Белый олеандр. Pure hate

– Доминик... – Что? – Ты пьяный. – Угу. Я вообще никакой, – радостно заключил Доминик. – И чем ты гордишься? – Я не горжусь, я констатирую факт. – Так, может, разойдемся по хорошему? Не будем тут играть во внезапно проснувшуюся страсть? – Такое чувство, что мы на время махнулись местами. – Почему? – Обычно ты меня цепляешь, а я тебя отшиваю. А сейчас ты весь такой неприступный, что даже как-то неловко с тобой заговаривать. Вдруг ты меня пошлешь по далеким адресам. – Именно это я и делаю. – Конечно. – А ты думаешь, это особая разновидность искусства флирта? – Думаю, да. Ты просто пытаешься кокетничать, – Вебер снова усмехнулся и прикоснулся пальцем к щеке Лэста, стирая капельку воды. – Я не кокетничаю. Я пытаюсь воззвать к твоему здравому смыслу. – И как? – Пока безуспешно. – Неудивительно. – Правда? – Да. Он не просто уснул. Он впал в кому. И в ближайшее время выходить из неё не собирается. – Вебер, ты дебил. – Угу. – Ты пьяный дебил. – Два раза поддакнуть? – А обидеться и уйти ты не можешь? – На такую мелочь? Нет. – А на что обидишься? – Сегодня ни на что. – И даже, если я тебя сучкой назову, не оскорбишься? – Нет. Сейчас меня эти разговорчики заводят, как никогда прежде. – Ты больной просто. – Да ты не лучше, если честно. – Если честно, да, – кивнул Джошуа, соглашаясь с заявлением Доминика. Разговор резко оборвался, потому как найти подходящие слова больше не получалось, и мгновенно стало не о чем говорить. В сотый раз проходиться по теме того, что Вебер пьян, как скотина, уже не хотелось, тем более что Доминик не отрицал этот факт. Да, он пьян, но это не мешает ему действовать осознанно. Он прекрасно понимает, что делает, отдает себе отчет в своих действиях и не собирается в дальнейшем жалеть о том, что сейчас произойдёт. Вот только произойдет ли? У Лэста в самый неподходящий момент проснулись принципы, не позволявшие ему поступить неблагородно. Он не мог воспользоваться предложением пьяного человека, хотя изначально, когда Вебер только появился на территории интерната, он и об этом варианте тоже думал. Алкоголь – замечательное средство для развязывания языка. Кто-то, правда, может долго пить и не пьянеть, кого-то срубает сразу же. Доминик вроде всегда относился к первому типу, а сегодня его развезло в мгновение ока. Хотя, вполне возможно, что Вебер просто кривлялся. Ему нравилось доводить всё до абсурда. Молчание затянулось и порядком уже действовало на нервы. Доминик продолжал смотреть на Джоша своими магическими глазищами, и в этом взгляде было столько всего. Непонимание, удивление, даже разочарование какое-то. Скорее, не в Джошуа, а в самом себе. Из-за того, что он решился на подобный шаг. В мозгах светлело. То, что ещё совсем недавно казалось смешным, а временами героическим, сейчас не вызывало ничего, кроме отвращения. Всё-таки, это было совсем не в его стиле. Лучше бы он держал рот на замке, как делал всегда, а не устраивал здесь вечер откровений никому не нужных. – Не пырься на меня, – произнес Вебер. – На кого же мне тогда смотреть? – Не знаю. На меня не нужно. И вообще... Ты прав. Идея изначально была хреновая. Извини. Я пойду. Кстати, насчет желания. Ничего загадывать не буду, считай, что это желание сгорело неиспользованным. Нет такой вещи, которую я хотел бы получить от тебя или с твоей помощью. Спокойной ночи и с днём рождения. Доминик в последний раз, как ему казалось, коснулся ладонью чужой щеки. Он собирался покинуть душевую, когда на его запястье снова сомкнулась чужая ладонь. – Не уходи, – хрипло выдал Лэст. – Смысл мне торчать здесь? Лучше я почищу зубы и лягу спать. Надеюсь, голова завтра раскалываться не будет. – Не уходи, – повторил Джошуа. Вторая ладонь легла Доминику на затылок, а его рот снова накрыли чужие губы. Лэст целовал его как-то