Белый олеандр. Pure hate

Доминик ненавидел сладкие фильмы о любви. Ненавидел книги, расписывающие это чувство как что-то волшебное, восхитительное и едва ли не смыслом жизни называющие. Он ненавидел любовь во всех её проявлениях. Он презирал любовь. Тем не менее, сам когда-то любил и лишь один раз в жизни сказал, что любит. Сказал о своих чувствах человеку, который совершенно не оценил этих чувств. Джошуа Лэст не просто плюнул ему в душу, он туда нахаркал, а потом ещё взял нож и несколько раз глубоко вогнал его в сердце, провернув для усиления эффекта, чтобы было больнее, мучительнее. Вебер терпеть не мог воспоминания о том периоде, потому что они казались ему отвратительными. Более того, он терпеть не мог себя прежнего. Того сопливо-романтично настроенного мальчика, который готов был пойти на всё ради своего подросткового увлечения. Быть может, даже не любви, а именно увлечения. Точнее, Доминик пытался убедить себя в этом. Время от времени даже добивался успеха в столь нелегком деле. И потом сам же начинал отнекиваться, отгоняя от себя мысли о чувствах. Он, как мантру, повторял для себя одни и те же слова: «я робот, я не умею чувствовать». Это стало чем-то вроде аутотренинга и девиза по жизни. Человек без чувств, человек, который не знает, что такое любовь, симпатия, ненависть, радость. Человек, который вообще не знает, что такое чувства. Он живет для себя, живет собой. Он не умеет чувствовать. Остается равнодушным в любой ситуации и не позволяет эмоциям одержать победу над разумом. Ни при каком раскладе. Потому что эмоции – это слабость, а он должен быть сильным в любой ситуации, независимо от того, что происходит вокруг. Он должен быть рассудительным, циничным и расчетливым. Просчитывать врага на несколько шагов вперёд. Но всё рушится в один момент, когда перед ним появляется Лэст. Чертов Лэст. И почему он только не сдох тогда? Почему не порезал себе вены во второй раз? Почему оказался живучим, как тараканы, которые, как известно, способны перенести многое. И глобальное потепление, и глобальное похолодание. Почему он оказался умным, достойным места в «Белом олеандре»? Неужели нельзя было обитать в каком-нибудь зачуханном интернате и больше никогда не появляться на пути Доминика? На самом деле, они с Джошем испытывали абсолютно идентичные чувства. Стоило залезть им в голову и немного там покопаться, как правда выплыла бы наружу. Доминик тоже ненавидел, хотел уничтожить, и одновременно с тем отчаянно хотел вернуть то время, когда они были друзьями. Друзьями и чем-то большим друг для друга. Когда в их отношениях не было места вражде, не было места отчужденности. А были трогательные, задушевные разговоры под одним одеялом, когда они смеялись над чем-то своим, только им двоим понятным, когда придумывали себе новую жизнь, в которой они выберутся за стены интерната, и... Внезапно на одного из них свалится наследство, обнаружатся дальние родственники, одинокие, и неожиданно завещавшие всё именно этому родственнику. А лучше, пусть на обоих свалится это самое наследство, и тогда они смогут начать жить красиво. У них будет всё, о чем можно и о чём нельзя мечтать в их возрасте. Но главное условие, они на всю жизнь сохранят дружбу. Они никогда не предадут друг друга. И доказательством того, что дружба вечна должно было служить довольно банальное действие. Они соприкасались ладонями, а потом переплетали пальцы. Дружба навсегда. Как же. Дружба... Навсегда... Вражда навеки. В их прежнем интернате кровати были до невозможности узкими и, чтобы не свалиться, им приходилось прижиматься друг к другу совсем близко. Но это не вызывало отвращения у Вебера. Это было привычно. В один из таких дней Лэст его и поцеловал. Сначала по привычке болтал о повседневной ерунде, потом об учителях, какие они противные, перешел на старших воспитанников. После внезапно замолчал, и в комнате