Белый олеандр. Pure hate

— Ты тряпка. Самая настоящая тряпка, о которую вытирают ноги все, кому не лень, — произнес Лесли в пустоту, шмыгая носом. Он сидел под лестницей, размазывая по лицу сопли, и думал о том, что судьба снова жестоко над ним пошутила. И винить, по сути, некого. Он мог продолжать пребывать в счастливом неведении, но сам же разрушил свои замки из песка. Никто не заставлял шататься по интернату в столь позднее время, никто не заставлял его стоять и смотреть за тем, что вытворяет парочка из «Даунхилла». Лесли, конечно, всегда подозревал, что они свою ненависть лишь на публике разыгрывают, а, на самом деле, друг по другу с ума сходят, только и ждут удобного момента, чтобы остаться наедине. Но, естественно, получить подтверждение своим подозрениям не хотел. Ему хотелось обратного. Чтобы Джошуа не только на словах, а на деле подтвердил свою любовь. Ведь в реальности, а не на страницах книг, сказать «я люблю тебя» проще простого. Особенно, если любви, как таковой, не испытываешь совсем. Джошуа Лэст частенько шептал ему, что любит, но это было обыденно, без чувств, и звучало по эмоциональной окраске не как проявления истинной любви, а как благодарность за то, что позволил в очередной раз себя трахнуть, и Джошу не пришлось работать рукой. Доминику Джошуа ничего о своих чувствах не говорил, но и так становилось понятно, кто из двоих любовников ему дороже. От кого его бросает то в жар, то в холод, а от кого — хорошо, если не воротит. Доминик Вебер был самовлюблен до ужаса. Лесли Блисс себя просто ненавидел. Да и за что можно себя любить? Каждое утро на него из зеркала смотрела самая посредственная мордашка, волосы были идиотски-рыжими, цвета морковки, веснушки на переносице казались уродскими. Правда, роли особой уже не играли. Что они есть, что их нет, всё равно лучше Лесли не стать никогда, ни при каких условиях. Глаза карие, как у сотен тысяч людей по всему миру, ничего особенного. Совсем ничего. Глазу не за что зацепиться. Вебер в их интернат, как будто с обложки модного журнала сошел. У него и волосы всегда красиво уложены были, и не вились совершенно. Доминик тщательно следил за их длиной, и, как только они немного отрастали, хватался за ножницы, как будто у него пунктик определенный на этом был. И глаза у него были красивые. И родинка эта дурацкая не уродовала совсем. Про одежду и говорить нечего. Одевался Вебер всегда со вкусом, хотя, казалось, на него мешок надень, и он всё равно будет прекрасен. Неудивительно, что Джошуа так долго пускал на Вебера слюни. Удивляло лишь то, что продержался так долго, и не набросился на бывшего друга в первые же дни пребывания того в интернате. Этот поступок был бы вполне оправданным. Доминик, скорее всего, возражать не стал бы. Его показательные выступления в душе наглядно продемонстрировали, какой он, на самом деле, целомудренный. Вел себя так, что многие проститутки выстроились бы в очередь за мастер-классом. Он не был невинным. Он был ужасно развратным, в то время как вроде ничего выдающегося не делал, особо не изощрялся. Более того, со стороны это могло показаться едва ли не изнасилованием. А когда жертва изнасилования выглядела привлекательно? Бред же, на самом деле. Правда, тут была всего лишь игра, не больше… Лесли закусил губу. Сравнение, пришедшее ему в голову, оказалось совсем не радостным, и только сильнее угнетало его сейчас. Был ли он когда-то жертвой изнасилования? Нет, не был. Его соседи по комнате в другом интернате время от времени становились, а он – нет. Он добровольно стал шлюшкой, даже не пытался сопротивляться, ни разу. Даже для вида. Безоговорочно принял чужие условия и стал играть по ним, понимая, что никогда никого переиграть не сможет. Он создан для того, чтобы подчиняться. Самостоятельно ему в этой жизни никогда и ни