Демоны живут на Луне

Телефонные звонки посреди ночи никогда не несли в себе ничего хорошего - это я усвоил вполне. Поэтому, когда стены дома в Брэнсоне затряслись от неожиданной трели, я брал трубку зажмурившись, готовясь к плохим новостям. Как ни странно, интуиция меня не подвела. - Энди, это ты? - прозвучало глухо, почти не слышно, но этот голос я вряд ли мог спутать с чем-то. Лайза. Милая девочка, с которой мы играли в шпионов, которой я приносил мармелад и чьи коленки заклеивал после слишком рьяной погони за очередным упущенным воздушным шаром. И хотя Лайза уже давно превратилась из девочки в светскую даму, а личные переживания давно заглушала не мармеладом, а сигаретами, я все ещё хотел видеть в ней ребёнка - того, с которым однажды меня познакомила Кей. - Привет, милая, - я зевнул, отгоняя последние остатки сна, - что стряслось? Почему ты звонишь ночью? Ответом мне было молчание, нарушаемое каким-то странным писком. - Лайза? - позвал я. - Мама… - голос девушки задрожал, и я понял, что случилось худшее, - сегодня, в Челси… Мы с Джуди не были большими друзьями. Она всегда казалась мне чересчур милой, чересчур обворожительной. От подобных достоинств обычно не ждёшь ничего, кроме разочарования. Отчасти, я оказался прав. Прелестное лицо легкомысленной Джуди с годами становилось пугающе банальным, и мне было жаль эту женщину, уверенную, как и все, в нерушимости собственной красоты. Так что я не мог сказать, что известие о смерти хохотушки-Джуди вызвало во мне что-то большее, чем глубокую ностальгическую грусть. Но в мире все-таки существовало два человека, для которых Джуди Гарленд значила очень многое. Это, разумеется, была ее дочь и та, о ком мне до сих пор невозможно было думать без содрогания. - Кей знает? - спросил я, борясь с дрожью в голосе. - Да, - ответила Лайза, видно, так же с трудом сдерживая себя, - это она сказала мне. Микки* было проще дозвониться до Рима, чем до меня в Нью-Йорке. Телефонная трубка заскрипела, как от разряда тока - Лайза плакала. Мне больно было слышать ее рыдания, но я знал, что не мог бы успокоить ее даже самыми ласковыми словами. - Я могу что-нибудь сделать? - спросил я, поглядывая на часы. Кассы аэропортов уже должны были работать. - Приезжай, - Лайза задыхалась от слез, - пожалуйста. Поскорее. На ходу натягивая на себя костюм, я за считанные минуты собрал все необходимое. Меня ждало короткое путешествие в мир, который я по собственной глупости вынужден был оставить десять лет назад. Эндрю Уильямс, примерный семьянин, отец троих детей, снова летел в Большое Яблоко, на встречу с "малышом Энди", ещё не боявшимся смотреть в глаза женщине, которую так и не смог забыть. *** Похороны были пышными - настолько, что даже покойная Джуди, наверное, удивилась бы подобному столпотворению. Она не оставила в своём завещании ни слова о том, как следовало проводить ее в последний путь, а потому на кладбище Френклифф со всех штатов съехались сотни людей, готовых весь день простоять, уткнувшись носом в ограду, и смотреть за тем, как прах их кумира с почетом предают земле. Разодетые и напыщенно-печальные - все эти люди на кладбище выглядели так, будто смерть Джуди - величайшая трагедия их жизни. Но я-то отлично знал, что из всех стоявших у могилы лишь двое по-настоящему переживали этот безвременный уход, ощущая боль друг друга почти физически. Я огляделся: Лайза, упирающаяся пальцами в надгробие, уже не плакала. Солнцезащитные очки почти полностью скрывали ее лицо, но я видел, что она держалась. Руки ее были напряжены, и дама в чёрном брючном костюме, стоявшая рядом, мягко поглаживала их, притягивая Лайзу ближе к себе. Собираясь было подойти к девушке со словами утешения, я бросил короткий взгляд на стоявшую рядом с ней фигуру, и давно забытый трепет разлился по моему телу. Несомненно, это была она. Но как она изменилась! Конечно, для женщины восемь лет - огромный срок, но эта старуха со впалыми щеками и ввалившимися глазами, накрашенными на скорую