наступила тишина. Доминик удивился, а через мгновение почувствовал прикосновение чужих губ к своим губам. Девчонки целовали его и целовали неоднократно, но парень никогда. И это было немного непривычно, но почему-то не неприятно. Возможно, потому, что рядом находился именно Лэст? А ему Вебер мог многое позволить из того, что не позволял другим. Джошуа, поняв, что сопротивляться ему никто не станет, вошел во вкус, принялся облизывать чужие губы, касаясь кончиком языка уголков губ, а потом и вовсе толкаясь им внутрь рта. Вебер позволил себя поцеловать. Второй раз уже сам проявил инициативу. Женщин он презирал, но вместе с тем и любил. Ему нравились мягкие волосы, сладкие духи, сладкий аромат гелей для душа вроде ванили или той же вишни, которыми так любили пользоваться девушки. Ему нравилось женское тело. Даже очень нравилось. Но в то же время ему нравился Джошуа Лэст, который никогда не пользовался сладкими духами, не носил кружевное бельё и просто-напросто не был женщиной. У него не было упругой груди и гладких ног, он не умел кокетничать, как девушки, но чем-то Доминика привлекал. И чем именно – Вебер так и не понял. Хотя, у него было время подумать об этом. И немало времени. Даже, проводя время со своей директрисой, Доминик иногда ловил себя на мысли о том, что было бы, окажись на месте женщины Джошуа. Но эти размышления так и остались на уровне размышлений, не сдвинувшись с места. Целый месяц Доминику удавалось держать себя в руках, не срываясь по пустякам, а сегодня... Сегодня он просто не выдержал, когда рыжая шлюшка снова попыталась его оскорбить. Вообще Лесли часто, слишком часто и откровенно нарывался на скандал. С первой встречи стало понятно, что друзьями им не быть. Но и столь откровенной глупости Доминик не ожидал. Он думал, что Блиссу хватит ума держать себя в руках, а не верещать, как кот, которому дверью прищемили самое ценное. Не хватило. Лесли оказался из той породы истеричек, которые обычно привлекают к себе внимание слезами и скандалами. При этом считают себя невероятно ценными экземплярами в коллекции любовных трофеев любого человека, хотя сами стоят невероятно дешево. А ещё подобные кадры склонны к «спецэффектам». Что-то вроде трюка с лезвиями, которым пытался привлечь к себе внимание Джошуа. Доминик иногда ловил себя на мысли, что эти двое нашли друг друга. Они идеальная пара, и им никто посторонний не нужен. Но в то же время он постоянно ловил на себе взгляды Джоша. Тот, вероятно, думал, что действует по законам конспирации, и никто, никогда не узнает его секрет, не заметит этот взгляд и не поймет, что за ним скрывается. Лэст старательно делал вид, что обожает свою подстилку, но, на самом деле, ничего подобного не было. Доминик предположил однажды, что спектакль разыгрывается для него, но отмахнулся от этих мыслей. Глупо было думать, что Джошуа, действительно, настолько к нему неравнодушен, что хочет подобными действиями пробудить ревность. Скорее всего, никогда ничего и не испытывал, кроме банального желания, в котором он и так уже признался. Доминик был уверен в том, что Лэст теперь с рыжим, и рыжего всё же любит. Пусть и немного, но любит. Иначе даже разговаривать с ним не стал бы. А он не просто разговаривал, он с ним премило беседовал, как когда-то с Вебером. Всё было точно так же, до мелочей. И разговоры в одной кровати, и рукопожатия. В прошлом интернате проходы между кроватями тоже были довольно узкими, потому держаться за руки можно было без проблем, и они держались. Это было довольно неудобно, но они не отказывались от этого ритуала. Никогда. Сейчас Доминик мог наблюдать ту же картину, но с заменой участников. Дублер занял его место и, кажется, роль к нему больше не вернется. С одной стороны, было смешно. С другой – обидно. Непонятно лишь, по каким причинам Джошуа по утрам смотрит на него, а не своим любовником любуется, ведь именно