неуверенно. Прикоснулся и замер, не делая ничего. Кажется, в очередной раз не верил, что Вебер говорит на полном серьёзе. Он ждал подвоха каждую минуту, каждую секунду. Он понимал, что одна ошибка может дорого стоить. Доминик в любой момент мог рассмеяться и сказать, что ничего ему, на самом деле, не нужно. И слова о том, что он хочет в эту ночь, точнее, уже в этот жалкий кусочек ночи остаться с Лэстом, окажутся очередной жестокой шуткой. – Ну, – поторопил Джошуа. – Что? – Говори, что это был розыгрыш. – Не скажу. – Я тебе не верю. – Лэст, я не прикалываюсь. Я на полном серьёзе говорю. – Неужели? – Да, – кивнул Вебер. – Честно. Мне, правда, очень хочется в эту ночь быть с тобой. Хрен его знает, почему так получилось. Я же не скучаю. Я не люблю. Я хочу, чтобы ты навсегда из моей жизни исчез и больше никогда в ней не появлялся, но, вместе с тем... Ты мне нужен. Вот прямо сейчас, иначе меня наизнанку выкрутит и сломает, как спичку, в один момент. – Пить надо меньше, и всё будет окей. – А, может, я для того и нажрался? – Для чего? – Для того чтобы потом всё можно было списать на алкоголь, прикрыться отговоркой про опьянение, снимая с себя всю ответственность. Если тебе неприятно, не читай мне нотации. Просто оттолкни. Если тебе хорошо, просто заткнись и живи этим моментом, не думая о перспективах на будущее. Джошуа заткнулся. Доминик последовал его примеру. Приобнял одной рукой за шею и снова коснулся в поцелуе истерзанных губ. Вторая ладонь осторожно коснулась воротничка рубашки, прошлась по нему, вплоть до острого краешка. Пальцы легли на первую пуговицу, вытаскивая её из петли, плавно переместились вниз, ко второй. И так со всеми, осторожно, без показной страсти, которая отчаянно рвалась наружу, но ей не позволяли полыхать ярко, затапливая нежным, бережным отношением. И поцелуи были мягкие, не кусачие. Доминик и Джошуа не вгрызались друг в друга, не изображали из себя пылесос, засовывая язык в рот так, что он до самого горла достает. Они вообще язык практически не задействовали в поцелуе. Лишь иногда позволяли себе немного коснуться языком нижней губы своего партнера. Доминик сейчас был преисполнен решимости. Раз уж его не оттолкнули, раз ему позволили, он будет делать то, что хочет. Его не волновал тот факт, что он сдал себя с потрохами, рассказав о причинах, толкнувших его на эксперименты со спиртным. Его вообще ничто не волновало кроме кожи, горящей под его пальцами, кроме тихих вздохов, срывающихся с губ Лэста. Джошуа старательно делал вид, что ему всё равно, он может остаться равнодушным к действиям Доминика, но оба прекрасно понимали, что это ложь. Ему абсолютно не наплевать. Вебер ненавидел, когда его принуждали к чему-то, ненавидел, когда заставляли идти против воли. Но, если он чего-то хотел сам, он не задумывался ни о чем, кроме своего желания. И ему было наплевать на мнение окружающих. Да и почему оно, в принципе, должно его интересовать? В своей жизни он волен делать всё, что ему угодно, и посторонних это не касается, потому как неприкосновенность частной жизни никто не отменял. Окончательно разделавшись с пуговицами на рубашке, он взялся за пуговицу на джинсах, подцепил молнию, потянул её вниз. С большой неохотой оторвавшись от чужих губ, он коснулся подбородка, мягко касаясь губами то тут, то там, словно обрисовывая его беличьей кисточкой по контуру. Поцеловал в подбородок, чуть лизнул шею. Лэст прикрыл глаза и сменил положение, прислонившись спиной к стене. Доминик прикоснулся ладонью к его шее, скользнул ниже, забрался под полу расстегнутой рубашки, чуть надавил ногтями на кожу, не то, чтобы царапая, но причиняя легкую боль. Джошуа зашипел, ладонь сжалась на плече Доминика. Вебер коснулся губами основания шеи, его дыхание горячее, густое коснулось ключицы. Доминик поцеловал и