Белый олеандр. Pure hate

Сидеть в одном кабинете с Домиником было просто невыносимо. Каждый раз, когда Джошуа непроизвольно смотрел в его сторону, его как будто жаром обдавало. Когда Доминику задавали вопросы, и он принимался отвечать, Лэст вообще с ужасом думал, что его прямо здесь парализует и столбняк нападет, потому что от звуков этого голоса он сходил с ума и плавился, как мороженое на солнце. Его вело и тащило в разные стороны. Время оказалось не в силах исправить, исцелить его болезненную зависимость. Джошуа был вполне самостоятельным и уверенным в себе в моменты, когда Вебер находился от него на расстоянии. Когда Доминик был рядом, так, что протяни руку и получишь, удержаться от соблазна казалось нереальным. «Эта тварь едва не сломала тебе жизнь», – напомнил сам себе Джошуа и немного закатал рукав рубашки, чтобы в очередной раз полюбоваться плодами трудов своих. А ведь когда-то он, действительно, мечтал умереть. Помнил, как срывал бинты с окровавленных запястий, снова и снова перемазываясь кровью. Помнил холодное равнодушие со стороны Вебера и отчуждение в его глазах, а ещё его мерзкий, отстраненный тон, которым можно было убить всё, в том числе и любовь. Но почему-то не получилось. У Джошуа были странные чувства. Вроде бы он ненавидел. Точнее, пребывал в уверенности, что ненавидит Доминика. Каждый раз, когда он видел его лицо, пересекался с надменным взглядом, его скашивало. Ярость поднималась горячей волной. Хотелось подчинить, заставить ползать на коленях, унизить и растоптать. И в то же время отчаянно хотелось вновь оказаться в объятиях Доминика, чувствовать его неуверенные поцелуи на своей коже, лежать, взявшись за руки и переплетая пальцы, как когда-то. Их отношения нельзя было назвать слишком уж страстными. Их секс можно было вспоминать разве что в моменты смеха, потому что это, на самом деле, было смешно и нелепо. У Доминика с мужчинами никакого опыта не было, к тому же он, не то, чтобы испытывал отвращение. Нет, отвращения Вебер не выказывал. В его действиях ярко проглядывала неуверенность и, возможно, стеснительность. Ведь Доминик, на самом деле, до того, как получил признание из уст Лэста, предпочитал проводить время в постелях девушек. И вообще считал, что с парнем никогда и ни за что. А тут вдруг приключилась такая вещь. Джошуа провел пальцем по побелевшим шрамам и вздохнул. Пафос сдох? Сдох. Давно и бесславно. Ничего от него не осталось. Кроме идиотских отметин, которые теперь всю жизнь будут напоминать ему об ошибках молодости. Сейчас ему стыдно было вспоминать о тех поступках. Особенно, конечно, об этой попытке суицида, которая ничего не могла изменить, лишь выставила его в неприглядном свете, показав, какой он, на самом деле, ничтожный и жалкий. Будь он сильным, никогда не решился бы на такой поступок, не стал бы унижаться и пытаться привлечь внимание Доминика своей показухой. Вебер не ошибался. Джошуа боялся смерти. И тогда не хотел умирать. Просто столь глупым способом решил продемонстрировать свою преданность. При этом, лишь сильнее настроил Доминика против себя. Тот понял, что соперник у него недостойный и поспешил поскорее избавиться от него. Когда Джошуа уезжал, Доминик не попрощался с ним и проводить не пришел. Джошуа обернулся на выходе из комнаты, взгляды пересеклись. Вебер шепнул что-то, и Лэст без труда прочел по губам это послание. «Ненавижу». Вот так легко и просто. Ненавижу. А ведь всего за несколько недель до этого с губ Доминика срывались совсем другие слова. Прямо противоположные. Джошуа не сомневался в том, что Вебер не играет в любовь. «Люблю тебя» прошептал он тогда, глядя на Джоша. Тот не поверил своим ушам, потому переспросил. Доминик сделал вид, что вопроса не расслышал, а потом отмахнулся и бросил равнодушно: «Забудь». И Лэст сделал вид, что забыл. Хотя, на самом деле, конечно, и не думал забывать. Уже, оказавшись в «Белом олеандре» он часто вспоминал те слова Доминика, думая, насколько серьезными они были. И всё чаще приходил к выводу, что Вебер не шутил. Он просто не