руку, скукоженная и сжатая, не могла быть той, кого я так преданно любил. Вдруг Кей повернула голову и я, не ожидая того, встретился с ней взглядом. Без сомнения, на меня смотрели знакомые глаза - голубоватые, неправильной формы, - но они будто глядели на мир через толстую пелену, через тюлевую занавеску, пропускавшую свет, но не воздух. Женщина, окинув взглядом пространство за мной, и, очевидно, понимая, что я приехал в Нью-Йорк без супруги, слегка кивнула, давая понять, что прошлое ворошить не следует - по крайней мере, до окончания похорон. Они обе, Кей и Лайза, были связаны одной общей болью, и мне казалось, что Джуди, вечно молодая, вечно смеющаяся и вечно несчастная в личной жизни, смотрела на их слезы с укором - она не хотела, чтобы самые дорогие ей люди так терзались. Но по-другому было нельзя. Дороти уходила, чтобы навсегда вернуться в покинутый ею однажды Изумрудный город. Полагаю, это и был рай, о котором она мечтала - вечная сказка в окружении друзей, лишенная печали и забот, сохраняющая мир таким, каким его видят только дети. Когда урна с прахом девочки из страны Оз была плотно замурована под плитами склепа, траурная толпа стала медленно распадаться на части. Многие ещё оставались у могилы, вероятно, делясь воспоминаниями о Джуди. Лайза в этих беседах не участвовала - она, как ближайшая родственница, вынуждена была забыть на время о своих слезах и разделить потоки горюющих: одних, искренних, стоило пригласить выпить за память мисс Гарленд. Других, примкнувших к чужому горю, нужно было как можно скорее пропустить к могиле, так как ограда уже не выдерживала напора поклонников Джуди с цветами наперевес. В общей суматохе я не заметил, что Кей куда-то исчезла. Спрашивать Лайзу о том, где могла находиться ее крестная, в тот момент было нетактично, и я, отдернув полы своего пиджака, медленно пошёл вдоль могильных плит, надеясь на то, что среди них мелькнёт, пусть на мгновение, знакомое лицо. Мои надежды оправдались. Не пройдя и пятидесяти метров, я, углубившись в рощу, заметил лавочку, притаившуюся за ветвями старинной ивы. Зеленые лапы ее, покрытые мхом и лишайником, спускались к земле, создавая некое подобие импровизированной беседки, происходящее в которой трудно было увидеть со стороны. Кей сидела молча и, казалось, не заметила моего прихода. Бесконечно худая в чёрном костюме, висевшем у неё на плечах, как на вешалке, она сама напоминала дерево, утратившее прелесть листвы, но вынужденное волочить своё существование в мире, где каждый норовил назвать его старым, гнилым, пережившим своё время. В руках Кей что-то зашуршало, и я подошёл в надежде понять причину этого звука, но женщина меня опередила. - Этот снимок сделали во время работы над «Девушками Зигфелда»**, - сказала она, дёрнув плечами, - мы тогда только познакомились. На черно-белом изображении два тёмных, но отличных друг от друга силуэта что-то горячо обсуждали, забравшись на костюмерную вешалку. Джуди на вид было лет двадцать. Она ещё не была той шикарной, кокетливой дамой, какой ее привыкли видеть на экране, и потому смущенно улыбалась, вцепившись рукой в деревянную перекладину. В ней отчётливо виделось едва повзрослевшее дитя, чего нельзя было сказать о фигуре, стоявшей справа. На этом снимке Кей уже не была той пышкой, чьё лицо разошлось огромным тиражом на упаковках пластинок, но худоба ее ещё не приобрела того болезненного свойства, что я застал. Вероятно, в то время она питалась чем-то кроме кофе и молока. Элегантная и роскошная, эффектная даже в классическом наряде, она держалась уверенно, явно смущая девушку рядом своей непринужденностью. Две женщины, непохожие друг на друга, по-разному пришедшие к успеху, все же имели на этой фотографии что-то общее - они улыбались. И эта улыбка никак не зависела от того, что окружало их в тот момент. Я не был уверен даже, что они подозревали о ведущейся за ними фотоохоте. - Она была великолепна, - Кей слегка улыбнулась, погладив фотографию пальцами, - я