её. Ему отчаянно хотелось не просто легко прикоснуться к коже, но и поставить на ней свою метку, кричащую: «моё, только моё; никто, кроме меня, права на этого человек не имеет», но приходилось сдерживаться, и потому всё, что ему оставалось – легкие, почти невесомые поцелуи. Вебер решительно опустился на колени и потянул чужие брюки вниз. – Заранее извини, – произнес тихо. – Я в этом, по-прежнему, мало что смыслю, потому шикарный минет не гарантирую. Джош положил ладонь ему на щеку. И Доминик, повинуясь ему самому непонятным инстинктам, потерся об нее щекой, чувствуя, какая она теплая. Повернул немного голову и снова поцеловал шрамы на когда-то порезанном запястье. – Главное, что это ты. Остальное – не важно. Вебер улыбнулся, прикрыл глаза и всё же решился взяться за дело. Его колотило и потряхивало намного сильнее, чем Лэста. Тот, конечно, находился в предвкушении, и потому, в принципе, спокойным быть не мог, но Доминик всё же чувствовал себя не в своей тарелке. В голову постоянно лезли мысли о том, насколько он хуже того же Лесли. А в том, что он хуже Лесли, Вебер даже не сомневался. У того на порочной мордашке было написано, что он уже неоднократно это делал, и вообще едва ли не виртуозно ртом работает. Вебер не умел, вот просто не умел и всё. А потому было страшно, как и в первый раз, тогда в темной комнате «Даунхилла». И было невыносимо просто думать о том, что Лэст сейчас на него смотрит, и, возможно, даже осуждает. Мало ли? Вдруг он, правда, из категории тех, кто любит минет, но искренне презирает тех, кто его делает? Джошуа любил оральный секс, но Доминика он любил гораздо сильнее. Потому, даже если Вебер всё-всё-всё сделал не правильно, он не стал бы возмущаться и орать на него, как потерпевший. Ему хотелось, отчаянно хотелось почувствовать прикосновения Вебера, но торопить его было как-то неприлично. И Джошуа покорно ждал, когда же Доминик решится перейти к решительным действиям. Теплое дыхание коснулось его кожи. Доминик некоторое время ещё сомневался, а потом высунул кончик языка и слизал несколько капель выступившей смазки. На вкус это было не то, чтобы противно, но непривычно. После торжественного разрыва отношений с Джошем Доминик только с женщинами, точнее, одной конкретной женщиной сексом и занимался, потому успел позабыть, как это всё происходит. Ему не было отвратительно, ему было почему-то любопытно. Поняв, что его действия отторжения не вызывают он стал действовать немного решительнее. Провел языком по стволу, стараясь не думать о том, как он выглядит со стороны. Сначала нерешительно, а потом, войдя во вкус, ещё раз и ещё. В какой-то момент он окончательно убедился в том, что ему это совершенно не противно. Скорее всего, потому, что рядом с ним находится именно Лэст, а Лэст ему, в принципе, не может быть противен. Доминик окончательно попрощался со скованностью и зажатостью, осознав, что если решился на что-то, то нужно идти до конца, а не метаться испуганным олененком по лесам. И, когда Доминик принял свои истинные желания, он окончательно распрощался со своим смущением. Джошуа наблюдал за этим преображением и с трудом верил, что это действия одного человека, а не разных. Один из них был немного скован и застенчив, его движения и прикосновения были очень сдержанными и дозированными. Как будто Доминик не до конца понимал, что именно делает. Сейчас от его нерешительности не осталось и следа, он снова стал таким, как обычно бывал в постели со своими девушками, то есть бесконечно развратным и не знающим слова «стеснительность». Его язык уверенно скользил по члену, оставляя на нем влажные полосы. Ладони легли на бедра, немного сжимая, фиксируя, а Доминик теперь мог извращаться так, как ему хочется. Хотелось сильно. Он обводил кончиком языка набухшие венки, прослеживая их, как будто