Белый олеандр. Pure hate

Верджилу не спалось. Он сидел на кровати, как сыч на ветке, и всё ещё прокручивал в голове воспоминания о прошедшем дне. Он не очень-то любил поездки в город. Не потому, что в сравнении с другими людьми чувствовал себя ущербным, хотя, иногда и этот мотив проскальзывал. В городе на выходных стояло оживление, многочисленные семьи с детишками выбирались на отдых. Стоя в стороне, у автобуса, Верджил постоянно провожал таких детей взглядом. Улыбался, умиляясь, но в то же время отчаянно завидовал. В его жизни таких моментов счастья никогда не было. Из всех обитателей комнаты Кейси единственному посчастливилось хотя бы какую-то часть жизни провести рядом с близкими людьми, получив немного счастья. А, может, наоборот не посчастливилось. Потому как теперь, сравнивая прошлое и настоящее, он, скорее всего, понимал, что так, как раньше, не будет. Если несчастья случаются постоянно, с ними смиряешься, к ним привыкаешь. Когда всё идёт на контрасте, белое сменяет черное, а черное сменяет белое, приспособиться сложнее. Человек слишком привыкает к хорошему, расставаться с ним бывает очень больно. Но Верджил был уверен, что он ради одного момента счастья мог бы легко попрощаться со всем, что у него есть. Только бы раз, всего один раз почувствовать себя, по-настоящему нужным и любимым кем-то. Для воспитанников «Белого олеандра» эти вылазки в город были чем-то вроде праздника, где есть место песням, разноцветным шарикам, отпускаемым в небо на удачу, и фейерверкам. А Верджил понимал, что на этом празднике жизни они чужие. Нет, они, конечно, ведут себя цивилизованно, а не как дикари. Не прилипают к витринам магазинов, не орут, как сумасшедшие, стараясь привлечь к себе внимание, не пытаются наоборот бравировать чем-то. Где-то Пэймонт читал, что дети, лишенные многого, чаще всего и пытаются привлечь к себе внимание хамством, наглостью. Задирают нос, стремясь показать, что они выше. Маскируют за этой показной бравадой свою неуверенность и, как они сами думают, но старательно отрицают, неполноценность. В конце концов, у каждого, кто воспитывается в подобных заведениях, как бы они себя не позиционировали и насколько бы великолепными не считали, нет-нет, да и промелькнёт в голове мысль: «Почему меня оставили родители? Почему именно меня? Разве я такой плохой? Неужели я не заслуживаю любви? Даже самую малость...». Вот и у Верджила подобные мысли время от времени появлялись. Ему отчаянно хотелось знать, кто его родители. Почему они от него отказались, по каким причинам он стал для них обузой? В моменты размышлений на подобные темы он часто заходил в тупик, потому как не находил рационального объяснения, а какие-то фантастические версии выдвигать не хотелось. Ситуацию сложно было назвать приятной, но Верджил всё равно пытался как-то оправдать родителей, обеляя их в своих глазах тем, что у них просто не было выбора. Они сделали то, что должны были сделать. Быть может, они уже раскаялись в своем поступке, и сейчас очень сожалеют, что когда-то от него отказались. Верджил был романтиком. Не наивным и глуповатым, не возвышенным и верящим в чудеса. Он прекрасно понимал, что чудес на свете как раз не бывает и смотрел на мир не через линзы розовых очков, а более чем реально. Просто, как и многие другие воспитанники, он пытался построить в сознании свою, альтернативную историю, в которой не было места предательству. И люди, отказавшиеся от него, не были подонками. Они были лишь несчастными жертвами обстоятельств. Так всё в действительности или нет, он точно не мог