за что не пробиться, сколько бы он не пытался. Жизнь не научила его кусаться. Кому-то она отращивает зубы, ему выбила, поняв, что они совершенно не понадобятся. Лесли никогда, никого укусить не сможет, потому что он — тряпка, а вовсе не мужчина. Он тот, кто стелется под ноги другим, кто пытается во всём угодить, но своё мнение никогда не сможет отстоять. Он реально баба, продающая себя за минимальную цену. Немного внимания, немного ласки, немного заботы. И всё, можно распоряжаться сколько душе угодно. До тех пор, пока не надоест, и новый «хозяин» не оттолкнет его от себя. Лесли пытался сравнить себя с Домиником, но приходил к неутешительным выводам. Вебер, наверняка, знал себе цену и понимал, что цена эта очень и очень высока. Лесли выбирали, а Доминику позволяли выбирать, с кем быть. Лесли всегда подчинялся, Доминик подчинял. Лесли был чем-то обыденным. Доминик едва ли к подаркам судьбы не приравнивался. Во всяком случае, в ситуации с Джошуа. А другие ситуации Лесли и не волновали вовсе. Он не мог думать ни о чем, кроме этих двоих, а перед глазами с завидным постоянством всплывали картинки, недавно увиденные в душевой. Ненависть. Чистейшая просто ненависть. Посмотришь на это, и никогда ни с чем не спутаешь. Подстилка. Потаскушка. Шлюшка. В ушах, как назло зазвучал голос Доминика, с завидным постоянством повторявший эти слова. Доминик уже давно так его не называл, но в памяти всё надежно отпечаталось. И вылезло в самый неподходящий, а, может, в самый подходящий момент. Лесли так и надирало бросить упрек в лицо Веберу, сказав, что тот ничем не лучше его. Но тут же горестно вздыхал, понимая, что Доминику эти слова совершенно не подходят, они диссонируют с его образом. Вебер позиционировал себя иначе, совершенно не так, как Лесли. У рыжего на лбу едва ли не бегущей строкой было обозначено «даёт по первому требованию». У Доминика вообще никакой строки не было, но в нем чувствовалась какая-то… порода, скорее всего. Как будто он по ошибке попал в интернат, а, на деле, принадлежит к семье аристократов. У него были грациозные, изящные в какой-то мере движения. На него хотелось смотреть, когда он что-то делал. Когда он говорил, хотелось слушать. Когда смотрел на собеседника, хотелось преданно заглядывать в рот, ожидая приказаний, а, как только он озвучит свои желания, тут же броситься их выполнять. Правда, Доминик не всегда был таким. Он умел быть веселым, смешливым, даже глупым. Но никогда не был… бабой. А Лесли как раз был. Истеричной хабалкой, которая только и умеет, что ныть, стенать и добиваться поставленных целей с помощью своих постельных навыков. Вероятно, потому Джошуа так и тянуло к бывшему дружку. Ведь Лэст был именно «голубым», а не любителем трансвеститов или карамельных шлюшек. Ему нужен был равный. Впрочем, это тоже под вопросом. Лесли не думал, что дело там в равенстве. Скорее всего, Лэсту просто нужен был именно Доминик. Многие смогли бы играть на равных с Джошуа. Никто, кроме Доминика, не смог бы его подчинить. Это угнетало сильнее всего. Лесли понимал, что уж он-то, однозначно, никого подчинить не сможет, потому что слабак. Клинический случай, не поддающийся лечению. В очередной раз утерев сопли, он всё же решил отправиться спать. Ведь даже самая сильная истерика не могла исправить положение, в котором он оказался. Лесли делал ставки, как будет развиваться ситуация утром, и неизменно склонялся к варианту, что, скорее всего, парочка из «Даунхилла» перестанет скрывать свои отношения и уже начнет активно проявлять чувства на публике. Но он ошибся. Утром ничего не происходило. За завтраком Доминик и Джошуа снова сидели друг напротив друга, а не рядом, снова делали вид, что ничего друг для друга не значат. Вот совсем-совсем не значат. И вообще с трудом терпят это соседство. Возможно, Лесли