прорисовывая, изучая. Иногда он отвлекался, прикасаясь легкими поцелуями к животу. И при этом каким-то чудом умудрялся действовать так, что член Лэста скользил как раз по ямке между ключиц. Это было как-то странно и вместе с тем немного волнующе. В очередной раз обозначив кончиком языка набухшую венку, он, наконец, обхватил влажными губами головку, втянул в рот в причмокиванием. Получилось пошло, развратно и очень сексуально. Он брал совсем неглубоко, понимая, что в противном случае его просто вырвет, вот и старался делать это как можно осторожнее. Однако, Джошу, кажется, и так всё нравилось, потому как его ладони сильнее вцепились в ткань рубашки Доминика, сжимая её. Лэст прикрыл глаза и тяжело дышал. Ему отчаянно хотелось надавить Доминику на затылок, чтобы тот взял глубже, но он понимал, что Веберу и так довольно проблематично со своими предрассудками справляться, потому старательно подавлял своё желание. Но темные пряди так и просились быть намотанными на кулак. И Джошуа подумал, что один раз он может себе это позволить... Ладонь переместилась с плеча на шею, пальцы вплелись в волосы, сначала лаская, а потом вдруг нежность обманчивая сменилась правдивой грубостью. Он схватил Доминика за волосы. Взгляды пересеклись. Доминик выпустил его член изо рта, облизал покрасневшие, припухшие губы и спросил нежно: – Собираешься член мне в глотку запихивать? – А ты против? – усмехнулся Лэст. – Не-а, – протянул Вебер, и эти слова послужили спусковым крючком. Сигналом к действию, сдерживаться после которого оказалось просто нереально. Доминик снова обхватил член губами. Вебер был таким послушным, покладистым, таким восхитительно-развратным с этим показным румянцем на щеках, с влажными прядями волос, прилипающих к лицу и шее, с трепещущими ресницами. Его вело, ему просто крышу сносило от того, что с ним делали. От этой показной власти, которой, на самом деле, нет и в помине. Его совершенно не смущал тот факт, что он не просто минет делает, а фактически его сейчас трахают в рот. Он сам от осознания этого факта с ума сходил и не очень понимал, почему его принципы не дают о себе знать. Он же не может от этого тащиться? Или всё-таки может? Может, однозначно. И он тащится... Когда всё закончилось, Лэст сполз по стене и некоторое время сидел с закрытыми глазами. Вебер тоже больше на коленки не опирался. Он сел прямо на мокрый пол душевой. Намочить одежду не боялся. Она и так после холодного душа была мокрой, липкой и противной. У Доминика тоже были закрыты глаза, по подбородку стекала слюна вперемешку со спермой. В какой-то момент он почувствовал чужое дыхание рядом со своим лицом. Джошуа провел языком как раз по этой полоске, слизывая всё, а потом прижался к губам Доминика. Его ладони занялись брюками Вебера. Расстегнуть их удалось с большим трудом. Доминик после манипуляций, проводимых с ним, возбудился не на шутку, ему и пары движений руки хватило бы, чтобы кончить. Собственно, тем Лэст и занялся. Провел рукой по возбужденному члену. Неспешно, как будто привыкая. Доминик застонал, запрокинул голову и едва не треснулся головой о стенку. Это было невыносимо. Невыносимо хорошо. – Раздвинь ноги, – шепотом произнес Джошуа. – Зачем? – Раздвинь и всё. Не спрашивай, зачем. Доминик хмыкнул, согнул одну ногу в колене и ухмыльнулся. – А стриптиз тебе не станцевать? – В другой раз, – усмехнулся Лэст, пытаясь стянуть мокрую ткань хотя бы с одной ноги, чтобы было удобнее. С большим трудом ему удалось осуществить задуманное. С одной ноги стащил полностью, на второй джинсы собрались «гармошкой». Вебер усмехнулся чему-то своему, выгнулся, упираясь затылком в стену, и всё же широко расставил ноги. Ему было стыдно. Ему было очень стыдно, но он почему-то ловил от этого сумасшедший кайф. Неудивительно, что он мгновенно записал