это было самым правильным в их ситуации. Он задавал вопросы в своей обычной, язвительной манере, но ни разу не получил нормального ответа. Лэст быстро сворачивал тему и отворачивался. В таких случаях день начинался с тишины. Если Лэст начинал гнуть линию, что он волен делать всё, что хочет, их разговор перерастал в скандал. Правда, скандалили они обычно шепотом, чтобы не разбудить соседей. По утрам Доминик ненавидел весь мир, а особенно самого себя за то, что не мог по ночам нормально спать, слушая разговоры с соседней кровати, а ещё звуки поцелуев и те самые характерные, хлюпающие звуки, которые ему доводилось в своей жизни слышать неоднократно. Директриса особо сдержанной дамой не была, орального секса не чуралась, потому спокойно делала Доминику минет. И звуковое сопровождение при этом было абсолютно идентичное. Так что для Вебера не было секретом, чем там, на соседней кровати, занимаются, и в такие моменты хотелось убивать. Это было уже не то саднящее чувство, что в стенах их прошлого интерната. Это была не ревность. Это была простая злость. С двуличием Джоша Доминик уже сталкивался, потому не был удивлен его поведением и попыткой угнаться сразу за двумя зайцами. И свою подстилку рядом удержать, и его в свою постель затащить. В любом случае, неприятный осадок оставался, и Вебер старался поскорее выбросить всё из головы. Но как выбросить, когда совсем рядом двое с таким энтузиазмом занимаются сексом? Месяц понаблюдав за тем, что происходит в стенах «Белого олеандра», Доминик начал понимать, почему Ферги так часто шатается на кладбище, что там ищет и почему предпочитает проводить время именно здесь. Среди умерших людей не было зависти, лицемерия и ненависти. Они вообще были чистыми листами, о которых известны лишь годы жизни и внешность, отраженная на фотографии. Неизвестно, какими они были при жизни, но придумать о них историю можно любую. И та девушка, что при жизни была мерзкой стервой, станет просто душкой, а алкоголик, из-за которого страдала вся семья – примерным отцом. Побродив среди могил, Доминик остановился у уже знакомой, улыбнулся девушке с фотографии. – Привет, – произнес он радостно, как будто встретил старую знакомую. – Моника... Ты знаешь, что у тебя красивое имя? Что? А, да, я прекрасно знаю, что сейчас выгляжу не лучшим образом, потому выбрал немного неудачное время для флирта. Да-да, я знаю, что у меня губа разбита и толстовку теперь стирать придется долго. Знаю. Не нужно меня лишний раз носом в это тыкать. Я же не сам себя приложил. И вообще. Ты хоть и красивая, но флиртовать с тобой я не планирую. Знаю, что ты девушка Ферги, а уводить девушек у друзей – плохо. Даже, если девушка красивая. Даже, если сильно понравится. Всё равно не нужно уводить. Друг, настоящий, лучший, он один и на всю жизнь, а девушки приходят и уходят... Хуже, когда друг сам навязывается на роль девушки, а потом сам же и уходит непонятно к кому. И уже не знаешь, как в этой ситуации поступить. Ой, прости, Моника. Я не думаю, что тебе интересно слушать мои откровения. Я буду молчать, как рыба. Только посижу немного с тобой, попробую успокоиться. В комнату возвращаться нет никакого желания. Потому что там мудак. То есть, два мудака, конечно. Как я мог забыть о рыжей болонке... Тихие шаги заставили его обернуться. По основной тропинке к нему направлялся Ферги собственной персоной. Доминик внезапно с тоской подумал о том, что сидит прямо на земле, и джинсы теперь все в пыли. Придется стирать не только толстовку, но и брюки. Хиллс без лишних, ненужных слов, опустился на землю рядом и протянул Доминику бутылку с минералкой и полотенце. – Так и знал, что ты здесь, – заметил, когда Доминик открутил пробку от бутылки, намочил край полотенца и принялся стирать кровь с подбородка и губы. Рана ещё саднила, прикасаться к ней было больно, и Вебер невольно поморщился. – Почему? – Тебе