продолжал бы в это верить, если бы накануне не стал свидетелем яркого проявления взаимной страсти. У Джошуа и Доминика мозги были заняты другими мыслями, и там не находилось места романтичной чуши. У Вебера болела голова, потому времени заниматься самобичеванием не нашлось. Он думал лишь о том, что зря вчера пил, и вообще лучше ему к спиртному не прикасаться. О происшествии в душе он ни капельки не сожалел. Если бы отмотали время назад и позволили ему выбрать из двух вариантов: секс с Лэстом или же спокойный сон, он без лишних сомнений и метаний выбрал первое. Доминик вообще не был склонен к такой мерзкой привычке, как сожаление о совершенных поступках. Раз уж он что-то сделал, значит, сделал осознанно, а не потому, что в голову пришла какая-то блажь. Он хотел Лэста? Хотел. Смысл жалеть? Нет смысла. Джошуа сожалел. Но не о том, что сделал, а о том, что в ближайшее время возможности повторить это всё не появится. Откуда бы ей взяться этой возможности? Они с Вебером решили делать вид, что это был всего-навсего минутный порыв, нечто вроде подарка на день рождения для одного, и подарка за победу в споре для другого. Они никогда не искали легких путей, они любили всё намеренно усложнять. Когда-то Вебер навязал ему эти условия игры, и он их принял. Всех всё устраивало, а потому менять что-то они не собирались. Лесли хмуро посмотрел сначала на одного, потом на другого. Как же они оба его бесили! А особенно Вебер. Снова сидит с невозмутимым выражением лица, как будто это не он вчера, то есть, сегодня ночью вел себя, как последняя проститутка, раздвигая перед Лэстом ноги. Не он хрипел и стонал от восторга. Конечно, не он. Двойник его. Вообще-то покер-фейс был на лицах обоих. И это раздражало невыносимо. Лучше бы Джошуа светился, как фонарь в саду, лучше бы пытался к Доминику приставать с непристойными предложениями, чем вот так. Мог бы уже открыто признаться в том, кого он мечтает трахать, да и дело с концом. Смысл сейчас сидеть с невозмутимой рожей? Да и Вебер ничем не лучше. Вон сидит, чай в стакане размешивает, о чём-то с Пэймонтом разговаривает, и никаких пылких взглядов в сторону Джошуа, никаких попыток прикоснуться к нему. Лесли немного отодвинул стул, задрал скатерть, в попытке заглянуть под стол. Ноги друг другу парни тоже не поглаживали. Сидели спокойно, никак не проявляя свои истинные чувства. Отмороженные суки. На время взгляды Лесли и Доминика пересеклись. Доминик продолжать смотреть спокойно, не проявляя эмоций, а Блисс не сдержался и прошептал одними губами: — Шлюха. В этот момент он чувствовал себя почти героем. Он столько раз мысленно унижал Доминика, выплевывая ему в лицо оскорбления, а сейчас его мечта исполнилась почти в полной мере. Вебер прищурился и посмотрел ещё внимательнее, пристально так, изучающе. И ощущение триумфа Лесли вмиг покинуло, появилась неуверенность, тем не менее, он решил сам для себя, что взгляд ни за что не отведёт. — Что? — почти ласково спросил Доминик. Впрочем, он и сам уже понял, по какому поводу его разглядывают сейчас с таким повышенным интересом. А разглядывали его так, словно пытались дыру прожечь. Возможно, мысленно уже и прожигали. Ещё тогда, будучи в душевой, он почувствовал присутствие третьего человека, как будто кто-то за ними наблюдает. Но не стал ничего говорить. Если человек смотрит, значит, ему хочется смотреть. Никто его к этому не принуждает. Пусть он и стыдится, что не может совладать с собой и отвести взгляд, а ему, Доминику, стыдиться нечего. И сегодня, почувствовав на себе убийственный взгляд, Вебер безошибочно определил личность наблюдателя, решившего посмотреть кино для взрослых в режиме реального времени. Извращенное удовольствие. Боль, приносящая наслаждение. Мазохизм на добровольной основе. Веберу довелось однажды оказаться на месте