сказать, но иногда по ночам, когда его одолевала бессонница, лежа в постели, представлял встречу со своими родителями. Ему хотелось бы знать, как они выглядят, как живут, чем занимаются. Возможно, он бы даже спросил, что толкнуло их на этот шаг, но потом обязательно добавил, что не обижается нисколько и желает им счастья. Несмотря ни на что. Но встреча с родителями была для него несбыточной мечтой. Потому единственное, что ему оставалось – это жизнь в вымышленном мире и наблюдение за маленькими детьми, идущими по улицам в компании любящих, заботливых родителей. В этот раз ничего не изменилось. Все выбрались в город и разбрелись по своим делам, а он остался сидеть в автобусе, не зная, чем себя занять. Город казался ему враждебным чудовищем. Верджил его не боялся, но неуверенность давала о себе знать. Ему казалось, что, как только он выйдет на улицу, все взгляды устремятся в его сторону, а некоторые, не особо вежливые люди будут даже перешептываться. Каким бы интеллигентным общество не было, воспитанники интерната всегда будут для него людьми второго сорта. Раз уж собственные родители их бросили, почему незнакомцы должны принимать с распростертыми объятиями? Конечно, ничего такого никогда не будет. Верджил часто думал о том, что адаптироваться в реальном мире, расположенном за пределами «Белого олеандра» будет достаточно сложно. Если вообще получится. Десяти минут мучительных размышлений хватило для осознания того, что ещё немного, и от подобных дум можно попросту свихнуться. Раз уж выехали в город, то можно хотя бы прогуляться. Первыми, на кого Верджил наткнулся, были Уэйн и Лесли. Они сидели на лавочке вдвоем, но каждый был занят своим делом. Блисс поедал мороженое, которое ему, скорее всего, и в глотку не лезло, потому как вид у парня был унылый. Верджил ещё в автобусе заметил, что настроение у Лесли весьма и весьма хреновое, но даже не стал уточнять, что, а вернее кто тому причиной. Ответ всегда был один и тот же. Или Лесли придолбался к Доминику, и тот послал его на хрен. Или захотел любви от Джошуа, а тот... Поступил точно так же, как и Доминик, отправив назойливого поклонника в далекие дали. В обычное время Верджил не стал бы ни о чём спрашивать, но сейчас ему нужно было отвлечься от своих проблем любым способом. Возможно, даже переключившись на чужие. Потому-то он и решил полюбопытствовать, по каким причинам Лесли повесил нос и сидит сейчас с таким видом, словно не десерт поедает, а жареных гусениц. – И что у нас случилось? – поинтересовался Верджил. – Тебе отвечать не буду, – проворчал Лесли, откусывая приличный кусок мороженого. – А то потом опять начнется возмущение, как я всех достал своими проблемами. – Бешенство, начальная стадия? – спросил Пэймонт, не отвечая на провокацию. Лесли, наверняка, надеялся, что его возьмутся переубеждать и даже утешать, чтобы узнать интересующую информацию. Но, как всегда, он просчитался. Верджил, конечно, нуждался в собеседнике, но не настолько, чтобы ради пары фраз вдруг начать прыгать вокруг, распевая привычную песенку о том, какой Лесли, на самом деле, замечательный. И какие все остальные мудаки, не ценящие тонкую душевную организацию. – Трагедия мирового масштаба, – бросил Уэйн многозначительно. – Ты же знаешь. Тут проблемы мелкими не бывают. Если что-то случилось, то это обязательно адовый пиздец или апокалипсис, как минимум. Как максимум, я даже представить не могу. Впрочем, Лесли всё умудряется раздуть до размеров катастрофы. – А ничего, что я здесь? – насупился Лесли. – Нет, – отмахнулся Верджил. – Ты