влюбилась, как девчонка. Я водила ее в рестораны, знакомила с нужными людьми, а она не понимала ничего до того самого момента, как я поцеловала ее на репетиции! О, это было страшное время для нас обеих! Подобные отношения почему-то всегда порицались обществом как нечто мерзкое, оскорбительное. Но разве любовь может кого-то оскорбить? Люди так глупы, ей богу… Кей говорила, а я, заворожённый, смотрел за движениями ее рук, ее жестами, беспорядочным морганием, и с каждой секундой я видел в них воскресение той Кей, которую знал все эти годы. Нет, она не могла постареть - не в этой жизни. Да и как можно было назвать старой женщину, чьи пальцы так изящно скользили по краю шляпки с вуалью, и чей нос был так горделиво вздёрнут? - Что скажешь, малыш? - вдруг спросила она, скосив взгляд в мою сторону, - есть ли в любви что-то, чего стоит стыдиться? Я чувствовал себя псом, потерянным на политой дождём улице, лишенной запахов, и наконец нашедшего хозяина по каким-то своим, незаметным другим приметам. Стоило Кей расправить плечи и тряхнуть головой так, что лёгкие, крашенные пряди заблестели под шляпкой, я понял, что погиб - в который раз. Глухо выдохнув, я прижал ее руку к своим губам, моля Бога, чтобы Кей не отняла ее. И, кажется, мои молитвы были услышаны. А когда хрупкие пальцы прочертили дорожку от моей скулы до подбородка, все восемь лет жизни друг без друга стёрлись в прах - подобный тому, каким теперь лежала под землёй бедняжка Джуди. - Я люблю тебя, - прошептал я еле слышно и сам не понял, убеждал ли я в этом Кей или же самого себя. Мне хотелось тут же пришить себе хвост, потому что тогда я бы смог вилять им от счастья. Говорят, морфинисты не могут забыть своей пагубной страсти никогда, даже если не прикасаются к наркотикам больше нескольких десятилетий. Я же не видел Кей всего восемь лет, за которые мне пришлось полностью изменить всем своим принципам, стать другим человеком, с другими привычками и другим взглядом на мир, но я всегда знал, что зависимость от Кей будет тем, что однажды сведёт меня в могилу. - Бедный мой мальчик, - сказала она грустно, заставляя меня посмотреть ей в глаза, - мой слабый мальчик, как ты постарел… - Твой! - почти взвизгнул я, заставив ее вздрогнуть, - я твой, я принадлежу тебе! Ты же знаешь! Она усмехнулась, и это лёгкое движение губ окончательно разрушило все сомнения - Кей была прежней, и годы не имели власти над ней. - И чтобы понять это, тебе потребовалось не видеть меня десять лет? - проговорила она, прикрыв глаза. Листья, ещё зеленые, сорвавшиеся с веток ивы, падали к нашим ногам, зазывая безвременные осенние ветры. Кей бросила ещё один взгляд на фотографию и, поцеловав изображение Джуди, осторожно убрала ее в кожаный клатч. - Взгляни на нас, - продолжила она, оборачиваясь ко мне, - что с нами стало? Старая карга, которая упивается своей властью надо всем, и мужчина, служащий ей, как верный пёс. Это болезнь, Энди, ты же понимаешь? - Да, - ответил я, успокаиваясь, - я не спорю. Но я бы многое отдал, чтобы перенести ее ещё раз. - Ещё раз? - женщина вскинула брови, - малыш, она неизлечима. Мы ведь перепробовали многие средства. Ты женился на Клодин… - она вдруг улыбнулась, - кстати, как она? Не болеет? - Все хорошо, - нехотя кивнул я, - мы воспитываем троих детей. - Троих… - задумчиво повторила Кей, - видишь, это ещё одно лекарство. Новая любовь, новая женщина, новая семья, абсолютно новая жизнь. Но ничего из этого не работает. Расстоянием эта хворь тоже не лечится. И какой можно сделать вывод? Я пожал плечами. - Это наш личный ад, Энди, - сказала она, чуть наклонившись вперёд, - если и есть что-то, чем карают грешников на том свете, то я буду нести наказание, вечно впуская тебя в тот номер отеля в Лос-Анджелесе и в ту же секунду брать трубку, в которой Клодин говорит, что хочет тебя видеть. Это замкнутый круг. Только для нас двоих. И мы никого не можем обвинить в этом. Лист ивы медленно опустился на плечо Кей, и я резким движением смахнул его под