тут нравится, – усмехнулся Ферги. – Тут тихо и нет истеричных сучек вроде вашего Лесли. Честно говоря, с большим восторгом я перетащил бы кровать сюда. – Блисс ревнует. Это очевидно. – Очевидно. Но кто может ему помочь, если проблемы у него в голове? Он не пробовал думать ею, а не только кудряшки свои на пальцы накручивать? Вроде как Джошуа вместе с ним, и их отношения вполне можно назвать ванильными такими, сладенькими. Для Блисса то, что доктор прописал. – Это-то и странно. – Почему? Разве не может быть таких отношений? – У кого ты спрашиваешь? – засмеялся Хиллс. – Мои отношения – первые и единственные – это она, – парень указал в сторону Моники. – Я понятия не имею о том, какие отношения могут быть, а каких быть не может. – Тогда почему странно? – Потому что до того, как ты появился, им далеко было до ванильности. Джошуа так перед Блиссом не заискивал и не пытался показать, что тот для него дороже жизни. – Фу, – поморщился Вебер. – Что такое? – Для Лэста сказать, что ему кто-то дороже жизни, как мне чихнуть. – Правда? – Да. Кстати, как я выгляжу? Доминик повернулся лицом к Ферги, чтобы у того была возможность лучше рассмотреть лицо собеседника. – Волшебно, – припечатал тот. По его тону стало понятно, что волшебство сомнительное. – То есть хреново? – То есть, в моем понимании – офигенно. – Это как? – Как оживший мертвец, – на полном серьёзе отозвался Хиллс. – Кожа бледная, под глазами синева, губа раздулась, и кровь ты не смыл, а только по всему лицу размазал. – Вот насчёт кожи и синевы под глазами кто бы говорил. – Ну, со мной в этом никто не сравнится. Ферги, кажется, на самом деле, гордился этим сомнительным достижением. Вздохнув, он забрал из рук Вебера полотенце, снова смочил его и быстро смыл с лица соседа по комнате кровавые потеки. – А как выглядит Лэст? – Учитывая тот факт, что он умывается в душевой, где есть зеркало, думаю, получше, чем ты. – Спасибо, что утешил. – На самом деле, тоже потрепанный. – И это радует, – Доминик попытался улыбнуться. Поврежденная губа снова лопнула и из нее засочилась сукровица. Вебер приложил сухой конец полотенца к губе. – Надеюсь, догнать меня он не порывался. – Порывался. Его остановили. – Наверное, рыжая сучка повисла на шее со словами: «о, мой герой!», и герой поплыл от этой лести, – произнес Вебер, не скрывая желчных ноток в своём рассуждении о Лесли. – Прекрати, – попросил его Ферги. – Что именно? – Называть Блисса сучкой, потаскушкой и подстилкой. – Но это же правда. Нет? – Правда, – согласился Хиллс. – И это все прекрасно знают. Но тебе это чести не делает. Кажется, что тебя задевают их отношения. – Ничего подобного. Я просто не привык миндальничать с дешевками, – произнес Вебер, повесив полотенце себе на шею и отпивая немного воды из бутылки. – Миндальничать никто и не просит. Просто не провоцируй. – А, по-моему, разницы не будет. Что я буду говорить гадости, что рот себе зашью. Всё равно мы с Джошем не успокоимся, пока не уничтожим друг друга. И, если один из нас, попадет в ад на земле, он обязательно потянет за собой и второго. Я это понимаю. Думаю, он тоже понимает, но мы не остановимся. – Почему? – Потому что у нас борьба за жизнь. И должен остаться один. – Это сказано в шутку? – Да вроде такими вещами не шутят. – Ты готов его убить? – На уровне эмоций – да. Мне наплевать на то, что станет с его телом. Я хочу убить его душу. – А он? – Думаю, тоже, – засмеялся Доминик. – Что в этом смешного? – Если он надеется убить мою душу, то он с самого начала обречен на провал. Моя душа уже умерла. Причем, давно. – Не хочу показаться тебе наглым, но... Ферги сделал паузу, не зная, как сформулировать вопрос. Он был, пожалуй, чересчур интеллигентным и не мог в лоб спросить о том, о чем, не краснея, спрашивали другие. – Но? – поторопил Доминик. – Что связывало вас раньше? – нашелся Хиллс. Доминик хмыкнул