Лесли, но он не стал смотреть, он просто ушел, чтобы потом выместить свою злость с помощью кулаков. Но сейчас ситуация явно разворачивалась по иному сценарию. Драки просто не могло быть, потому как силы изначально были не равны. — Шлюха, — повторил Лесли громче и увереннее. Так что теперь услышали все без исключения. И эти слова всех, несомненно, заинтересовали. Особенно Джошуа, сидевшего рядом с Лесли. Глупо было отрицать, что он тоже заметил наблюдение со стороны. Он, конечно, не увидел лица человека, стоявшего за дверью душевой, но ясно понял, что они с Домиником не одни. Есть ещё кто-то, кто за ними наблюдает. Но почему-то не думал, что этот человек — Лесли. Джошуа казалось, что у того больше мозгов в голове, и он не станет смотреть на то, что способно причинить ему боль. Вместо того чтобы начать активно всё отрицать, Доминик растянул губы в похабной улыбке и заботливо поинтересовался: — Надеюсь, ты кончил? Разговоры за столом снова стихли, и, как это обычно бывало, наступила гробовая тишина. За соседними столиками люди активно общались, но здесь снова в воздухе запахло грозой, причем не просто грозой… Тут, скорее, штормовое предупреждение впору было объявлять. — С чего бы? — зло бросил Лесли. Доминик взял в руки стакан с чаем и с задумчивым видом сделал глоток, не торопясь отвечать на поставленный вопрос. — Ну, а для чего обычно люди порно смотрят? Кто-то для того, чтобы опыта набраться, кто-то для того, чтобы подрочить. Чему тебе учиться у меня? — философски заметил Вебер. — Это тебе впору мастер-класс объявлять. Опыта у тебя и так выше крыши, так что, скорее всего, преследовал ты вторую цель. Потому и спрашиваю, ты кончил? — Нет. — Печально. Значит, я не очень старался. Извини. Присутствующие за столом окончательно потеряли дар речи. Последние слова всех окончательно запутали, и воспитанники почему-то решили, что Вебер и Блисс были вместе, причем последнему это не понравилось. Представить такое было сложно, конечно, но на своё воображение никто не жаловался. Четверо парней пребывали в состоянии шока, трое знали правду. — Сука, — прошипел Лесли. — Ты? Я и так это знаю. Остынь, — презрительно выдал Доминик. — Ты мне рот не затыкай… — Ну, да. Оставлю эту привилегию Джошу. С членом во рту не особо-то поболтаешь, правда? — Не делай вид, что ты сам весь чистый и непорочный. Сам такая же блядь, как и я… — Я никогда не говорил, что отличаюсь целомудрием. Я развратный. Я грязный. Я просто мерзкий. Не отрицаю этого, я этим горжусь, — засмеялся Вебер. — И другим это нравится. Другие от этого просто тащатся. Ну, во всяком случае, тот, кого так безуспешно пытаешься привязать к себе ты, однозначно, тащится. И знаешь, что самое интересное? Тебе таким, как я, никогда не стать. Потому что дворовая шавка никогда не станет породистым кобелем. Понимаешь, деточка? — Это ты кобель? — Ну, явно не ты. — Ты слишком много о себе возомнил. — Мне позволили это сделать. — Кто? — Те, кто меня обожал. Тебе не понять. Тебя никто, никогда не полюбит. Тебя всегда будут использовать. Ты это и без меня понимаешь, но, раз уж так ратуешь за откровенность, то будь добр, слушай. И не затыкай уши, потому что я всё равно до тебя докричусь. Не знаю, что с тобой было в прошлом интернате, но чувство собственного достоинства ты благополучно утратил и даже забыл о том, что это такое. Быть может, когда-то у тебя были задатки, но сейчас от них ничего не осталось. Сладкая шлюшка, которую может при желании натянуть каждый, и, возможно, даже не в одиночестве, а на пару с кем-то, если захочется. Ты мерзкий, противный и вообще — живое воплощение ванильной тупой бабы, почему-то, имеющей член. — Я тебя ненавижу, — процедил Лесли. — За что? За правду? Так её вообще редко кто любит. Чаще всего, люди хотят верить в сказку, а не в жестокую