хотел казаться слишком сентиментальным, потому и отказался от своих слов. Отказался и ушел к директрисе, причем ушел с довольным лицом, не задумываясь о чувствах окружающих. Ему хотелось как-то возвыситься над другими воспитанниками, и он сделал это таким странным образом. Джошуа чувствовал себя преданным и брошенным. У него было лишь это несчастное «люблю», произнесенное между делом, но сам Доминик ему никогда не принадлежал. Будучи по натуре собственником, Лэст не хотел делить его с кем-то, и решил действовать по привычной для многих схеме. Изменяют тебе, измени и ты. Не мучайся от неразделенной любви. Клятва, никому ненужная, на самом деле, превратилась в пепел и осела черной пылью на душах обоих. От когда-то теплых отношений не осталось и следа. Надежды снова услышать слова любви, слетающие с этих губ, умерли в корчах, словно их отравили самым сильным ядом на свете. Ядом ненависти и отвращения, родившихся из любви. Ненавидеть человека можно по-разному, но почему-то ненависть, рожденная из любви, зачастую оказывается самой сильной, самой разрушающей. Соседство с Домиником положение лишь усугубляло. Пока Вебер спал, на него можно было беззастенчиво пялиться, но пару раз Джошуа облажался. Слишком засмотрелся и очнулся лишь в тот момент, когда Вебер прошипел ему, что не надо прожигать на его лице дыру, и вообще так откровенно разглядывать спящего человека – моветон. Если так хочется на кого-то смотреть, то можно повернуться на другой бок и пожирать взглядом рыжую потаскушку. Тот месяц, что они прожили в одной комнате, прошел более или менее спокойно. Во всяком случае, внешнее спокойствие сохранялось. Не было драк. Пока. Парни играли в молчаливый игнор, лишь изредка позволяя себе поцапаться на фоне каких-то бытовых мелочей. Правда, ещё одним камнем преткновения и яблоком раздора оставался Лесли, которого Доминик на дух не переносил. Все остальные обитатели комнаты как-то плавно перебазировались в категорию приятелей, даже Кейси, таскавшийся по комнате в женских шмотках, и тот получил большее расположение, нежели Блисс. Впрочем, Лесли отвечал Доминику тем же. У них была взаимная ненависть, ничем не маскируемая. Только причины для ненависти были несколько разными. Лесли ревновал. Причем ревновал отчаянно. Он просто не знал в этом границ и, если бы была возможность, давно отправил бы Доминика на эшафот или на виселицу, а потом с удовольствием смотрел на труп, получая от этого зрелища нереальное наслаждение. Логика пасовала перед ревностью. Единственное, что Блисс видел – это взгляды Джошуа, направленные в сторону Доминика. Вебер делал вид, что ничего не замечает, а, может, на самом деле, не замечал, как именно на него смотрит Джошуа. Лэст смотрел на Доминика с плохо скрываемым восхищением. Ничем не прикрытый восторг. И, конечно, то самое плохо скрываемое охренительно сильное желание, о котором месяц назад сказал Вебер. Оно не исчезло, оно стало ещё сильнее. Когда Вебер по утрам одевался или же наоборот переодевался после занятий, меняя форму на повседневную одежду, Лэст его спину буквально насквозь своими взглядами прожигал и, наверняка, в мыслях оказывался рядом с Домиником, вжимал его в стену, оглаживая ладонями бока. Убирал волосы от шеи и целовал её, не рискуя получить удар. В мечтах можно было сделать многое, и Джошуа делал. Лесли прекрасно помнил разговор двух бывших друзей. Друзей ли? Он часто задавался этим вопросом и приходил к выводу, что эти двое вовсе не друзья. У них было что-то большее. А, может, могло быть, но почему-то не сложилось. В результате чего и зародилась ненависть. Ему было до чертиков интересно узнать, что же за отношения у Доминика с Джошем были в прошлом, но спрашивать об этом не решался. Лэст всегда реагировал одинаково. Тон у него оставался спокойный, но в глазах был такой холод, что Блисс предпочитал не рисковать. Пару раз, глядя в эти глаза, он словно на стену наткнулся, и перестал любопытствовать. Из разговора в его память особенно врезалась фраза Доминика, пообещавшего Джошу себя в случае