нам не мешаешь. Сиди, ешь дальше. – Но вы меня обсуждаете! – И что? – Мне неприятно. – Я обращался к тебе? Обращался. Ты не захотел отвечать. Теперь я говорю с другим человеком, а не с тобой. Можешь дальше играть роль неприступной крепости. – Отлично вообще! – вспыхнул Блисс, вскакивая с места. – Если ты собрался сейчас убегать в слезах, предупреждаю сразу: догонять никто не бросится, – произнес Пэймонт. Уэйн хмыкнул. Гневный взгляд Лесли переместился с Верджила на него. Сноу никак не отреагировал. Его вообще нельзя было назвать чрезвычайно эмоциональным. Энергия ключом не била, выплеска не требовала. В учёбе Уэйн был типичным ботаником, по жизни незаметной тенью. Да, у него, несомненно, был талант в области фотоискусства, но, когда он им не занимался, Сноу для многих становился тенью. И нельзя сказать, что его подобная расстановка сил заставляла переживать. Ничего подобного. Ему нравилось жить в тихом, спокойном мирке, где нет места диким страстям, переживаниям и буре эмоций. Уэйн всегда всё обо всех знал, но своими знаниями не пользовался. Просто запоминал и, если его это не касалось, тут же выбрасывал из памяти, не строя коварных планов на тему: как можно с выгодой использовать свои знания. Он не был сплетником или интриганом. Его вообще ничто не волновало в этой жизни. Он не относился с трепетом к будущему, настоящему, прошлому. Предпочитал жить сегодняшним днем, не строя планов, чтобы потом не пришлось разочаровываться. Да, он хотел стать известным фотографом, но понимал, что едва ли эта мечта исполнится. Потому старался сейчас, пока есть возможность, насладиться любимым делом. Поняв, что его, действительно, никто не станет успокаивать, Лесли снова сел на лавочку и принялся дожевывать рожок. – С некоторых пор меня перестали радовать поездки в город, – поделился Уэйн. – Меня они никогда не радовали, – вздохнул Верджил. – Неужели никогда? – Ну, может, в самом начале. – А потом? – Потом ощущение новизны исчезло, и я понял, что мы в этом мире всё равно чужие. Сколько бы ни пытались стать своими, ничего не получится. Мы всегда будем жить с оглядкой на интернат. На то, что мы не такие, как все. Возможно, кто-то нас даже презирает за это. Без особых причин. Просто за то, что интернатские дети, а не выросшие в семье. Мы живем в четырех стенах, и те четыре стены – наш мир. Мир большой, огромный, в котором мы находимся сейчас, к нам довольно враждебно относится. Нас или ненавидят, или же начинают сочувствовать. И это неприятно. Я не хочу жалости со стороны окружающих. Всё же, несмотря на отсутствие у меня родителей, я такой же человек, как и они. А характеристика «интернатский» это почти, как клеймо. Оно никогда не исчезнет, и всю жизнь будет напоминать о себе. – Что-то ты совсем в уныние впал, – заметил Сноу. – Просто понял, что мы последний год учимся в стенах «Олеандра», а потом нас вышвырнут на улицу, и каждый начнет выбиваться в люди так, как может. Если есть какие-то амбиции, можно будет попробовать построить свою жизнь на высшем уровне. Если амбиций нет, можно прямо сейчас складывать лапки и идти на дно. – У тебя ведь есть амбиции. – Есть, – согласился Верджил. – А у тебя? – У меня тоже есть, но я не строю планы на будущее. – Почему? – Можно сколько угодно планировать, но будет всё так, как предначертано. Кто-то рожден счастливым. Кто-то не очень. Для кого-то испытания – первая ступенька на пути к счастью. Для кого-то начало падения в пропасть. От человека, конечно, тоже многое зависит, но далеко не всё. – От ваших разговоров можно повеситься, – влез