реальность. Но, знаешь, им потом так больно разочаровываться, — Доминик закатил глаза. — Твоя придуманная реальность — это игра воображения. Перестань жить мечтами. Может, что-то путёвое из тебя тогда и получится. Лесли схватил свой стакан с чаем и собирался выплеснуть его Доминику в лицо, но тот весьма своевременно просчитал маневр Блисса. Он размахнулся и, не дожидаясь, когда в лицо ему плеснут кипятком, выбил из-под Лесли стул. Блисс, явно не ожидавший такого поступка, полетел на пол, приземлился на локти и благополучно пролил весь чай на себя. Кожу, словно огнем обожгло, и на глазах выступили слёзы. Блисс закусил губу, чтобы не завыть в очередной раз и не показать, насколько ему обидно и больно. И снова осознал, как сильно задевает его бездействие Джошуа. Вместо того чтобы остановить своего бешеного дружка, он наблюдал за происходящим с отсутствующим взглядом. Возможно, разделял мнение Доминика, поддерживал его взгляд на данную ситуацию. Хотя, с чего бы ему не поддерживать, если он сам принимал участие в ночном шоу и получал от него нереальное удовольствие? Естественно, он примет сторону Доминика, а не кого-то постороннего. Пусть даже посторонний — его любовник. Правда, этот факт совсем ничего не меняет, и вряд ли изменит. Джошуа им совершенно не дорожит. Если Лесли исчезнет, никто этого не заметит. Наплевать на посторонних. Джошуа не заметит. Он так и будет заглядывать в рот Веберу, надеясь на его благосклонность. Доминик, тем временем, поднялся из-за стола, обогнул его и подошел к Блиссу, всё ещё лежавшему на полу. — Показал своё превосходство? Молодец, — фыркнул, занося ногу над чужой ладонью. И явно собирался наступить. Вебер, если в нем пробуждали жестокость, не всегда умел вовремя останавливаться, а сейчас был как раз один из таких случаев. — Тебе хотя бы раз в жизни пальцы ломали? — спросил, улыбнувшись. — Нет, — хрипло отозвался Блисс. — Исправить что ли этот недочет? По его лицу невозможно было понять, правду он говорит или пытается шутить. Кажется, не пытался. Да и не шутят такими вещами. Вебер всё же поставил ногу на чужую ладонь, но не надавил сильно, и не с размаха опустил каблук ботинка, как мог бы сделать. — Ещё один визг с этой стороны в мою сторону, и я тебя раздавлю, — произнес Доминик, наклонившись к Лесли. — Считай, что сейчас у меня просто хорошее настроение, и я не хочу омрачать его дракой. Хотя, хорошая драка ещё никому не помешала. Но с тобой-то… Стыдно девчонку бить. Он потрепал Лесли по волосам, продолжая сладко улыбаться, а потом всё же не удержался и ударил носком ботинка по ребрам. Развернулся и, как ни в чём не бывало, направился обратно к столу. Мысленно же пообещал самому себе, что это, на самом деле, был последний раз, когда он жалеет тупенького Блисса, не понимающего, что все его попытки выглядеть крутым и сколько-нибудь значимым, в любом случае, обернутся прахом. Потом тот напросится и получит сполна, что называется. Сев на место, Доминик так же невозмутимо продолжил пить свой чай. — Ты в аду сгоришь, урод! — рявкнул Лесли, поднявшись на ноги. — Так и знай. — Не сгорю, — снова улыбнулся ему радушно Доминик. — Почему это? — Ты веришь в загробную жизнь? — Верю. — А я – нет, — Вебер произнес это таким тоном, что всем стало понятно: разговор окончен. Лесли может лаять дальше, но Доминик не станет отвечать на его реплики. Но Блисс и так уже понял, что разговор этот не принесет ему победы. Рядом с Вебером его слабость особенно заметна. Доминик, не прикладывая к этому особых усилий, подавляет его. Потому Лесли, наплевав на недоеденный завтрак, выскочил из столовой, как ошпаренный. Впрочем, почему как? Он, и, правда, был облит кипятком по собственной вине. — Куда это он? — задался вопросом Ферги. — Предсмертную записку писать, — вздохнул Верджил. — Вполне реально, — хмыкнул