Белый олеандр. Pure hate

За драку их наказали, заставив в течение двух недель мыть душевые, отдраивая помещения едва ли не до зеркального блеска. Кларисса Симонс орала на них, как сумасшедшая, никого при этом особо не выделяя. Она придерживалась мнения, что драка возможна лишь в том случае, когда выяснять отношения с помощью кулаков хотят оба, потому бессмысленно спрашивать, кто стал инициатором. Бессмысленно наказывать одного. Дрались оба, потому и наказывать нужно обоих. На две недели швабры и ведра стали лучшими друзьями для двух воспитанников. Радовало лишь то, что мыть предполагалось душевые, а не туалеты. Поговаривали, что и подобное наказание в «Олеандре» практикуют. Доминик провел рукой по лицу, стирая пот и постарался сдуть пряди от лица. Они настойчиво лезли в рот, и даже бабочка не могла удержать их в идеальном порядке. Мыть душевые было противно. Вебер искренне считал себя эстетом, которому грязная работа не подходит. Её должны выполнять другие, а он пользоваться плодами чужих трудов. Ну, на крайний случай, он может убрать за собой без особых возмущений. Теперь ему приходилось убирать за кем-то левым, и это раздражало. Вебер стянул с ладоней резиновые перчатки, смял их в комок и бросил в мусорное ведро, стоявшее перед входом в общую спальню. Очередная уборка его основательно вымотала. Какая-то свинья особенно постаралась, уделывая душевую комнату, измазала чернилами стену, и Доминик едва руки не стёр, стараясь эту наскальную живопись уничтожить. Пасты было много, рисовали от души. Вебер мысленно отправил в адрес креативной личности множество добрых слов. И был уверен, что уж в этом вопросе их с Джошем мнения сходятся. Хотя бы в этом. Лэст, тоже основательно измотанный, бросил в корзину свои перчатки и толкнул дверь спальни. Внутри было темно, и ни одной живой души не наблюдалось. – И чего ты на месте стоишь? – спросил Вебер. – Пропускаю даму вперёд. – Ну, так проходи. Я тоже считаю, что дамам нужно уступать. – У тебя какой-то пунктик, – вздохнул Джошуа. – Кажется, для тебя самое большое оскорбление – сравнение с женщиной. – Я их презираю, – пожав плечами, отозвался Доминик. – Не всех, но многих. – Странные мысли, учитывая тот факт, что родила тебя одна из них. – Нормальные, учитывая тот факт, что она меня бросила сразу же после рождения. Устав стоять перед дверью, Доминик наплевал на принципы, переступил через порог и направился к своей кровати. Рухнул на неё, изображая звезду, а, по сути, просто раскинув руки и ноги. Джошуа последовал его примеру, приземлившись на свою кровать. Они лежали в кромешной темноте, потому как кто-то добрый задернул шторы, а свет включить никто не додумался. Но ни Лэст, ни Вебер сейчас, ни за какие сокровища мира не поднялся бы с кровати и не пошел к выключателю. Тишина действовала угнетающе. В ней отчетливо было слышно дыхание соседа, и думать о том, кто именно этот сосед, не хотелось. Доминик поймал себя на неожиданной мысли, что ему было бы намного приятнее оказаться в одном помещении с Лесли. Ну, или не приятнее, а просто безопаснее. Находись рядом с ним Блисс, соблазна никакого бы не было, только мысль о том, что лучше не открывать рот, дабы в очередной раз не сцепиться с рыжеволосой скотиной. За эти две недели их отношения нисколько не изменились. А вот в отношениях Лесли и Джошуа наметилась ещё большая любовь и забота. Блисс старательно играл роль заботливой женушки, косился недобро в сторону Доминика, посмевшего, пусть и временно, но подпортить внешний вид его любимому. Но, натыкаясь на взгляд Вебера, прикусывал язык и больше ничего не говорил, дабы не провоцировать того на очередной скандал. И так было понятно, что слова Вебера относительно его планов – не пустой звук. Доведет его Лесли до ручки, и Доминик тут же, не разбираясь в правильности своих