скамейку. - Можем, - сказал я, не отпуская ее руки, - во всем виноват демон***. - Какой ещё демон? - Кей посмотрела на меня с опасением. - Тот, который живет на Луне. К моему удивлению, Кей даже не улыбнулась - лишь отвела глаза, стараясь рассмотреть за ветками толпу у могилы подруги. Но там уже никого не было. Мы совершали страшное преступление - хотели повторить все сначала. И, когда автомобиль заносило на крутых поворотах, я даже мечтал о том, чтобы мы погибли в ту же секунду - вместе, сидя друг от друга менее, чем в метре. У нас у обоих ничего не осталось в Нью-Йорке - после своего отъезда Кей больше не возвращалась в съёмную квартиру, да и я с трудом вспоминал адрес своего былого жилища, а потому единственным местом, куда мы могли поехать, был бар неподалёку от Пятой Авеню, в котором мы с Кей однажды отмечали выход нашего номера на телевидении. Это был замечательный вечер. Мы сидели за столиком у самой дальней стены - Я, Кей, мои братья и Джуди, - и пили виски до самого рассвета. Кажется, Кей была одета во что-то розовое, и Боб танцевал с ней полчаса подряд. Мне тогда ещё безумно хотелось рассказать всем о наших отношениях - подойти прямо во время танца, обнять Кей и, наклонив ее, как в фильмах, поцеловать в губы. В тот же миг вокруг, казалось, все должны были зааплодировать, а из закупоренных бутылок шампанского в шкафах вылетело бы конфети. Но все изменилось так, будто память моя нарочно хранила в себе фальшивые моменты из прошлого. Мы были с Кей вдвоём и оба были в чёрном, виски не веселил, а лишь ослаблял боль в сердце, а Джуди с моими братьями больше не смеялись, роняя под стол сигареты. И мне искренне хотелось верить, что причина такой невозможности настигнет Боба, Дика и Донна ещё нескоро. Кей поперхнулась, сделав слишком большой глоток обжигающей жидкости. В электрическом освещении бара ее лицо, тщательно замазанное гримом, казалось похожим на маску - такими невнятными были его черты. Подавшись вперёд, я хотел взять ее ладонь в свою, но Кей отодвинулась, будто говоря мне: «Не здесь». Ей явно было проще существовать последние годы - хотя бы потому что Рим был новым миром, в который она смогла убежать. Мне же пришлось строить мир заново - тот, где я не оборачивался каждый раз на вырванный с мясом и кровоточащий кусок пустого места, заменявший счастье. Вдруг опустошенный стакан виски звучно опустился на стол, и я понял, что Кей собралась уйти - этого я не мог допустить. Испуганный, я схватил ее за руку, но она лишь сжала ее, успокаивая, не вырываясь, а приглашая меня пойти вместе с ней. Второй этаж заведения представлял из себя лестничный пролёт, будто случайно, по ошибке архитектора помещенный между кафе и жилыми помещениями сверху. Если бы не три высоких окна и одинокий горшок с цветком на одном из подоконников, это место выглядело бы совсем уныло. Но мне было плевать - ведь Кей стояла напротив, так близко, что я мог прикоснуться к ней. События двадцатилетней давности повторялись словно сквозь кривое зеркало: мы снова стояли у окна, не принадлежащее ни одному из нас, пили крепкое спиртное, курили, и жили в разных мирах, не соединенных друг с другом. Кей так же смотрела на меня красными, от слез, глазами, но держалась спокойно, почти отстранённо, то и дело поглядывая на ползущие под окном желтые прямоугольники такси. Это был наш Изумрудный город, и дорога из кирпича, ведущая к нему, ещё не до конца заросла травой. Тогда, чтобы разрушить стену между нами, мне было достаточно коснуться женских волос - плотина шла трещинами, и бурный поток, захлестнувший нас на годы, вырывался наружу. И я хотел утонуть в нем снова. С лёгким страхом подойдя на шаг ближе, я коснулся пальцами вуали на шляпки Кей и осторожно, не веря собственным движениям, отогнул ее кверху. Женщина не шевелилась. Прикасаясь, как и прежде, к светлым волосам на ее затылке, я был почти готов вновь вернуться к давно забытому ритуалу, почти чувствуя вкус глянцевой помады на своих губах. Но Кей никак не