Доминик. — И ты так легко об этом говоришь? — удивился Кейси. — А что он должен сделать? — вопросом на вопрос ответил Джошуа. — Человека можно унизить ровно настолько, насколько он позволит. У каждого есть своя планка. Кого-то можно смешать с грязью, кому-то даже носки ботинок ею не замарать. Просто кто-то позволяет себя унизить. Кто-то ломает противника. И, в конце концов, первым начал Лесли. Он же оскорбил, а не Вебер. — А почему он это сделал? — полюбопытствовал Уэйн. Конечно, он, как и все остальные, присутствующие за столом, понимал, в чём причина негодования Лесли, но слабо в это верил. Слишком спокойными были оба парня, чтобы поверить в какое-то ночное происшествие с их участием. — Потому что имеет склонность совать нос туда, куда не просят, — заметил Доминик, поставив стакан с чаем на стол. — Сам виноват, что не смог вовремя включить мозги и уйти в туман. — Что у вас произошло? — А вам оно нужно? — огрызнулся Джошуа. — Нужно, раз спросили, — хмыкнул Вебер. — Любопытство — та черта, что губит многих людей. Увы, ему подвержены многие. Вам интересно знать? Мы трахнулись. Трахнулись, черт побери! И, теперь, когда вы об этом узнали, вам стало легче? За столом во второй раз за день воцарилось гробовое молчание, только теперь оно затягивалось ещё сильнее, чем прежде. — Ну, а на какой ответ вы рассчитывали? — фыркнул Доминик. — Он это видел? — зачем-то уточнил Уайт, хотя и так было ясно, что Блисс всё видел. — Да, — хмыкнул Лэст. — Видел. Возможно, даже наблюдал с живейшим интересом. — Ты даже не извинился перед ним? — За что? — За то, что он увидел. — Его никто не заставлял смотреть. — Но и тебя никто не заставлял говорить, что любишь его, когда, на самом деле, он для тебя значит меньше смятой салфетки. — Почему я не мог потешить его самолюбие? Он хотел это слышать? Хотел. И я давал ему то, чего он хотел. — Он хотел именно любви, а не слов. — Он знал, что я его не люблю. Если рассчитывал на что-то другое, то он просто идиот. — А ты просто дрянь. Голубые глаза смотрели на него равнодушно, в них не отражалось ни малейшего намека на раскаяние. — Я знаю об этом, — улыбнулся Джошуа. — Дрянь. Безоговорочно. — Как бы печально это для тебя не прозвучало, но миром правят дряни, — заметил Доминик. — Потому что чаще всего они сильнее, а мальчики-одуванчики, вроде Лесли — толпа, которой можно управлять. Слабые, легко идущие на поводу у других людей… Есть ли что-то, за что я могу его уважать? Вряд ли. — Оба вы сволочи, — вздохнул Кейси, поднимаясь из-за стола. — Неудивительно, вас друг к другу так тянет. Вы идеальная пара, как не посмотри. Он замолчал, поняв, что всё равно не в силах изменить чужое мнение и направился к выходу из столовой. — Кейси, — окликнул его Доминик. Уайт притормозил и обернулся. — Хочешь совет? — Давай, — усмехнулся Кейси. — Ищи его в душевой. Такие, как он, имеют склонность к показухе и суициду на людях. Быть может, он там сейчас пытается отпилить себе руку. А, может, жрет аспирин, надеясь отравиться таблетками. Думая, что это реально снотворное. Джошуа прикусил губу, поняв, о чем говорит Доминик. Как раз о его прошлых попытках выразить свою любовь. Теперь, когда жизнь поставила его на место Доминика, было смешно думать о том, что он мог тогда бесславно сдохнуть в луже собственной крови. Кому от этого стало бы легче? Никому, естественно. Кейси, услышав слова Доминика, лишь кивнул. Почему-то не возникло сомнений в том, что Вебер знает, о чём говорит. Возможно, в его жизни был опыт общения с подобными людьми. Возможно, ему самому доводилось стать объектом любви подобного человека, потому сейчас он сидит и с таким равнодушием говорит о том, что Лесли, возможно, решился на суицид. Доминик не ошибся. Блиссу казалось, что сейчас в его ситуации нет более подходящего выхода, чем распрощаться