себя в законченные психи. Джошуа приблизился к нему совсем близко. Доминик распахнул глаза и несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Вебер обнял Лэста и притянул ближе к себе. Джошуа прижался губами к его шее. Влажной, пахнущей лимонной отдушкой и совершенно не зацелованной. Он лизнул бьющуюся жилку, прихватил мочку уха, чуть надавив зубами. Доминик вскрикнул от неожиданности, но сам же зажал себе рот рукой. Лэст приспустил рубашку с одного плеча бывшего друга, чтобы оставить след своего поцелуя и там. Его длинная челка время от времени касалась кожи, и это было щекотно. В какой-то степени, даже мило. Доминик хихикнул, а потом положил ладонь Лэсту на плечо, без слов говоря, что ему в данный момент нужно. Джошуа и сам это прекрасно знал, потому без споров и возмущений принялся спускаться поцелуями по торсу. Лишь один раз отвлекся, чтобы прикоснуться губами к темному пятнышку под глазом Доминика. Эта родинка его невероятно заводила. Она была такая... такая... У Лэста слов не хватало для того, чтобы родинку охарактеризовать. В любом случае, она его всегда с ума сводила. В отличие от Доминика у Лэста в этом деле было куда больше опыта, потому и минет в его исполнении получился куда более шикарным. Устроившись меж разведенных бедер, он с энтузиазмом взялся за дело. Он не боялся показаться развратным, не боялся прослыть шлюхой в представлении Вебера. Они теперь практически уравнялись в этом. Доминик вряд ли мог что-то вякнуть после того, как позволил так с собой обойтись. После того, как словил кайф от почти принудительного минета. Джошуа и изначально скромничать не собирался. Он медленно провел рукой по внутренней стороне бедра. Доминик вздрогнул. Он обожал, когда к нему притрагивались именно так, и Лэст, конечно, об этом знал. Ему, наверное, хотелось, чтобы Вебер, как можно дольше оставался в такой позе, как сейчас, потому и ласки его были неспешными. Выглядел Вебер потрясающе. Жадно ловящий ртом воздух, с широко расставленными ногами, время от времени прикусывающий губы, чтобы не застонать, как последняя сука, которая мечтает о трахе, но вынуждена мучиться от неудовлетворенности... Лэст практически сразу взял на всю длину, и принялся извращаться по полной программе, как ему только было угодно. Доминик окончательно решил, что не хочет открывать глаза, потому что наслаждался он даже звуковым сопровождением, и это было так восхитительно, что словами не передать. Однако соблазн оказался велик, и Доминик всё же посмотрел на Лэста. Зрелище было одно из самых развратных, которое он когда-либо видел. Доминик никогда не думал о том, как выглядит Джошуа в такие моменты с Лесли, а сейчас задумался и почему-то уверился на сто процентов, что с Блиссом Джош выглядит совсем иначе. Сдержаннее, наверняка. У него сейчас на лице было весьма удивительное выражение. Такое развратное, но вместе с тем такое... Такое... Нереальная смесь из покорности с желанием подчинять. Из восхищения и презрения. Из ненависти и любви. Наверное, только в одно это выражение лица можно было бы влюбиться. И Доминик влюбился бы, не приключись с ним неприятность под названием «любовь» намного раньше. Он вцепился ладонями в плечи Лэста, последний раз толкнулся ему в рот и всё-таки кончил с низким горловым стоном. – Иди ко мне, – шепнул, отдышавшись и сдвигая ноги. – Иду, – хмыкнул Джошуа, придвигаясь и вновь нападая на Вебера с поцелуями. Теперь они уже не просто целовались, как это было прежде. Не было соприкосновения губами, и периода ожидания, какого-то затишья. Они вылизывали рты друг друга, теперь уже, действительно, едва ли не до горла доставая языком. Отрывались друг от друга и снова целовались, как обезумевшие, не желая надолго оставаться без чужих прикосновений, без чужих поцелуев и ласк. – Доминик... – Что? – А, спорим, я