в их общение Лесли. – Ты не подслушивай, – посоветовал Пэймонт. – Я и не подслушиваю. Если ты не заметил, я рядом нахожусь. Потому слышу всё, что вы говорите, независимо от своего желания или нежелания. – Лесли, а ты о чём-нибудь мечтаешь? – спросил Сноу. – Естественно, – проворчал он. Откровенничать с этими двумя ему не особенно хотелось хотя бы потому, что Верджил мог снова начать насмехаться. Он, конечно, не всегда это делал с целью обидеть. У него всё само собой получалось, без злого умысла. Но вовремя прикусывать язык не получалось, потому и сыпались остроты, иногда не просто задевающие, а больно ранящие. Лесли, на самом деле, считал себя человеком ранимым. Вполне заслуженно считал, надо сказать, потому как расстроить его было легче легкого. Любое грубое слово, любой поступок наперекор ему, способствовали ухудшению настроения. Иногда Блисс и всплакнуть мог, не видя в этом ничего страшного. Да, конечно, мужчины не плачут и всё такое... Но это же стереотипы, не так ли? Как и то, что настоящая женщина обязана носить платья, уметь флиртовать и стопроцентно мечтать о скорейшем замужестве. Если женщина не хочет замуж и детей, то она и не женщина вовсе. – И о чём ты мечтаешь? – продолжал допытываться Уэйн. Лесли на секунду задумался. – Вряд ли я буду оригинальным. – Вряд ли кто-то из нас в своих мечтах оригинален, – заметил Верджил. – Думаешь, до нас кто-то не мечтал об известности, деньгах, семье? Все мечтали, но достигли лишь единицы. Во всяком случае, первых двух пунктов. – О счастье я мечтаю, – произнес Блисс. – Хорошая же мечта, – улыбнулся Уэйн. – И о том... Вот на этом месте Лесли запнулся. Всё снова скатывалось в тему его отношений с новеньким. То есть, уже, конечно, не новеньким, но, по-прежнему, раздражающим Домиником. – Ну? – поторопили его в унисон. – О том, чтобы Вебер куда-нибудь делся. Хотя бы в «Даунхилл» снова вернулся, а не мельтешил перед глазами. – Кто о чём, а вшивый о бане, – произнес Верджил, окончательно разочаровываясь в умственных способностях Лесли. Оставалось загадкой, как человек, достигший успехов в учёбе, причем внушительных успехов, по жизни постоянно только и делает, что порет чушь и, кажется, исправляться не планирует. Для него эта глупость стала нормой жизни. – Но он мне, правда, мешает! – Он тебя вообще никак не затрагивает, – вздохнул Уэйн. – Он говорил Джошу, что, если тот его сломает, то он... Лесли снова запнулся. Других это вообще никак не касалось. – Договаривай уже, раз начал. – В «Даунхилле» у них что-то было, – невесело добавил Лесли. – С чего такие домыслы? – Да не домыслы это. Глаза откройте! Вебер ему себя обещал, если Джошуа своё превосходство над ним докажет. А мы же понимаем, что Лэст это может сделать. – С Домиником? Не думаю. – Уэйн, с чего ты так в Вебере уверен? – Не знаю, – хмыкнул тот. – Просто он у меня уважение вызывает. Интересная личность, говоря откровенно. – Ты с ним почти не общаешься. – Лесли, мы за свою жизнь встречаем сотни, а то и тысячи людей. И сколько из них становятся нам дороги? – вклинился Верджил. – Скольких из них мы можем назвать друзьями? Сколькими восхищаемся, но так и не решаемся с ними заговорить? Всё ведь относительно. – В любом случае, я хочу, чтобы он исчез из «Белого олеандра», – снова затянул знакомую песню Блисс. Верджил закатил глаза, понимая, что всё понеслось по накатанной. – Приятно было с вами поболтать, – произнес он. – Но, увы, вынужден откланяться. Раз уж есть возможность прогуляться по территории, которая не изучена вдоль и поперёк, я не упущу её. Отвесив