поступков, потащит его из комнаты, чтобы утопить в туалете. И не факт, что Джошуа снова вмешается. Он и сам прекрасно понимает, по чьей вине драит душевые вторую неделю подряд. Вовсе не по вине Доминика, а по вине Лесли, спровоцировавшего этот скандал. Не прицепись он к Доминику, Вебер не начал бы возмущаться и язвить, Джошуа не бросился бы в драку... Лэст покосился в сторону соседней кровати. Ничего особо не разглядел, лишь более или менее четко увидел силуэт Вебера. Тот до сих пор положение не сменил, и лежал звездой. – Доминик, – позвал он. – Что? – отозвался тот. – Тебя никогда не мучила ностальгия? – Не имею такой дурной привычки. – Совсем-совсем никогда? – Что ты хочешь от меня услышать? – Просто ответь то, что думаешь. – О какой ностальгии идёт речь? – Об обыкновенной. – Нет, меня она не мучает. – Меня время от времени – да. – И что ты предлагаешь? – Не хочешь предаться воспоминаниям? – Каким это образом? Предлагаешь мне перебраться на твою кровать, укрыться одеялом и сосаться с тобой до тех пор, пока губы болеть не начнут? – Учти, не я это предложил, – усмехнулся Джошуа. – Но я почему-то уверен, что ты этого и не сделаешь. Скорее губу мне откусишь. – И будешь прав, – пробормотал Доминик, засовывая голову под подушку. – Всё, Лэст, уйди в туман. Я хочу спать, я устал. Скоро придёт твоя рыжая..., – с его губ готово было в очередной раз сорваться слово «потаскушка», но Доминик вовремя заткнулся и подобрал иное слово. – Твоя рыжая любовь. Вот с ним и под одеялком погреешься, и пососешься в своё удовольствие. – Кстати, где они все? – Ужинают. – А почему мы притащились сюда, а не пошли в столовую? – Почему это сделал ты – понятия не имею, а я после того, как ударно поработал, ничего не хочу, кроме крепкого, здорового сна. Даже есть. Даже, если на ужин дают что-то вкусное. Мне всё равно. – Мне тоже, – произнес Джошуа, улыбаясь потолку. Доминик его улыбку всё равно не оценил бы. – Кстати, насчёт ностальгии... – Что ещё? – Помнишь нашу игру? – На желания? – уточнил Доминик. – На желания. – Помню. – Не хочешь возобновить традицию? – А смысл? – Просто так, для развлечения. – Учитывая то, какие сейчас между нами отношения, я не верю, что только для развлечения. – Что сделать для того, чтобы ты поверил? – Не заставляй меня повторять моё единственное желание. Оно тебе точно не понравится, и ты это знаешь. – Ты, по-прежнему, желаешь мне сдохнуть? – Желаю. – Прости, не в этот раз. – Ничего, – произнес Доминик ядовито. – Я даже в чём-то горд за тебя. Прямо растешь в моих глазах. Да и не можешь ты умереть так рано. – Это ещё почему? – Потому что первыми уходят лучшие люди, а дерьмо остаётся. – Пророчишь нам обоим долгую жизнь? – Очень долгую. Но всё же надеюсь, что первым уйдешь ты, и я смогу осуществить свою мечту. – И о чём же мечтает Доминик Вебер? – Станцевать на твоей могиле. – Какая, однако... странная мечта. – Я так не считаю. – У тебя никогда не было высоких моральных принципов. – А у тебя были? – фыркнул Вебер. – Нет, – ухмыльнулся Джошуа. – Тогда закрой рот и не учи меня жизни. – Ты боишься? Доминик отложил подушку в сторону, потрусил головой, стряхивая с себя сонное оцепенение, и покосился в сторону соседней кровати. – Чего я боюсь? – Проиграть. – Никогда я ничего подобного не боялся. И начинать не планирую. – Тогда почему отказываешься от игры? – Что ты задумал, Лэст? – Безобидную игру. – И в чём она заключается? – Завтра мы будем сдавать бег... – Завтра?! – Да. А ты не знал? – Я благополучно об этом забыл. Что совсем неудивительно. – Почему? – Меня уборка вымотала. – И по чьей вине, извини, мы должны были убирать в эти две недели? – По твоей. – Кто первый наорал на меня и назвал своей бабой? – Выходит, для тебя это тоже оскорбление. – Скажем так, мне было неприятно. – Но ведь это правда. – Ну, конечно! – А