многозначительно, и это могло означать всё что угодно. Начиная от «ничего особенного», до пресловутого «он был смыслом моей жизни». Правда, в последнее верилось с трудом. С большим трудом. В первое – тоже. – Точно хочешь это знать? – В противном случае, не стал бы задавать вопрос. Это хотят знать все, потому что своей последней фразой ты всех заинтриговал. И это мягко сказано. – А, если сказать грубо? – усмехнулся Вебер. – Если грубо, то все охуели. – Как и я сам, когда произнес это. – То есть, ничего не было? – Было. Но не то, чтобы очень много... – Вы были вместе? – Никогда. Парой мы не были. Никаких цветочков, подарков и нежностей. У нас просто весьма странные отношения намечались. Сейчас, правда, ничем не лучше. Не думаю, что наши прежние отношения можно назвать любовью до гроба... Хотя, наверное, можно. Раз уж эмоционально я умер. – Почему-то я не верю. – И почему? – Потому что для мертвого у тебя эмоции слишком живые. – Ты так думаешь? – Да. Если бы тебе было всё равно, ты бы не обращал внимания на эти провокации, всем своим видом показывая, что ты выше этой ситуации. А ты не держишь себя в руках, даже не пытаешься это делать. Сейчас выскажу одну мысль, ты только не заводись, окей? – Высказывай. Я послушаю. – Ты любишь Лэста. Доминик усмехнулся, но как-то комментировать данное заявление не стал. Да и зачем, если оно, на самом деле, весьма близко к истине? Он любит, хотя, сам отказывается это признавать. Не хочет признаваться самому себе, а уж посторонним людям тем паче, никогда и ни за что не признается. Тем более, самому виновнику торжества. Ни Лэст, ни его кудрявая овца не должны знать об этом, потому что в противном случае, они получат карты в руки. У них будет повод посмеяться над Вебером и его показной ненавистью. – Я люблю женщин, – сказал Доминик. – Всех, абстрактно. Никого особо не выделяя, – продолжил его мысль Ферги. – А Лэста из общей массы мужчин выдвигаешь на первый план. Не знаю, правда, чем он может цеплять, потому и твои мотивы не понимаю. – Я не люблю его. Но я... – Да? – Любил. Когда-то, давно. И мне не хочется об этом вспоминать. – Если не хочется, то и не нужно. Я и так понял, что между вами стояло раньше что-то большее, чем дружба. И, думаю, это поняли все. Раз уж даже до такого бесчувственного бревна, как я, дошло. Вебер задумчиво посмотрел вдаль. – Ненависть никогда не рождается на пустом месте. Во всяком случае, я не верю, что можно возненавидеть человека просто так, без особой на то причины. Если копнуть глубже, причина всегда найдется. Она может зародиться из-за сломанной точилки для карандашей, из-за коробочки с соком, которую двое не поделили, из-за оторванной лапы у любимой игрушки. Можно возненавидеть человека за то, что он сказал тебе пару мерзких слов в момент, когда тебе было особенно тяжело. Вроде и не на его плечах основная тяжесть, он просто подвернулся под руку в неудачное время, в неудачном месте. И основной поток ненависти будет направлен на него. Точно так же можно возненавидеть человека, которого когда-то любил, и от любви не останется следа. Даже малейшего напоминания и то не останется. Ненависть... Она выжигает изнутри, убивает человеческие качества. Сострадание, любовь, понимание. Когда ненавидишь человека, которого любил в прошлом – это страшно, и вместе с тем эта самое сильное чувство на свете. Я не верю, что расставаясь с некогда любимым человеком, можно сохранить дружеские отношения, а потом радостно смотреть за тем, как он или она счастлив с другим человеком. Не умею так делать. Мне кажется, что ненависть тут самое адекватное чувство. Можно, действительно, возненавидеть, по объективным причинам. Можно взрастить в себе эту ненависть искусственно. – Ты это делал? – Что именно? – Взращивал ненависть искусственно? – Нет. У меня были объективные причины. – Не расскажешь? – Не думаю, что тебе будет приятно это слушать. – Хотя