шутливый поклон, он всё же ушёл, оставив одноклассников наедине. Ему совершенно не хотелось разговаривать о любви, а Лесли любой разговор умудрялся перевести в русло, важное именно для него. Все его заботы, так или иначе, упирались в вопрос взаимоотношений с Джошуа. В такие моменты Верджил чувствовал себя очень и очень странно. У каждого из его соседей по комнате был кто-то или что-то, к чему они испытывали теплые чувства. Уэйн любил своё хобби, Кейси свои воспоминания, Лесли – Джошуа. Джошуа, судя по всему, Доминика. Доминик себя. У Ферги и у того была любовь. Пусть придуманная и нереальная, но была. Он откровенничал с Моникой, приносил ей цветы и конфеты, один раз расщедрился на мягкую игрушку, но, когда её украли, решил, что тратить деньги на зверушек больше не станет. И только у Верджила не было никого и ничего, чем он мог бы дорожить. У него были дурацкие попытки флирта с учительницами, время, проведенное в библиотеке, мысли о том, что родители, возможно, были не так уж плохи. И... и больше ничего. Он с этим смирился и принял, как должное. Но как же отчаянно он мечтал хотя бы об одной живой душе, способной понять его, поддержать в трудную минуту, посмеяться, когда ему весело. Таких людей в его жизни не было. Ферги был, но... это же совсем не то. Друг – это прекрасно. Но любимый человек и друг понятия разные. В момент особых душевных терзаний он и встретил её... Свою мечту. Точнее, сначала он столкнулся с маленькой девочкой. Она сидела на асфальте и плакала. Размазывала слёзы по личику, и на щеках её оставались сероватые потеки, от слёз, смешавшихся с пылью. Скорее всего, малышка при падении ладошками об асфальт ударилась, измазав их в пыли. Мимо ребенка Верджил спокойно пройти не смог. В какой-то момент его даже посетила мысль, что она тоже одна из таких, как он. Но вскоре понял, что ошибся. Девочка относилась к нему настороженно, а потом, спустя пару минут общения, уже даже засмеялась и потянула за длинную прядку, сказав, что её мама носит такую же прическу, а мальчика с длинными волосами ей довелось увидеть впервые. Верджил засмеялся. Он не считал свои волосы длинными. Вот у Кейси – да, длинные, а у него – не то, чтобы очень. Даже у Доминика патлы и то длиннее. Сесиль охотно назвала ему свой возраст. Кажется, гордилась тем, что ей исполнилось целых четыре года. Рассказала о том, что была в книжном магазине с сестрой, но, пока та копалась в разноцветных томиках, успела заскучать и вышла на улицу. Собственно, отошла на приличное расстояние и поняла, что потерялась. Кто-то в толпе толкнул её, и она упала... Расплакалась, и тут появился он. Верджил купил бутылку минералки, достал из кармана чистый платок и принялся смывать с лица девочки пыль и слёзы. Дернул её за косичку, попросив не вешать нос. Подхватил на руки, и вдвоём они пошли туда, где предположительно должна была быть сестра Сесиль. И вот тогда он, действительно, увидел её. Ту самую единственную, как принято говорить в дамских романах самого низкого пошиба. Она стояла на пороге книжного магазина с томиками классиков в руках. На ней был серый свитер, серые же джинсы и легкая черная кожанка. Длинные светлые волосы были немного завиты на концах, губы слегка тронуты розовым блеском, а на кончике носа почти такие очки, как у самого Верджила. С дымчатыми стёклами. Глаза у неё, правда, оказались светло-зелеными, а не серыми. Девушку звали Кассандрой. Знакомство неожиданно получило продолжение. Вместо того чтобы всучить девушке ребенка и уйти, Верджил задержался на месте. И Кассандра сама предложила