разве нет? – Правда, правда. Ники у нас мужик, все остальные – бабы, – захохотал Джошуа. – Я вырву тебе язык и скормлю его собакам, если ещё раз услышу с той стороны это премерзкое «Ники». – Ники. Ники... Ни-ки, – хрипло выдохнул Лэст. – Красиво звучит, правда? – Очень, – прошипел Вебер, вспоминая ситуацию, в которой Лэст точно так же хрипел его имя, но стараясь тут же забыть. – И мне нравится. – Лесли. Лесли... Лес-ли, – передразнил его Доминик. – Звучит ещё красивее, не так ли? – Он тебе нравится? – Безумно, – фыркнул Вебер. – Жить без него не могу просто. Мог бы догадаться, почему я сейчас его имя назвал. Я слишком часто слышу эту партию в твоём исполнении. С теми же интонациями. И думаю, с тем же выражением лица. Если в твоем воспаленном мозгу сейчас нарисовалась картинка группового секса, можешь пойти и треснуться головой о стену, чтобы тебя видения оставили. – Даже не думал ни о чем таком. – Твоё счастье. – А вот ты, кажется, думал. – Я не приемлю такие развлечения. Меня от них тошнит, – бросил Вебер равнодушно. – Мы снова съехали с основной темы. – Ну, хорошо. Давай вернемся к ней. – Завтра у нас забег. – И? – Сначала скажи, ты согласен на игру? – Согласен, – ответил Доминик. – Я уже понял, что так просто от тебя не отвязаться. Если ты прицепишься, то потом отцепить тебя невозможно. Человек, которому легче дать то, что он просит, чем отказываться. – Желание загадывает тот, кто прибежит первым. Соответственно, исполняет тот, кто прибежит вторым. – Какое желание? – решил уточнить Вебер. – Пока не придумал, – признался Лэст. – Да и не факт, что выиграю я. – С твоей-то склонностью к самолюбованию думать о провале. Ты не перестаёшь удивлять меня. – Так что, договорились? – Я ведь уже сказал, что согласен. Что ещё нужно? – Пожмём друг другу руки? Доминик ничего не отвечал. Некоторое время в комнате стояла жуткая тишина. Потом Вебер изрек задумчиво: – Иногда создается впечатление, что ты просто ищешь повод, чтобы прикоснуться ко мне, только и всего. Тем не менее, ладонь он Лэсту протянул. Вебер тоже протянул руку и на время ладони соприкоснулись. Доминик стойко это перенес, никак себя не выдавая. Впрочем, Джошуа тоже старался абстрагироваться от ситуации и думать о чем-то отвлеченном. А не о том, что это рука Доминика в его руке. Рукопожатие затянулось дольше, чем того требовали приличия. Ко всему прочему они, словно забывшись, переплели пальцы и замерли в таком положении. По оголенным нервам будто ток пробежал. Вебер с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. – Я хочу тебя, Доминик, – выдал Лэст. – Я ненавижу тебя, Джошуа. – Взаимно. – Взаимно. Доминик дернулся, разрывая этот контакт. И мысленно обругал себя всеми возможными матерными словами, которые были ему известны. Он только что, открыто, признался в том, что хочет Лэста. Молодец. Просто умница. И полетел его хваленый самоконтроль в пропасть. В глубокую-преглубокую пропасть. * * * – И где они? Вот, где? – Лесли снова находился на грани нервного срыва. – Трахаются, – безразлично бросил Уэйн, которого эти ужимки и прыжки успели основательно достать. – Ты же знаешь, что я не это хотел услышать! – на повышенных тонах выдал Лесли, бросив вилку на тарелку. Она жалобно звякнула, часть соуса шлепнулась на рукав рубашки Верджила. Пэймонт посмотрел на свой рукав, потом на Блисса и спросил нежно: – Лесли, ничего, если я тебя сейчас придушу? – А что я такого сделал? – спросил тот. – Ты всех уже заебал! – рявкнул Верджил. – Если бы ты только знал, как нас всех тошнит от твоих завихрений! Я долго на это смотрел, но сейчас уже не могу сдержаться. Так и тянет ухватить тебя за горло и свернуть тебе шею к чертовой матери. Мы и раньше жили не очень спокойно, но с тех пор, как появился Вебер, ты вообще, как с цепи сорвался. Ты только и делаешь, что