но я не мог сдержать не себя, а женщину внутри моего сердца. Кей захватила мои органы, слух, зрение - это было похоже на зависимость от наркотика. Но если бы это была просто зависимость… Я всегда со страстью ждал момента, когда Кей проявляла слабость и позволяла мне стать заботливым. Таких моментов было мало, но каждый приводил меня в состояние, схожее с экстазом. Полагаю, нечто подобное чувствовал Колумб, когда по частям открывал наш, новый мир. Клодин была права: я был абсолютно больным человеком. Я болел чувством, которое будут воспевать поэты ещё многих тысячелетий, которому всегда приписывали нечто возвышенное и прекрасное, не объясняя, что испытывать его может кто угодно и к чему угодно, все зависимости от возраста, пола и расовой принадлежности. Я, Говард Эндрю Уильямс, человек в полном расцвете сил, испытывал его к стареющей женщине, относящейся ко мне, как к домашнему питомцу. Наконец-то я понимал, что чувствовал: я любил, и эта любовь была самым мерзким и самым прекрасным чувством во всей моей грешной жизни. Через несколько шагов я отдышался и понял, что вышел на улицу без носков, в ботинках на босу ногу. Снег, отвратительно холодный, уже не белый, а розоватый в лучах загоревшихся фонарей, падал на мои щёки, вызывая зуд, заставляя трясти головой, как умалишенного. Как кокаинист нуждается в дозе, я нуждался в оставленной мною женщине, и потому почти бежал по направлению к ее дому. Редкие прохожие на улице, вероятно, принимали меня за пьяного, но в их лицах не было ни капли упрёка - ведь всего через четверть часа Рождество должно было вступить в свои права. По крайней мере, так говорили часы на здании банка, о бордюр которого я споткнулся. Перекрёсток, соединяющий тупик и улицу, на которой располагалась квартира Кей, был тёмным и неуютным и освещался лишь одним кое-как разгоравшимся фонарём. Я закрыл глаза, собираясь сделать последний рывок в сторону заветного дома, и вышел из мрака в рыжеватый электрический свет. Но едва я успел сделать пару шагов, как серая мгла морозной улицы исчезла, а на ее месте выросло что-то белое, увенчанное не то шапкой, не то чёрным платком. Зажмурившись и прогнав от лица свору надоедливых снежинок, я присмотрелся, и сердце мое больно стукнулась о рёбра: передо мной была Кей. И в ее глазах я видел слезы. - Энди, - выпалила она, будто боясь не успеть произнеси продуманную в голове фразу, - Энди, малыш, прости меня!… - она замялась, - я никогда ещё не извинялась перед мужчинами, мне сложно… Но прошу! Она смотрела на меня мокрыми глазами, и я замер, наблюдая, как по ее лицу медленно сползает блестящая в свете фонаря капля. Я не знал, что это было - слеза или растаявшая снежинка, - но мне было достаточно уже того, что Кей считалась со мной. В ту секунду ее сила разлеталась в ничто, как искры на белом снегу, и виной тому был я. Целое одно мгновение эта сильная, сверкающая своим манящим одиночеством женщина и вся ее дальнейшая жизнь принадлежала мне одному. Она зависела от меня. - Кей… - выдохнул я, покачав головой. Женщина снова была в босоножках в неподходящее время года, а колени ее облегали лёгкие домашние брюки. Все это, вкупе с белой лисьей шубой и шерстяным платком, делало Кей похожей на несуразную снежинку, грязную и помятую, рождённую для того, чтобы раствориться под чьим-то каблуком. Ничего не говоря, я потянулся вперёд и мягко взял женщину за руки, но этот жест, к моему удивлению, заставил ее отступить назад, громко зашипев. - Не надо, - попросила она, пряча ладони за спину, но я, вывернувшись, схватил ее за локти и осторожно, медленно стянул вниз черную шерстяную ткань. В свете фонаря засияли свежие следы глубоких порезов и чего-то мутного, будто в раны насыпали стёкол. На мой немой вопрос Кей виновато потупила взгляд. - Снежный шар, - прописчала она, тяжело вздохнув, - тот, с каминной полки… Мне было довольно того, что я слышал и видел. Стараясь не задеть исполосованную кожу, думая о том, что всю рождественскую ночь я посвящу извлечению осколков из ран пинцетом, я обнял Кей, крепко прижимая ее к себе за талию. Наверное, со стороны мы представляли странное зрелище: одетые как попало, мокрые и замёрзшие, испачканные в крови, обнимающиеся так, будто увиделись впервые за долгие годы, стоящие на пустынном перекрёстке за минуту до Рождества. Кей шептала что-то, орошая мои щёки слезами, а я все ещё не мог понять, от чего она плакала - от боли, то есть из жалости к себе, или от стыда, то есть от жалости к нашим потрескавшимся, как от мороза, отношениям. Я чувствовал каждую ее горячую слезинку и старался впитать их все - ведь я прекрасно понимал, что Кей не плакала без причины, и, как бы мне не нравилась эта изящная маска сожаления, я не хотел вновь видеть слезы на лице, которое так любил. Где-то вдалеке, над крышами, разлетался звон колоколов. Мы с Кей не шевелясь стояли в тусклом свете, прижавшись друг к другу, встречая новое, как чистый лист, белое Рождество.