с этой жизнью раз и навсегда. Чтобы потом, когда его тело обнаружат, Джошуа и Доминик поняли бы, что натворили. Он не понимал того, что ни Лэст, ни Вебер вину на себя не возьмут. Они её просто не почувствуют, потому что, по сути, вины их в этом нет. Нельзя полюбить по заказу, нельзя на всякую любовь отвечать взаимностью. Их уже давно переклинило друг на друге, а все остальные им мешали. Точнее, не мешали ровно до того момента, пока не лезли в их отношения, пытаясь качать свои права. Изначально Лесли, действительно, собирался наглотаться таблеток, потом решил, что, когда вокруг будет много крови, получится красочнее, зрелищнее. Он решительно направился в комнату, взял там нож для бумаги и пошел в душевую. Пустил воду, а потом без колебаний выдвинул лезвие и просто провел им по коже, без нажима. Чтобы ощутить прикосновение металла, чтобы самого себя убедить, что это не страшно. В этот момент он услышал, как кто-то приближается к душевой. — Блисс! — раздался крик, но не испуганный, а какой-то больше приказной. Этот голос принадлежал вовсе не Джошуа. Тот и не думал идти, извиняться за свой поступок. Лесли вздрогнул, услышав выкрик. Рука дернулась, и нож рассек кожу, оставляя на ней неглубокий, но кровящий след. Это длилось всего мгновение, но Лесли зажмурился от боли и едва не заныл. Теперь он склонен был ставить под сомнение своё недавнее решение. Довести начатое до логического завершения он вряд ли сможет. Всё ещё сжимая нож в руке, он обернулся и увидел Кейси, стоявшего в дверном проёме. Уайт внимательно смотрел на него, но не торопился подходить. — Пришел посмотреть на бесславную кончину ненужного человека? — спросил Блисс, вновь занося нож над рукой. — Смотри, если хочешь. Он собирался полоснуть по коже второй раз, теперь уже осознанно, но в тот же момент почувствовал, как изменилось настроение Кейси. Из сочувствующего и сострадающего человека Уайт превратился в человека, который чем-то невероятно разозлен. Лесли и пискнуть не успел, как Кейси преодолел расстояние от двери до раковин, резко развернул Блисса лицом к себе. Лесли, не ожидавший ничего подобного, растерялся, разжал пальцы, и нож упал в раковину. Несколько секунд Кейси просто смотрел ему в глаза, как будто заново изучал, и Блисс поймал себя на мысли, что ещё немного, и его поцелуют. Но вместо поцелуя получил кое-что другое, совсем не похожее на проявление нежности. Уайт размахнулся и отвесил ему затрещину такой силы, что Лесли ничего не осталось, кроме как взвизгнуть от неожиданности и схватиться за щеку. Одарив одноклассника пощечиной, Кейси так ничего и не сказал. Он продолжал стоять напротив и гипнотизировать Лесли своим презрительным взглядом. И Блисс удивленно таращил на него глаза, не понимая, как один и тот же человек может быть таким разным. В этом отчужденном, озлобленном парне он не узнавал вечно позитивного Уайта, который никогда ни с кем не спорит и вообще придерживается позиции «мир во всём мире». — Суки, как же вы меня достали, — произнес Кейси разгневанно. — Почему каждый второй подросток считает необходимым хотя бы раз в жизни, да попрактиковать нечто подобное? Хочешь сдохнуть? Сделай это в тот момент, когда никто не увидит, никто не придет на помощь. Да вообще из интерната свали, чтобы никого поблизости не было. Но нет, вы не можете без показухи и пафоса. Вам обязательно нужен тот, кто прибежит вас спасать и будет сопереживать, бинтовать запястья и утешать, говоря, что вы бедные, несчастные, обществом непонятые. Никто вас не любит, никто не уважает, никто не понимает. Сколько лет ты живешь на свете? Сколько? Да ты и половины жизни не прожил, а уже страдальца из себя корчишь. Кто порадуется тому, что тебя не станет? Кто будет сожалеть? Думаешь, Джошуа тут же раскается и бросится оплакивать твою могилу, поняв, что тебя