ноешь, а, когда не ноешь, на тебя снисходит озарение, и ты несешься восстанавливать справедливость, которая никому не нужна. Потому что и справедливость эта лишь в твоём понимании. Доминик не проявляет к тебе никакого внимания, а ты только и делаешь, что цепляешься к нему. Конечно, можно было бы предположить, что ты внезапно в него втрескался, потому и пытаешься зацепить, но для влюбленного у тебя слишком озлобленный взгляд. Ты просто неуверен в себе, вот и пытаешься задеть того, кто приглянулся твоему Джошуа сильнее, чем ты. Один вопрос: какая роль в этом отводится Доминику? Он провоцирует Лэста? Он на него вешается? Он пытается с ним заигрывать? Они убить друг друга готовы, а ты что-то о любви призрачной порешь. Задрал уже, придурок! – Неправда. – Что именно? – Они хотят друг друга. – С чего ты взял? – Я чувствую! – Ах, чувствуешь! Ну, так херовый из тебя Нострадамус. Лесли обиженно засопел, услышав гневную отповедь. А Верджил попытался вновь вернуться к еде. Поковырялся вилкой в предложенном блюде, не выдержал и тоже отбросил вилку. Эта перепалка испортила ему аппетит и уже ничего не хотелось. Разве что придушить Блисса, который ни на минуту не забывал о своей любви и о том, что на его любовь покушается мерзкий новичок. Точнее, уже и не новичок вовсе. Все остальные притихли, сделав вид, что они вообще не здесь. А, если здесь, то только в качестве мебели и вообще ничего не знают, ничего не слышали. В этом противостоянии абсолютное большинство поддерживало Верджила, который высказал общее мнение. Почти все, присутствующие за столом, уже из последних сил сдерживались. Но Верджил не вытерпел самым первым. Ферги, конечно, не во всем был согласен с Пэймонтом. Уж он-то знал, что Лесли абсолютно прав и ревность его возникла не на пустом месте. После разговора с Домиником на кладбище он на многое посмотрел с другой стороны и уже не был так уверен в незаинтересованности Вебера. В любом случае, носить чужие секреты от одного человека к другому Хиллс не считал нужным, потому их разговор с Домиником так между ними и остался. С соседями Ферги ничего не обсуждал. Без особого восторга он перемешал вилкой свой морковный салат и принялся жевать. То, что лежало на тарелках у других, его не привлекало. Хотя бы потому, что Ферги не ел мясо, оно ему не нравилось, да и организм отторгал, по большей части. Рыбу мог пожевать, а вот от мяса воротило. После нескольких лет мучений Хиллс понял, что ему предначертано стать вегетарианцем, и он им стал. Не строгим, но стал. От молока, яиц и рыбы не шарахался, а вот мясо окончательно вычеркнул из своего рациона. – И всё-таки, где они? – снова включил режим капризной девчонки Лесли. Эффекта от гневной отповеди Верджила хватило ненадолго. Блисс на своих ошибках учиться не желал. Он только мотал окружающим нервы, делая свои проблемы их проблемами. Но ему так было комфортнее, чем страдать в одиночестве. – Лесли, будь другом, заткнись, – попросил его Кейси, понимая, что ничем хорошим это не закончится. Скоро нервы сдадут не только у Верджила, но и у всех остальных воспитанников, сидящих за столом. – Почему это? – не понял Блисс. Кейси тяжело вздохнул и потрепал свою косу. Сегодня его волосы были заплетены в аккуратную косичку, только одна широкая прядь была выпущена из общей массы и спадала на левую сторону, спускаясь до самого подбородка. На лице не было никакой косметики, да и одежду Кейси предпочел исключительно мужскую. Незадолго до ужина он снова столкнулся в коридоре с тем самым малолеткой, который полтора месяца назад назвал его трансвеститом. И эта встреча оставила в душе Уайта неприятный след. На этот раз под юбку ему никто не лез, потому как юбки не было. За задницу тоже никто не хватал, а вот за руку – легко. Схватили и потащили куда-то. Кейси в первый момент растерялся, не