знаю, что ты скажешь? – И что я скажу? – Забудь. Правильно? – Джошуа посмотрел на парня, прищурившись. Доминик отрицательно покачал головой. – Неправильно. – А что ты тогда скажешь? – Помни. Всегда это помни. С кем бы мы не оказались в постели, в дальнейшем, друг друга однозначно не забудем. И новых пассий будем мерить по определенным стандартам. Лучше тебя, хуже тебя... – Твоя правда, – согласился Лэст. – Я знаю, – усмехнулся Доминик, наклонившись к Джошу за последним поцелуем. – Я это прекрасно знаю. * * * Лесли Блиссу в новогоднюю ночь не спалось. Точнее, сначала спалось, а потом кошмары начали мучить. В этих кошмарах огромное чудовище с многочисленными щупальцами и почему-то ярко-зелеными глазами пыталось его придушить. Он убегал, а чудовище бросалось вдогонку, не позволяя ему остановиться ни на секунду. Это была вечная игра в догонялки. В какой-то момент Лесли споткнулся, упал на землю, и в тот же момент почувствовал, как щупальца оплетаются вокруг его горла. Кислород в легких заканчивается, воздуха не хватает, а перед глазами всё уже плывет. Он заорал благим матом и проснулся, понял, что во сне умудрился грохнуться с кровати и сейчас лежит на полу, закутанный в одеяло, как в кокон. Некоторое время ушло на то, чтобы понять: от его крика никто в комнате не проснулся. А ещё то, что соседние кровати пустуют. Обе. Ревность, то самое чудовище из сна подняло голову и тут же нарисовало в воображении Лесли картинки весьма сомнительного в плане цензуры содержания. Но так с ним всегда бывало, когда он думал о Джошуа и Доминике. Ему казалось, что все видят притяжение между этими двумя, потому должны понять, по какой причине он так загоняется. Но никто его не понимал. Лесли временами ненавидел сам себя. Именно за то, что не мог собраться с силами и послать Лэста в известном направлении. Быть может, в самом начале, в первое время после разрыва отношений ему было бы больно, но ничто не вечно. Даже боль. И она рано или поздно проходит, не оставляя на память ни следа. Ему было жаль отпускать Джошуа. Он так долго мечтал о нем, так долго добивался его внимания. Было обидно вот так, запросто от него отказаться. Конечно, предполагать, что Вебер и Лэст сейчас вместе, было глупо. Этого просто не могло быть. Все ведь слышали, что Доминик ушел к директрисе. Скорее всего, он до сих пор с ней и находится. Лесли старательно убеждал себя в этом, но всё равно, с завидным постоянством приходил к выводу, что сам ни хрена не верит в придуманную историю. Он не верит, что Доминик в объятиях директрисы. Намного легче ему поверить, что Доминик сейчас обжимается с Джошем, пока никто не видит. Специально выбрали время, думая, что никто их не застанет на месте преступления. – У тебя паранойя, – поставил сам себе диагноз Лесли. Но всё-таки решил прошвырнуться по этажу. Просто так. На всякий случай. Он надел футболку, джинсы и осторожно, на цыпочках вышел в коридор. Свет в коридоре горел приглушенный. В душевых в это время свет обычно не горел. Обычно, но не сейчас. Полный решимости разобраться в том, ошибочна его теория или же всё-таки правдива, Лесли направился туда. Блисс подошел к дверям душевой и понял, что сделал это напрасно. Потому что в тот же момент услышал сорванный всхлип Джошуа, который отчаянно пытался сдерживать себя, но проваливал одну попытку за другой. С его губ то и дело срывалось мерзкое имя. Причем звучало оно так нежно, что Лесли едва не удавился от ревности прямо на месте. Судя по всему, эти двое там вовсе не купались, а занимались как раз тем, о чем он, Лесли, подумал в самый первый момент. Он заглянул внутрь душевой, челюсть его резко поехала вниз. В кабинке, расположенной наискосок к двери, как раз той, на которую открывался отличный вид с того места, где стоял Лесли, находились двое. Кто эти