окончательный сюжет

у хосока приглушенное радио со старой потрескивающей на заднем плане мелодией — пахнет первым дождем за жаркую неделю, вишневым пивом — и — одно единственное, что связывает с этим миром — ночью, которая дробит кости на песок; хосок знает, что никто не заметит его пропажи. хосок не помнит, где впервые увидел чонгука. изредка возникало ощущение, что он был здесь всегда, следил за каждым его движением — чонгук плел свои сети вокруг хосока, рисуя невидимую мантру у него на губах. чонгука никто не считал обычным — хосоку казалось он знает все его секреты — зарывается под кожу, ищет вдоль ребер своими тонкими и бледными пальцами — может старается подцепить или испортить без того гнилую душу хосока. сквозь темное полотно запечатляет на мятых полароидах то, чего никогда не случалось, сверкая своей идеальной улыбкой в полнейшей черноте. иногда хосок думает, что чонгук призрак ночи — живет только в его пьяной голове, оставляя после себя ветер на лопатках и упаковку жвачки в заднем кармане джинсов. отчаянно хочется не верить в его существование, не появляться в этом месте больше никогда, но хосок не может — до дрожи чувствует — ему необходимо. необходимо подпускать чонгука так близко, что от его шепота сводит колени, рушатся все его принципы, что кажется, будто жизнь начинается только с того момента, когда чонгук к нему прикасается. что было до этого — стирается самым едким, что пробовал хосок в своей жизни — чужими поцелуями, поцелуями чонгука. когда чонгук сам садится к нему на колени, жмется ближе, шепчет на ухо едва различимые слова — хосок думает, что ему больше ничего не нужно; хосок отгоняет от себя мысли, что ему больше ничего не нужно. хочется лишь растаять этой сладкой одержимостью у ног того, кого он знает лишь из незапоминающихся ночных разговоров, потому что единственное, что вспоминает на утро хосок — улыбка чонгука — она поймана случайно, между пятым стаканом виски. хосок хранит их бережнее всего — каждый раз, как по новой. чонгук всегда говорит красиво — знакомые строчки чьих-то стихов сцеловываются с красных губ по новому, ощущаются острее, чем когда-либо — хосоку кажется, что он мог бы подарить чонгуку целый мир, подарить чонгуку не только все свои ночи — он мог бы отдать ему все свои дни. но хосок не верит в любовь. он уверен — чонгук тоже. шестая сигарета скуривается, как первая — у хосока не остается желания лететь дальше — без чонгука. ловить себя на мысли, что хотеть чонгука себе — неправильно, невозможно, нереально — больно. отказаться — еще невыносимее. конец апреля — у хосока до сих есть только хрипящее радио со старой песней — может хотя бы оно расскажет ему о счастливой любви.