ожидал напора со стороны того, кто на пару лет младше, а потому должен за версту обходить тех, кто старше, сильнее и влиятельнее. Однако тот мальчишка не пасовал и считал, что вполне достоин места рядом с Уайтом. Затянув Кейси под лестницу, он долго и восторженно делился с ним своими впечатлениями, рассказывал о том, что восхищен стилем Уайта, его смелостью и вообще внешностью. И больше всего на свете хочет быть... Нет, вовсе не похожим на него. Он хочет быть рядом с Кейси и готов ждать ответа сколько угодно. Только бы это был положительный ответ. Естественно, Кейси чувствовал себя не в своей тарелке. Его это признание выбило из привычной колеи. Ещё сильнее расшатал привычное восприятие мира поцелуй, последовавший за признанием. Уайт впервые за долгое время растерялся и не знал, что делать. Уэйн заметил, что его постоянный спутник сегодня потрясающе рассеян и поинтересовался, в чём дело. Кейси отмахнулся, сказав, что ничего особенного не произошло, а уже в следующий момент едва не вывернул содержимое тарелки себе на брюки. Он нервничал и не знал, как можно отказать человеку, чтобы не обидеть. О взаимной симпатии с его стороны и речи не шло. Потому на положительный ответ молоденькому поклоннику рассчитывать не следовало. – Потому что у всех своих забот предостаточно, и мы не нанимались к тебе личными психологами, – популярно объяснил Сноу. – Тебе ведь никто по ушам не ездит, не заставляет слушать о своих переживаниях. Вот и ты заткни фонтан и разрешай свои проблемы сам, без посторонней помощи. – Ты великолепен, Уэйн, – хмыкнул Верджил. – Мне не хватает сдержанности, чтобы донести до него это сообщение в цензурном варианте. – Обращайся, – улыбнулся Сноу. – Вы черствые, безжалостные скотины, – припечатал Лесли, поднимаясь из-за стола. Для того чтобы подчеркнуть силу своего раздражения парень смял салфетку и швырнул её на стол. Правда, слегка переборщил с эмоциональностью. Салфетка приземлилась не на скатерть, а в тарелку Хиллса, продолжавшего с кислым видом поедать салат. Ферги прифигел на время, потом поднял на соседа по комнате глаза и произнес тихо, с показным спокойствием: – Что это было? – Салфетка, – произнес Лесли с вызовом. Его настроение и так было испорчено тем, что Доминик и Джошуа столько времени проводят вместе. Пусть и не по собственному желанию, но всё-таки проводят. Воображение в момент, когда Лесли об этом думал, с логикой не дружило, потому чаще всего ему в голову приходили мысли порнографического содержания, связанные с той же душевой. Пару раз он даже наведывался туда в момент, когда Вебер и Лэст убирали. Он был уверен, что обязательно застанет бывших воспитанников «Даунхилла» за чем-то таким, что для посторонних глаз не предназначено. И застал. Первый раз за уборкой, второй раз за дуракавалянием. Доминик вис на швабре, воображая, что она – микрофон со стойкой и что-то пел. О чем, собственно, Вебер поёт, оставалось догадываться. Потому что песня была не на английском и даже не на немецком, который в «Белом олеандре» учили все. Единственное, что Лесли ясно понял: песня пошлая, потому как в куплете проскальзывало весьма специфическое слово «puta». Исполнив её, сменил репертуар и взялся петь «True beauty is so painful». Лэст, стоя у стены, наблюдал за этими изощрениями и время от времени ржал, как припадочный. Вебера тащило от его собственных действий, и это было заметно. И Лэста, судя по всему, тоже. – А сейчас я повторю подвиг Мэнсона и запущу микрофонной стойкой в зрителей, – оповестил Доминик, заметивший наблюдателя. Заржал, глядя на Лесли, и высунул язык, делая вид, что облизывает швабру. – Смотри, занозу в язык не загони, – мрачно произнес тот. – По-моему, ты от этого будешь только счастлив, – вздохнул Вебер, отставляя швабру в сторону. Если бы он, действительно, решился облизать