двое, несложно было догадаться. Вебер, всегда надменный, наглый, циничный и практически невозмутимый сейчас стоял на коленях. Его ладони лежали на бедрах Лэста, а сам Джош держал Вебера за волосы, управляя его действиями. Искренне наслаждаясь тем, что происходит. Лесли стоял на месте и не находил в себе сил уйти отсюда, как можно скорее. Не то, что уйти. Убежать, как можно быстрее. Забиться в темный угол и прорыдать там несколько дней, в одиночестве. Выскребая из сердца осколки надежд и мечтаний. Вытаскивать их голыми руками, не обращая внимания на боль в порезанных пальцах, не думая о том, что можно ещё что-то склеить, залечить и попытаться начать сначала. Лесли хотелось бы найти себе такой уголок и укрыться там надолго, но уголка не было. Ему приходилось делить комнату с другими людьми, среди которых был не только предатель, превративший эти самые мечты о светлом будущем и не менее светлой любви в крошево. Ему приходилось делить комнату ещё и с той сволочью, которая строила из себя нечто неземное, стоящее выше их всех, а на самом деле... Лесли знал, что он шлюха. Прекрасно это знал и даже не спорил ни с кем, когда его оскорбляли. Констатация факта ведь оскорблением не считается, правильно? Он знал таких же, как он. Немало повидал их, как во время учебы в «Белом олеандре», так и в других интернатах. Но никогда не встречал шлюх, похожих на Вебера. Таких, с гонором, уверенных в своей уникальности. Доминик не походил на среднестатистическую шалашовку, которую можно зажать в темном углу и потискать, полезть в брюки безнаказанно. Вебер не стал бы терпеть подобные выходки. Он явно приложил бы своего обидчика лицом о стену или об асфальт, что там ближе находится. А сейчас спокойно делал то, чего хотелось Лэсту, и при этом ловил кайф нереальный от всего происходящего с ним. Ему не было противно. Ему было просто зашибись. О Джоше даже и говорить не нужно. Тот вообще был вне себя от восторга, и на лице это прекрасно отражалось. – Раздвинь ноги, – раздалось в тишине. – Зачем? – поинтересовался обладатель ненавистного голоса. – Раздвинь и всё. Не спрашивай, зачем. – А стриптиз тебе не станцевать? – В другой раз, – отозвался Джошуа. Лесли снова заглянул в душевую, но увидел только часть представления. Голую ногу, согнутую в колене, ладонь, скользившую по этой самой ноге. Теперь уже во всхлипах-стонах заходился Доминик. Они поменялись местами, и Джошуа, скорее всего, решил порадовать своего дружка из «Даунхилла» глубоким минетом. Видимо, задуманное осуществлялось весьма и весьма продуктивно, потому что Доминик скулил почти без остановки. Он шипел сквозь стиснутые зубы, он подвывал, он что-то шептал. А Лэст продолжал наглаживать бедра любовника временного. Впрочем, может, и не временного. Блисс не знал, сколько времени точно прошло. Счет времени потерялся. Казалось, что оно вообще остановилось и больше не двигается вперёд. Лесли понял, что эта блядь кончила в тот момент, когда в тишине раздался его хриплый, с ума сводящий стон. В этот момент Лесли в чем-то даже понял Джоша. У Доминика голос был потрясающий, на грани. Сексуальный. Не нарочито, а именно от природы. Такой услышишь и уже с ума сходишь. – Иди ко мне, – произнес Вебер. – Иду, – отозвался Лэст. И вскоре разговор стих. Остались лишь поцелуи. Серьёзные. Долгие, влажные. Блиссу хотелось завыть от обиды, никак не получалось. Но именно в тот момент, когда он услышал, как Джошуа отозвался и сказал, что идет к Доминику, из глаз потекли слёзы. Одна, вторая, третья... Они капали и капали, и не было возможности их остановить. Не получалось взять себя в руки и сказать себе, что это всё не смертельно. Бывает и хуже. Но Лесли не хотел думать о том, что хуже. Он думал о том, что увидел. И ненависть, до этого спавшая в его душе, затаившаяся, начала пробуждаться.