ему прогуляться. А в конце прогулки, когда Пэймонт сказал, что ему пора возвращаться домой, она неожиданно попросила номер телефона. Верджилу нечего было ответить в ответ на эту просьбу, и он честно признался, что телефона мобильного у него нет. – Не признаёшь технические достижения? – улыбнулась Кассандра. – Признаю, но телефона у меня всё равно нет. – А домашний? – Домашнего тоже нет, – вздохнул Верджил. – Дело в том, что я... Он на время замолчал, не зная, каким образом донести до девушки знания о своём положении. – Ты? – повторила она за ним. – Дело в том, что я живу в интернате, – решительно произнес Пэймонт. – Потому у меня нет телефона. Ни мобильного, ни домашнего. Теперь, когда он это произнес, пропасть между ними стала гораздо заметнее. Если раньше Кассандра ни о чём подобном не догадывалась, то сейчас на лице её легко прочитывалась растерянность. И это Верджила совершенно не удивило. – Извините, я, наверное, задержал вас, – Верджил улыбнулся. – Ещё раз прошу прощения, что занял ваше время. – Нет, что ты, – тут же запротестовала Кассандра. – Я очень благодарна тебе за сестру. Если бы не ты... Можно задать тебе один вопрос? – Вопрос? – эхом повторил Пэймонт. – Да. – Хорошо. – Ты часто выбираешься в город? – Зачем тебе? – Мне интересно. Ну, и ко всему прочему, мы могли бы ещё раз прогуляться втроём. Сесиль, кажется, понравилось в твоей компании. Правда, малышка? – Да, – кивнула Сесиль. – И мне... Мне тоже понравилось, – произнесла Кассандра, опуская глаза. – Мне, правда, хотелось бы ещё с тобой увидеться. Мы с сестрёнкой регулярно здесь бываем, так что, вполне возможно, что мы с тобой ещё пересечемся. – Если это и случится, то нескоро. Нас возят в город раз в две недели. По субботам. – А время? – В городе мы с десяти утра до пяти вечера. Так что в этом промежутке. – Я..., – голос девушки тоже звучал неуверенно. – Я буду ждать. Верджил удивился, но вида не подал. Лишь улыбнулся и спросил: – Зачем тебе это? – Разве нужны причины? Просто так... – Неужели весь день будешь ждать? – Да, – она, наконец, поборола свою стеснительность и посмотрела на Верджила. – Весь день. Надеюсь, мы увидимся. – Мы увидимся, – отозвался он. Ответ девушки был неожиданным и в чём-то даже шокирующим. Верджил никак не ожидал, что, узнав о его интернатской жизни, она захочет ещё раз увидеться. К тому же скажет, что будет ждать его весь день. Это было так мило и удивительно, что он невольно проулыбался, как дебил, всю дорогу. Не реагировал на вопросы товарищей, потому как попросту их не слышал. Он смотрел в окно, но вместо своего отражения в стекле видел Кассандру. Чем она его привлекла, он точно сказать не мог. Просто в какой-то момент поймал себя на мысли, что она... неземная. Немного не от мира сего. Светлая, неиспорченная, добрая и очень-очень искренняя. Она трогательно заботилась о сестре и постоянно укоряла себя за то, что не смогла уследить за Сесиль, немного стеснялась, но, тем не менее, старалась поддержать разговор, чтобы Верджил не чувствовал себя лишним, вышагивая рядом с ними. Было заметно, что девушке немного трудно подбирать нужные слова, и она отчаянно смущается. Но становилось понятно, что это именно смущение, а не высокомерие. Она была идеалом, о каком только можно мечтать. Во всяком случае, для Верджила. За ужином он тоже думал о ней. Да и сейчас мысли о Кассандре Пэймонта не оставляли. Отчаянно хотелось с кем-то об этом поговорить и первым кандидатом на роль собеседника, конечно, оказался Ферги. – Хиллс, – позвал Верджил друга. Ответа не последовало. – Ферги, – громким