победы. Лесли одновременно удивляло и радовало бездействие Лэста. Он ничего не делал для того, чтобы доказать Доминику своё превосходство, лишь продолжал сходить по нему с ума в одиночку. Вебер был его одержимостью и навязчивой идеей. Но не могло не радовать осознание того, что Джошуа не начинает предпринимать решительных шагов, не пытается сблизиться с Домиником, а по-прежнему, остается рядом с ним, с Лесли. И даже более того, стал особенно нежен и заботлив. Был ещё повод для раздражения Блисса. Джошуа не торопился выполнять обещание, данное ему. И в шлюху Доминика превращать не собирался. Лесли это совсем не удивляло. Он прекрасно понимал, почему так происходит. Лэст сам бы первый удавился, увидев Доминика в чужих объятиях. Представить Доминика подстилкой кого-то абстрактного, Лесли не удавалось, а вот в паре с Лэстом – легко. И это бесило больше всего. Тот факт, что Вебер не обращал внимания на Джоша, Лесли не останавливало в деле строительства планов мести. По идее, весь его гнев должен был обрушиться на голову Джошуа, но доставалось Доминику. Ненавидеть человека, которого любишь, Лесли не умел, а вот Вебера возненавидел с первых секунд. И это было так правильно, так естественно, как потребность дышать. Вот и сейчас взгляд Джоша был буквально прикован к Доминику, решавшему у доски задачу. Причем решал он её довольно споро, без проволочек. Столь пристальное внимание со стороны Лэста было бы понятно, если бы он плохо разбирался в предмете, и сейчас пытался уловить принцип решения. Но Джошуа никогда не воевал с вычислительными науками, оттого и становилось ясно, что основной его интерес – всё-таки Вебер, а не решение задачи. Понаблюдав ещё пару минут за действиями Лэста, Лесли не выдержал, вырвал из блокнота лист, смял его и метнул в голову Джошуа. Попал точно в цель и мысленно позлорадствовал. Лэст вздрогнул от неожиданности и обернулся. Причем посмотрел именно на него. Знал, кто мог кинуть в него бумажкой. Во взгляде Джоша прочитывалось удивление. Лесли сделал вид, что ничего не заметил и отвернулся к окну, словно там было всё самое интересное, а проблема озабоченности Джоша Домиником его вообще не интересовала. Вебер к тому времени дописал решение и принялся объяснять принцип, по которому решал. Лесли готов был лезть на стену от звуков этого мерзкого голоса. То есть, конечно, голос не был мерзким, но для Блисса он был хуже, чем звук пилы, разрезающей металл. А ещё раздражала манера Доминика подать себя. У него на лице самодовольство светилось, и, если бы была возможность, он ходил по коридору с табличкой: «я сексуален и знаю об этом». Осознанно или неосознанно он пытался свести с ума почти всех окружающих. Не в смысле сексуального желания, хотя, конечно, и оно имело место быть, а именно очаровать, чтобы люди, глядя на него, восторженно вздыхали, а кто-то жалел о своей непохожести на Вебера. Вот и сейчас, он объяснял принцип решения задачи, а звучало это так, словно он учительницу соблазняет. Хотя, после сообщения о том, что в прежнем интернате Доминик потрахивал директрису, Лесли уже ничему бы не удивился. Может, Вебер, на самом деле, любит женщин постарше. Гораздо старше себя. Лесли с трудом дождался, когда Доминик заткнется. Слушать его было выше сил Блисса. Из кабинета он выскочил одним из первых, поняв, что, если ещё немного посмотрит на Вебера, то сомкнет ладони на его горле и будет давить до тех пор, пока лицо Доминика не приобретет прекрасный синеватый оттенок. Лесли во время выступления успел нарисовать себе дивную картину, в которой Доминика переехала машина. Блисс с удивлением, но без должного ужаса подумал о том, что Доминик пробуждает в нем очень уж странные чувства. Маньяки и то бывают менее кровожадными, чем он. И, если это всё будет продолжаться дальше, не факт, что он не придушит Вебера во сне. Соблазн был очень велик, особенно в моменты, когда Лесли замечал взгляды Джоша в сторону зеленоглазого выскочки. И в моменты, когда заставал их за разговорами. Доминик шипел что-то, подобно змее, создавая