бы, в общих чертах... – Меня предали. А предательство – это не то, что я мог бы простить. Ни сейчас, ни тогда. Особенно, ни тогда. Доминик поднялся на ноги, отряхнул брюки от пыли. – Ты уходишь? – спросил Ферги. – Да, пожалуй, пойду. Пообщайся с Моникой, не буду вам мешать. – В комнату идёшь? – Нет. Поброжу по кладбищу. В комнату вернусь только к вечеру. Думаю, это самое лучшее, что я могу сделать в данной ситуации. Ферги проводил Вебера взглядом и тяжело вздохнул. Никаких умных мыслей в голове не было. Сплошной сумбур. Впрочем, и сенсацией признание Доминика не стало. Невозможно утаить иголку в стоге сена. Рано или поздно кто-то на неё, да наткнется. А эта иголка не просто время от времени проглядывала, она торчала на самом видном месте, крича всем и каждому о том, что Доминик и Джошуа не друзья. Они не были друзьями. Между ними были куда более сильные чувства. Быть может, они бежали от этих чувств. Быть может, рискнули, но с треском провалились, запоров роли влюбленных. Но когда-то их явно тянуло друг к другу. А сейчас... Сейчас их ненависть была больше показной. Один бесился и ревновал, но старательно делал вид, что руководствуется в своих поступках совсем не ревностью. У него не получалось. Истинные чувства постоянно вырывались на первый план, и это понимали все, кроме Джошуа, ослепленного той же самой ревностью и невозможностью провести мгновенную рокировку. Лэст ни секунды не задумывался бы, предоставь ему выбор, с кем быть. Если бы Доминик не капал ядом, не пытался его зацепить и не бравировал показным равнодушием, Джошуа уже давно вышвырнул бы из своей постели Блисса и затащил туда Доминика. Лэста бесило упрямство Вебера, его постоянные ядовитые замечания, но не бесил он сам. На самом деле, не бесил. И, если бы не его боязнь показаться слабым в глазах Вебера, бросившего вызов, он бы давно признался в том, что любит Доминика. А то, что это любовь, понимали все, даже самые натуральные натуралы, обитающие в комнате. – Вот так вот Моника, – произнес Ферги, глядя пристально на фотографию. – Ты только что услышала грустную историю о двух идиотах. Нет, правда, они идиоты и гораздо большие, чем им самим кажется. Потому что, будь они умными, не устраивали бы эти показные выступления, не пытались бить на поражение и как-то ломать того, к кому, на самом деле, тянет. Я не понимаю, как можно любить человека одного с собой пола, но это только моё мнение. У других могут быть иные взгляды на жизнь, и я не берусь их осуждать. Просто принимаю, как данность этот факт. У них любовь, от которой оба стараются отвертеться и отгородиться. Ещё предательство какое-то. Возможно, всё не так страшно, а они сами раздули свою проблему до масштабов катастрофы. Ненавидят они... Хотят друг друга сломать. И ведь, если их никто не остановит, действительно, возьмутся ломать. А их никто не остановит. Почему? Потому что все прекрасно понимают: когда двое дерутся, все остальные только мешают. Оба себя сильными считают, хотя сами едва ли сильнее Лесли. И ты, наверняка, понимаешь, милая, что я говорю не о физической силе. Драться они могут, могут вообще друг друга убить, но и это не поможет им расставить всё по своим местам. Они в аду друг друга найдут и продолжат мучить только потому, что кто-то кого-то когда-то обидел. На самом деле, тот же Лесли сильнее их, потому что без проблем признается в своих слабостях. Он нотный, вечно бьющий на жалость, он временами вымораживает, но этого не стесняется. А те двое не могут спокойно разобраться в своих чувствах. Только и делают, что орут, какие они оба крутые и как они камня на камне здесь не оставят. Разрушат они не друг друга. Разрушат они, на самом деле себя. И не факт, что в дальнейшем получится склеить. – Хиллс замолчал, подумал немного и, наконец, выдал с улыбкой: – Хорошо, что ты у меня не такая, и, в целом, у нас полное взаимопонимание.