шепотом повторил он. – Хиллс, не делай вид, что ты спишь, когда другу нужна помощь. – Какого плана? Ты думал над решением задачи, но ответ не сходится? И ты решил, что нужно решать её коллективно? На секунду Верджил завис. Он явно не такой ответ ожидал услышать. Потом отмахнулся от своих размышлений и ответил: – В каком-то смысле, да. – Слушайте, если вам не спится, то и другим не мешайте, – недовольно проворчал Кейси. У него настроение было просто отвратительным. Посмотревшись перед сном в зеркало, он отметил, что задушевный разговор под лестницей для него не прошёл даром. Кожа у него была очень чувствительной к любым прикосновениям, потому сейчас на ней отчетливо проступали синяки. – А кто-то вообще спит? – подал голос Уэйн. – Не думаю, – раздался в темноте насмешливый голос Доминика. – Кто следующий даст о себе знать? – поинтересовался Ферги. – Нет в комнате спящих, – заметил Джошуа. – Когда же ты в разговор вклинишься, Лесли? – спросил Верджил. – А я с тобой не разговариваю, – проворчал Блисс, обнимая подушку и утыкаясь в неё носом. – Как теперь жить? – задался Пэймонт риторическим вопросом. – Так о чём ты поговорить хотел? – Ферги присел на кровати, зевнул, прикрывая рот ладонью. – Я только с тобой поговорить хотел, а не со всеми, – проворчал Верджил. – Секретики на двоих, – гнусно захихикал Лесли. Верджил и Ферги, не сговариваясь, схватили свои подушки и метнули в ехидного комментатора. – Вы чем там швыряетесь?! – завопил рыжий, в которого один снаряд всё же попал. – О, ещё подушечка. Класс! – выдал радостно Вебер. – Не знаю, кого за неё благодарить, но спасибо. – Не думаю, что в этом зоопарке у нас получится поговорить по душам, – вздохнул Ферги. – Пойдём отсюда? – Куда вы пойдёте? Уже отбой был, – резонно заметил Лэст. – Вы только никому не говорите, что мы ушли. Мы сейчас смоемся на время, потом вернемся, – уверенно произнес Верджил, зажигая настольную лампу. Он быстро натянул джинсы, рубашку и накинул на плечи толстовку. – Не замерзну, – сказал, скорее, для самого себя. – Ферги, одевайся. Он решительно подошел к окну, распахнул его настежь, забрался на подоконник и выскочил наружу, искренне радуясь тому, что спальня у них находится на первом этаже, а не на втором или хуже того, на третьем. Ферги застегнул свою толстовку, тенью шмыгнул к окну, стремительно и бесшумно. Перемахнул через подоконник, и тоже оказался на улице. – Всем спокойной ночи, – пожелали оба, прикрывая окно. – И что теперь делать? – спросил Кейси, засовывая голову под подушку. – Кому-то придётся ждать их возвращения, – резонно заметил Сноу. – Куда они хотя бы пошли? – Да кто их знает, – пожал плечами Джошуа. – Ладно, так и быть, я подожду, – вздохнул Уэйн. – Не думаю, что они ушли спасать мир, и мы рискуем прождать их неделю. – О, да! Брюс Уиллис и Арнольд Шварцнегер местного разлива, – ядовито прошипел Лесли. – В любом случае, они ушли по делу, а не пыц-пыц-пыц делать, – подвел итог Уайт, собирая волосы в петлю. – Чего? – удивились Вебер и Лэст в один голос. – Что делать? – Не трахаться, – пояснил Уайт. – А, – протянули оба. И почли за благо заткнуться, чтобы опять что-то одновременно не ляпнуть. Ферги и Верджил тем временем уже добрались до леса. – Так о чём сверхсекретном ты хотел поговорить? – спросил Ферги с тоской думая, что кладбище совсем недалеко, и он мог бы заглянуть к Монике. Но Верджил вряд ли согласится составить ему компанию. – Ты мне друг, Хиллс? – добавив в голос серьёзных ноток, поинтересовался Верджил. – До этого момента вроде считался. – И, если