иллюзию того, что в комнату, действительно, пробралось одно из этих мерзких созданий. Джошуа спорил с ним, но без особого энтузиазма. В утренних перебранках Доминик часто позволял себе нелестные высказывания в адрес Лесли, но Джошуа ни разу не заступился за своего любовника, как будто тот – пустое место. Блисс окончательно утвердился в мысли, что пощечину Вебер отхватил вовсе не из-за него. Просто Джошуа, не привыкший к отказам, был в тот момент на обидке, вот и выместил свою злость на человеке, эту обидку спровоцировавшем. Иногда Лесли задавался вопросом, о ком думает во время секса Джошуа. И всегда приходил к одинаковому выводу. Конечно, о Доминике. И плевать, что они с Лесли совершенно не похожи. Всё равно, в мечтах Джош фантазирует о другом человеке. Временами Блисс даже ехидно посмеивался. Конечно, Лэст считал, что он всегда и во всём будет доминантой, но в их возможных отношениях с Вебером это казалось не такой уж догмой. Здесь интересно было бы понаблюдать, кто кого сломает, кто кого подчинит. И ставку Лесли делал на ненавистного Доминика. – Лесли! – раздался крик у него за спиной. Блисс притормозил, оборачиваясь. За ним шел Уайт с блокнотом в руках. Лесли вытаращил глаза, понимая, что из-за своих амбиций едва не сдал себя с потрохами врагам. Если бы блокнот попал в руки Доминику, то... В общем, сложно было представить, какой скандал мог разразиться, если бы Вебер сунул внутрь записной книжки свой любопытный нос. Всё потому, что это блокнот выполнял у Лесли роль личного дневника, куда он постоянно записывал свои мысли, а они далеки были от радужных. – Вечно ты свои вещи раскидываешь, – вздохнул Кейси. – Ты заглядывал внутрь?! – выпалил Блисс. – Зачем? – удивился Уайт, не имевший привычки совать нос в чужие дела. – Так читал или нет? Причина не важна. – Да не читал я ничего. – Точно? – Да! Лесли с облегчением выдохнул. С души камень свалился. – Спасибо, – соизволил он сказать то, с чего следовало бы начать их разговор. – Не за что, – пожал плечами Кейси, подтянув лямки сползающей сумки обратно на плечо. – Ты какой-то неадекватный в последнее время стал, я тебя боюсь. – Это просто нервы, – признался Блисс. – По поводу? – Из-за новенького. – Ну, Доминик уже не такой уж и новенький. – Для меня он всегда будет новеньким. И не произноси при мне его имя, а то меня стошнит. – Ты ревнуешь, – озвучил очевидный факт Уайт. – А без тебя я этого не знал, – язвительно заметил Лесли. Он облокотился на подоконник и принялся разглядывать своё отражение в стекле. Ничего принципиально нового не увидел, а старое раздражало. Сейчас собственная внешность даже симпатичной не казалась. Лесли на полном серьёзе записал себя в уроды. Неудивительно, что на его фоне Доминик выигрывает и вырывается вперёд. В нем раздражало всё. И дурацкие яркие глаза, и прямые волосы, и эта мерзкая родинка. Лесли, конечно, в глубине души самому себе признавался, что небольшая пигментированная точка очень даже мила, и придает какую-то изюминку лицу, но поскольку Доминик не был дорогим ему человеком, всё, связанное с Вебером, переходило в категорию «мерзкое». В себе Блисса бесили дурацкие кудряшки, бесили веснушки на переносице, цвет собственных глаз. Он был самым обыкновенным, в то время как Доминик с его яркими глазищами казался кем-то невероятным. Наверное, за такие глаза в Средневековье ведьм на кострах сжигали. – Знал, конечно. Но тебе не кажется, что ревновать глупо? – Нет. – По-моему, глупо. – Уайт, глупо в женские тряпки рядиться, но я же не навязываю тебе своё мнение. Вот и ты мне своё не навязывай, окей? Кейси хотел сказать, что можно быть бабой, не надевая женские шмотки, а просто так, по характеру, но решил промолчать. – Я хочу знать, что у них было, – решительно произнес Блисс. – А что у них было? – Понятия не имею, но хочу докопаться до истины. – Тебе сказали: дружба. Которая распалась. – Не верю я в такую дружбу. – Почему? – Потому что Лэст на него так смотрит... На меня он никогда подобным взглядом не смотрел. Он ради этого Доминика ковриком готов