уже нет? Да нет же! Ты ему живой не нужен, а мимо мертвого он пройдет и не заметит, что это ты валяешься под ногами, а не мешок с мусором. Такие простые мальчики-девочки. Я умру, и мне станет легче. Уверен? Хотя, конечно, легче. Проще всего покончить с собой, намного труднее жить и пытаться бороться за своё светлое будущее. Уйти всегда просто, а ты попробуй выплыть на поверхность из того дерьма, в котором плаваешь. Нет, конечно. Мы опустим руки и пойдем на дно, потому что это нам кажется самым оптимальным решением. До нас ведь никто не был в такой ситуации. Никто не любил безответно, никто не получал отказов. Совсем никто и никогда. Как ты бесишь меня, слабак и тряпка! — Зачем ты мне это говоришь? — прошептал Лесли, окончательно запутавшийся в ситуации, происходившей с ним. — Хочу узнать, какого хрена ты тут из себя корчишь человека, умирающего во имя высокой цели, достойной уважения. — Я люблю его… — И что? — А он меня нет. — Раньше ты этого не знал? Вот совсем не знал? Даже не догадывался? Да ты всем окружающим мозги протрахал своими подозрениями на тему того, что эти двое — любовники. Ты всё прекрасно знал. Чего же так долго этот торжественный момент откладывал? Сразу бы за лезвие и схватился, да зарубок себе на запястье наделал, лесник-любитель. Зачем тянул? Мучился, наверное. А хочешь, я тебе помогу. Это будет выглядеть уважительнее, чем суицид. Кто-то, возможно, даже подумает, что ты сопротивлялся… Кейси схватил Блисса за руку, подтянул обратно к раковине, взял нож и занес его над чужим запястьем. — Ну, как? Давай? — Не надо! — Заорал Лесли, впервые испугавшись по-настоящему. — Да почему же? — криво усмехнулся Уайт. — Очень даже надо. Или лучше не на руке, а вот тут? Он приставил лезвие к горлу Блисса. — Крови будет больше, эффектнее будешь смотреться. — Пусти меня, — захныкал Лесли. — Пусти, Уайт. — Боишься? Страшно тебе? Значит, от чужих рук умирать страшно, а самому себя убить — это подвиг? Дебил ты, Блисс. Дебилом был, дебилом и умрёшь. Выпалив это всё практически на одном дыхании, Кейси сложил нож и снова бросил его в раковину, под продолжавшую хлестать воду. Оттолкнул от себя Блисса так, что тот, явно не ожидавший, что его так просто отпустят, практически к стене отлетел. Порез на руке кровоточил немного, по щекам снова лились слёзы. Лесли отчаянно шмыгал носом, не зная, что теперь делать и как смотреть в глаза человеку, который только что отчитал его вот так, безжалостно и… очень заслуженно. Закрыл лицо руками и зарыдал. — Никому не нужны твои слёзы, — припечатал безжалостный голос. — Сейчас они ничего не изменят. Не только сейчас. Вообще никогда. — С каких пор ты стал таким жестоким, Уайт? — Я всегда был таким, Блисс. Если в повседневной жизни я ношу маску клоуна и самого заботливого в мире человека, это не значит, что я, на самом деле, такой. Мне тоже бывает плохо, меня тоже моментами посещает отчаяние, но кто, кроме меня об этом знает? Разумеется, намного легче прикинуться слабым и несчастным ребенком, которого нужно пожалеть. Но мы давно не дети. Смирись с этим, Лесли. У нас нет детства, мы уже сейчас должны бороться каждый за себя. Спасти себя сможешь только ты. Никакая любовь не выживет за стенами интерната. Потому что там тебе просто некогда будет о ней думать. — И всё-таки, ты жестокий, Кейси. — Я просто-напросто реалист, — пожал плечами Уайт. На время он вернулся к раковинам, забрал нож и произнес: — Заберу, на всякий случай, чтобы соблазнов не возникало. Второй раз, конечно, останавливать не стану, но всё же, будь добр, свои суицидальные наклонности проявляй где-нибудь за пределами интерната. Он всё-таки ушел, а Лесли так и продолжал сидеть на полу, понимая, что Кейси прав. Детство умерло, и все давно это поняли. Только он никак не может понять. Хотя, чего ждать от тряпки?