швабру, заноза в языке из мифической могла превратиться в самую настоящую. Потому как швабры были допотопные, деревянные, тяжелые. Казалось, что в интернате время остановилось, и о новых, легких швабрах никто никогда не слышал. – Не буду спорить, – хмыкнул Лесли. – Заметь, – обратился Доминик к Джошу. – Не я первый начинаю. – Повернулся к Блиссу и поинтересовался вполне мирно: – Ты зачем пришёл? – Просто мимо проходил, – проворчал тот. – И всё же настоятельно советую тебе купить зеленые линзы, – доверительным тоном шепнул Вебер. – Тебе они будут в самый раз. Мистер надзиратель. – Тебе жалко что ли? – Нет, ну он, правда, нарывается, – притворно закатил глаза Доминик. – Отстань от меня, липучка, – произнес, наклонившись к Блиссу. – Ты мне всё равно не нравишься. А после ушел, оставив Блисса наедине с Лэстом. И, несмотря на то, что ничего криминального, хотя бы отдаленно напоминающего любовные отношения, выследить не удалось, Лесли всё равно пребывал в твердой уверенности, что всё ещё впереди, и он обязательно поймает парочку из «Даунхилла» на горячем. Естественно, сейчас ему кусок в горло не лез, когда эти двое шатались где-то. И как вообще можно о еде думать, когда там ТАКОЕ?! То, что это проблема лишь для него, а всем остальным наплевать, Лесли как-то не задумывался. Если он бегает по потолку, то по потолку обязаны бегать и все остальные. Хотя бы просто из солидарности, по-дружески, за компанию. Но никто не бегал и бегать не собирался. Все мирно поедали свою еду, погрузившись в свой внутренний мир, а на страдания Блисса никто внимания не обратил. Естественно, это раздражало. И Джошуа его истерики игнорирует, и друзья успокоить не пытаются. Лесли в этот момент особенно четко осознал, какой он, по сути, одинокий и никому не нужный. Салфетка, валявшаяся в тарелке Ферги, была мерзкой на вид. Измазанная соусом, изрядно помятая, растрепанная. Неприятная, одним словом. К ней и прикоснуться было противно, не то, что продолжать есть после неё. Хиллс презрительно скривился, подцепил размокшую бумажку двумя пальцами и пристально посмотрел на неё, словно пытался понять, откуда эта гадость прилетела в его салат, потерявший всю свою привлекательность. – Какого хрена она делает в моём салате? – спросил Ферги, всё ещё стараясь сохранять спокойствие. – Ну, я бросил, – ответил Лесли. – Что с того? – Извиниться за своё свинское поведение не хочешь? – А почему я должен извиняться? Вы первые начали на меня наезжать. – Блисс, ещё одно слово о твоей несчастной любви, и я за себя не отвечаю. Затолкаю этот комок бумаги тебе в глотку и сожрать заставлю! Понял меня? – снова взвился Верджил. – Я твоей любовью по горло сыт! И скоро вступлю в клуб поддержки Доминика. – Что ещё за клуб? – нахмурился Лесли. – Засуну твою башку в унитаз, – просветил его Пэймонт. – Вон отсюда, пока я содержимое тарелки тебе на голову не вывернул. – Предатели! – выпалил Блисс. – Сколько мы с вами живём в одной комнате? И сколько он? Почему вы поддерживаете его, а не меня? – Ну, всё, ты меня достал, – Верджил начал подниматься из-за стола. – Молилась ли ты на ночь, Дездемона? – Верджил, – Хиллс снова ухватил его за рукав. – Успокойся, он того не стоит. – Да пошли вы все на хрен! – проорал Лесли и бросился к выходу из столовой. Он так рассчитывал на поддержку. И что получил в итоге? Банальнейший пинок под зад он получил, а не поддержку. Верджил опустился на стул. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. – Успокойся, подумай о маффинах, – произнес Уэйн многозначительно. – О каких ещё маффинах? – О вкусных, – хором ответили все, сидящие за столом. Верджила это заявление в унисон внезапно развеселило. Его соседи по комнате чем-то напомнили ему бурундуков из фильма «Элвин и бурундуки». Он сначала сдавленно хмыкнул, а потом не выдержал и захохотал.