стелиться, я же чувствую. Он ради него горы свернет и землю с небом местами поменяет. – Ну, это ты завернул... – Это правда, – вздохнул Лесли. – Я чувствую. – Я тоже чувствую, – произнес Уайт. – Да? – насторожился Блисс. – Ты тоже заметил? – Чувствую, что хочу курить. Некоторое время Лесли смотрел на него с подозрением, потом спросил: – Ты нормальный вообще? – А что, есть подозрения? – Я тебе душу изливаю, а ты... – А я хочу курить. И мне пофиг на ту муть, которую ты мне рассказываешь, – усмехнулся Кейси. Несмотря на желание Уайта заботиться о Блиссе, он иногда позволял себе подобные ремарки в адрес Лесли. Ему вроде хотелось утешить, но в то же время он понимал, что от утешения и заверений вроде того, что Лесли самый хороший, самый красивый и самый умный легче последнему не станет. Он будет продолжать копаться в своих мыслях, находя ещё тысячи причин для переживаний. Нытьё – его родная стихия, там он чувствует себя, как рыба в воде. Отойдя от подоконника, Кейси направился к выходу из интерната. Лесли, поняв, что единственный слушатель утерян, кинулся за ним. – Подожди, я с тобой! Кейси прищурился. – Ты не куришь. – Не курю. – Тогда на фига тебе за мной тащиться? – А, может, я решил начать. – Не советую. – Почему? – Потому что вредная привычка. – Мне наплевать, – Лесли это произнес так, словно вызов обществу бросал. – Впрочем, да. Мне тоже. Хочешь портить здоровье, – начинай, – согласился Кейси. Лесли всё-таки увязался за ним. По дороге он молчал, но старательно прикидывал, куда же именно его стараются завести. Уайт никуда его заводить не пытался, он просто шел на своё привычное место; за хозяйственными постройками находилась неплохая лавочка. Старая, но на ней ещё следы краски были. Когда-то ярко-голубой, а сейчас уже непонятно какой. Для голубого недостаточно ярко, для белого – слишком. Кейси пристроил свои вещи на скамейке, достал сигареты. Тут-то Лесли и посмотрел на него просительно. – А сигаретой не угостишь? – Угощу. Уайт протянул однокласснику пачку. Лесли долго её рассматривал, вертел в руках, словно вообще впервые в жизни заметил, потом произнес немного разочарованно: – Не ментоловые. – С чего бы мне их курить? – приподняв бровь, спросил Кейси. – Ну... – Они женские больше, – произнес Уайт. – Я такие не курю. – Ладно, ладно. Извини, – Лесли прижал губами фильтр и полез в карман. Достал оттуда зажигалку с изображением каких-то секс-символов прошлой эпохи; с шиком прикурил. Точнее, ему казалось, что с шиком. На самом деле, это выглядело достаточно смешно. И его попытки изображать человека, который курит постоянно, и его нарочито-показные жесты, в которые он пытался вложить, как можно больше грациозности. Получалась ерунда. Лесли сигареты не нравились. Именно эти. Другие он не пробовал. Но они казались ему более удобными. Тонкие, изящные, длинные. Почему-то Лесли был уверен, что Уайт будет курить именно такие, типично-женские сигареты, но ошибся в своих предположениях... * * * Идея научиться курить провалилась с треском. После первой же затяжки Лесли закашлялся, позеленел и едва не грохнулся в обморок. Как апофеоз всему, его стошнило прямо там. Казалось, что во рту теперь у него горькая противная слюна, и, сколько не плюйся, она такой останется. Курить Блисс так и не научился, зато комплекс себе нажил. Смотреть Уайту в глаза было стыдно, и настроение резко испортилось. И свою злость захотелось выместить на ком-то постороннем, а не держать внутри. Разумеется, первым кандидатом на роль игрушки для битья у него наметился Доминик, который, как будто назло, сидел на кровати с учебником в руках и жевал банан. Причем, делал это весьма эротично. – Кажется, кое-кто перепутал спальню со столовой, – ухмыльнулся Лесли. – Кажется, кое-кто может идти на хуй, – ответил Доминик, не отвлекаясь от учебника. – Ты можешь не жрать здесь? – продолжал нарываться Блисс. Их перепалке никто особого внимания не придал. Уже привыкли к этому. Даже Джошуа и тот продолжал заниматься своими делами, как будто это не его любовник сейчас скандал