тебе душу начну изливать, ты не скажешь, что я должен заткнуться? – В твоём рассказе будет что-то шокирующее? – Ты когда-нибудь влюблялся, Ферги? – Нет, наверное. Моника вряд ли может считаться влюбленностью... Верджил ухватил Хиллса за руки, заглянул в глаза и произнес: – А я, кажется, да. – Что да? – Я влюбился. Понимаешь, Ферги. Я и влюбился... Хиллс невольно отшатнулся от него. – Ты как-то странно выглядишь. – Это любовь меня меняет, – мечтательно протянул Пэймонт и тут же засмеялся. – Да не делай такое лицо. Дело не в тебе. Не в тебя я влюбился. – Я об этом не думал, – проворчал Ферги. – Ну, да, – продолжал ржать Верджил. – У тебя же на лбу бегущей строкой прописано: «Маньяк! В лес меня затащил. Сейчас скрутит, рожей в землю ткнёт, изнасилует». Расслабься, мне не до этого. У меня другие заботы. Как ты сам выразился, мне нужна помощь в решении одной нестандартной задачи. С не самыми благоприятными условиями. – И что за условия? – Есть один мальчик из неблагоприятной среды. Воспитанник интерната. Есть девочка из приличной семьи. Милая, добрая, скромная. Она заботится о сестрёнке, любит читать, не имеет вредных привычек. Она не размалевывает себе лицо, не гонится за модными брендами. Она приятная в общении и вообще вся такая, что просто ах... И вроде бы эти двое не должны были пересечься никогда, но так получилось, что пересеклись. И эта девочка мальчику очень понравилась. Он ей, наверное, тоже, – в этот момент Верджил нервно хихикнул. – Но вся проблема в том, что парень этот в жизни разбирается хреново. Более чем хреново, а потому не знает, к чему может привести новое знакомство. Но он почему-то хочет, чтобы привело, и потому сейчас нереально растерян... – Не нужно к гадалке ходить, чтобы понять, что мальчик из интерната – это ты, – протянул Ферги. – А девочка из хорошей семьи... Кто она? – Кассандра. Я встретил её сегодня, в городе, – пояснил Верджил. – Вместе с ней весь день и провёл. Просто понимаешь, со мной такого никогда не было. Она удивительная. Она нереальная. Она – совершенство. Такая... Я к ней прикоснуться боюсь. Даже за руку взять не смог. Потому что не оставляет чувство, что я её недостоин. Она же просто восхитительная, а я... Я ей не пара совсем. – С чего ты взял? – Сам посуди. Мы живём-то в разных мирах. – Ну, да. Ты на Марсе, она на Венере. – Хиллс, а можно без подколок? – Я постараюсь, но не обещаю. – Реально, не знаю, что делать. – А что ты можешь сделать? Из интерната сбежать? Так какой в этом смысл? – Я не собираюсь бежать. Я думаю о том, как мне следует поступать. – Верить в лучшее? – предположил Ферги. – Ты просто капитан Очевидность, – усмехнулся Верджил. – Я не знаю, что в этой ситуации посоветовать, – честно признался Хиллс. – От слова «совсем». Но я желаю тебе удачи, сын мой. Пусть она тебе улыбнется. – Спасибо вам, отец, – Пэймонт сложил руки перед грудью и поклонился в знак признательности. – Не опозорь моё имя, сын. – Конечно, отец. Они посмотрели друг на друга и засмеялись. – Мы просто два идиота, – резюмировал Верджил. – Тебе простительно, – заметил Ферги, положив ладонь на плечо друга. – Почему это? – Ты влюбился. А влюбленные люди всегда немного идиоты. – Твоя правда, – вздохнул Пэймонт. – Слушай, ты точно уверен, что у меня с ней хотя бы дружба получится? – Я ни в чём не уверен, – вздохнул Хиллс. – Но, если не верить в лучшее, то и жить не за чем. Ты ведь хочешь жить? – Хочу. А ты? – Конечно. Потому и будем верить, что и в нашей жизни возможно что-то хорошее. – Будем, – поддакнул Верджил. – Непременно, будем.