отвечала мне - лишь ее рот, бледный, измученный, дрогнул в нервной усмешке. - Энди, мы это уже проходили, - горько сказала она, отводя взгляд к окну. За ним, едва видимая в сумерках, судорожно билась бабочка, очевидно, потерявшаяся в закоулках большого города. Ей осталось жить лишь пару часов - крылья были побиты, а тельце, некогда изящное и сильное, было почти расплющено о толстое, бесстрастное стекло. - Забавно, - продолжила женщина, - я всегда отрицала, что мне нравятся бабочки. Наверное, потому что они мне казались слишком банальными. Но я так люблю время, когда они просыпаются… Я провёл большим пальцем по ее скуле. - Кей, я люблю тебя, - в который раз повторил я. Она молчала. - Китти, - я зажмурился, - я развожусь с Клодин. Все кончено! - Ты так считаешь? - она тяжело вздохнула, - ничего не кончено. Ты женишься снова, это очевидно. - Я слишком долго жил без тебя, чтобы повторять те же ошибки! - начал было я, но она уткнулась мне ладонями в грудь, заставляя замолчать. - Я тоже! - почти крикнула Кей, - я тоже жила без тебя долго. Достаточно, чтобы смириться. Я слишком долго убегала, чтобы снова наступать на те же грабли, Энди! - Но я не хочу бежать, - я почти плакал. - Тебе придётся, - Кей опустила глаза, - мы оба будем бежать до самой смерти. Она высвободилась, пытаясь уйти, но я крепко схватил ее за руку. - Ты снова решила за нас двоих, да, Кей? - с горечью бросил я ей в лицо. - Кто-то должен был это сделать, - сказала она, - у нас с тобой позади осталась огромная боль, и я не хочу больше к ней возвращаться. И тебе не советую. Я застонал. - Но эта боль - единственное, что у нас осталось! Почему мы должны делать вид, что ничего не было?! - Делай что хочешь, - Кей страдальчески прикрыла глаза, - но я не намерена снова с ней встречаться. Гнев внутри меня становился неудержимым. - Ты просто трусиха, - выпалил я, - ты постоянно убегаешь, но даже не хочешь попробовать заново! Пойми, куда бы ты не бежала, ты все равно, рано или поздно, вернёшься туда, откуда начала! Так остановись, Кей, хоть на минуту! - В этом нет смысла, Энди! - закричала она, - мы разучились жить вместе, как ты не понимаешь?! Старого пса новым трюкам не научишь! - Ты ошибаешься, - заговорил я спокойнее, ослабляя хватку, - я никогда не смогу жить без тебя. Потому что старого пса действительно не научишь новым трюкам. Кей смотрела на меня, чуть прищурившись. - Сколько тебе лет сейчас? - вдруг спросила она, наклонившись к моему лицу. Тёмная вуаль защекотала щеки. - Сорок два, - ответил я после недолгой паузы. - Бедный мальчик, - Кей приблизилась ко мне, и, будто зная, как действует на меня ее жест, провела пальцами по краю моей скулы, - бедный старый пес… И вдруг я почувствовал ее губы. Сухие, как волосы на затылке, и такие же бледные, они двигались упоительно медленно, уничтожая мои последние силы. Я бы хотел прижать Кей к себе, обнять так, чтобы затрещали кости, но с каждой секундой какое-то странное спокойствие разливалось по моему телу, говоря, что этого делать не стоит. - Я похожа на ту бабочку за стеклом, правда****? - отстранившись, сказала Кей мне прямо в губы, - я все ещё верю, что смогу выбраться, но у меня уже нет ни сил, ни времени. Ты прав, Энди, я трусиха. Я это признаю. И я ничего не могу с этим поделать. Прости меня. Кей поцеловала меня в лоб и отошла, скрываясь за лестницей. - Да, Энди, - добавила она, - я схитрила. Если бы я могла что-то изменить, я бы все равно впустила тебя тогда в свой номер. Я люблю тебя. Обвиняй в этом кого хочешь, хоть меня, хоть своего несчастного демона. Я слышал, как она вошла обратно в заведение, и видел, как чёрная фигура скрылась за дверью такси, но не мог пошевелиться. В голове, дробя на части остатки моего самообладания, крутилась фраза, сказанная Кей будто случайно, с долей юмора, но которую я ждал от неё долгие двадцать лет. Она любила меня. И ради этой истины я был готов покорно отпустить ее в другой мир - тот, где нам обоим, прежним, уже не было места.