пытался затеять. – Тебе какая разница? – Доминик захлопнул учебник и отложил его в сторону. Прожевал последний кусок фрукта и теперь прикидывал, куда пристроить шкурку. По-хорошему следовало отнести её в мусорку, но Веберу было лень это делать. Не сейчас, во всяком случае. – Думаешь, кому-то приятно на это смотреть? – По-твоему, я должен научиться питаться воздухом? – Нет. Но и не надо здесь шоу устраивать. – Какое шоу? – Порнографическое. – Ты свихнулся? – прищурив глаза, произнес Доминик. – Я не свихнулся. Просто меня бесят твои извращения с фруктом. Можно как-то сдержаннее себя вести? – Меня бесит, что вы с Лэстом по ночам друг другу члены облизываете и мешаете мне спать. Что с этим делать? – Доминик! – рявкнул Лэст, явно не ожидавший того, что Вебер начнет озвучивать такие подробности. – А что Доминик? – хмыкнул тот, поднимаясь с кровати. Вебер подошел к Блиссу. Улыбнулся презрительно. – Чего уставился?! – визгливо осведомился тот. – Думаю, красиво ли будет желтое с рыжим сочетаться. Кажется, в самый раз. – Желтое? – удивился Лесли. И в этот момент ему на голову приземлилась шкурка от банана. – Желтое, – подтвердил Вебер. После чего обратился уже к Лэсту. – Джош, я, конечно, всё понимаю, воспитать свою потаскушку ты не в силах. Но всё-таки время от времени приструняй её. Иначе в один далеко не прекрасный момент я засуну эту кучерявую башку в унитаз и буду с восторгом наблюдать за тем, как её хозяин там задыхается. – Вебер, я говорил тебе придержать язык за зубами? – спросил Лэст, поднимаясь с кровати. – Ну, говорил, – усмехнулся Доминик. – И что с того? Ты только сейчас услышал, как я его оскорбляю? А целый месяц тебя глухота мучила? Или тебе нужно перед массовкой из себя защитника обездоленных корчить? Без них не получается ничего? – Заткнись! – рявкнул Джошуа. Момент, когда Лэст оказался рядом с ним, Доминик пропустил, потому очередная пощечина стала для него не то, чтобы неожиданностью, а, скорее, неприятным сюрпризом. Впрочем, сейчас он не стал ждать продолжения и тоже заехал Лэсту по лицу, но не раскрытой ладонью, а кулаком. – Если ты такой крутой, чего ж ты дерёшься, как баба? – процедил Доминик. – Если я так тебя бешу, врежь мне. Врежь так, чтобы я подняться не смог! А то я скорее поверю в то, что яйца были у нашей бывшей директрисы, чем у тебя. Хотя, кому я это говорю? Кем бы ты себя не позиционировал, сколько бы ни корчил из себя крутого, ты всегда был и останешься бабой. Моей бабой! Последнюю фразу он уже практически проорал, и в тот же момент полетел на пол, сбитый с ног Лэстом... Их с трудом растащили в разные стороны. Они горели желанием раз и навсегда расставить точки над i в этой ситуации, и оба понимали, что получится это сделать только с помощью кулаков. Никакие разговоры по душам их не спасут. Им нужна именно драка. Запах крови, щекочущей ноздри, адреналин, животная ненависть в глазах противника, его же страх. Из разбитых губ хлестала кровь, заливая белоснежную толстовку Доминика и светло-голубую рубашку Джоша, а на теле в самое ближайшее время обещали проявиться многочисленные синяки. По полу тоже змеились струйки крови, а в руке у Вебера остался трофей: оторванный от рубашки Лэста карман. Не имея возможности взять платок, Доминик приложил кусок ткани к губе, промакивая кровь. – Я не успокоюсь, пока не сломаю тебя, – прошипел Джошуа, пытаясь вырваться из цепких рук соседей по комнате. Взгляд у него был тяжелым. Доминик прекрасно знал этот взгляд. Его собственный. Унижающий, ломающий, давящий тяжелым грузом. Им можно было напугать кого угодно, но только не самого Вебера. – Я знаю, – ответил он тихо. – Откуда бы? – Потому что ты – моё отражение. Моя дешевая копия. Ты хочешь сломать меня, а я хочу сломать тебя. Понимаешь, Лэсси? Понимаешь. И все это понимают. Мы не успокоимся, пока не сломаем друг друга. А мы обязательно сломаем... Он вырвался из чужого захвата и, не оборачиваясь, ушел. Туда, где было тихо и спокойно. Туда, где никто не стал бы его беспокоить. Туда, где было лучше всего. На кладбище.