Мой боггарт — луна

Приближается полнолуние, и я прошу Кричера запереть меня в одном из подвалов Блэк-хауса. Где-то за стеной находится ритуальный зал с его величественными сводами и алтарем из черного оникса. Но меня это не касается. Я отказался вступать в наследие Блэков. Дом просто принял Гарри Поттера, согласившись с завещанием Сириуса, а теперь я и вовсе не человек. Вечер полнолуния. Я и не представлял, что будет так больно и так странно. Сущность оборотня обостряет все желания. Очень хочется пить... и трахаться. До одурения. Запах Северуса преследует меня, забиваясь в ноздри, как будто Снейп стоит совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Если бы так и было, я бы содрал с него одежду, облизал с ног до головы — собственный язык кажется мне шершавым, как наждачная бумага. Я бы вылизывал его член. Сосал, вбирая глубоко в горло, до самого основания. Заставил бы его сперва глухо стонать, а затем кричать в голос. Вцепившись руками в его бедра, довел бы его до безумия, до почти звериного воя, и не давал бы ему отстраниться, пока не почувствовал во рту вкус его спермы. Ни с чем не сравнимый вкус и запах любимого мужчины. Моего Северуса. А после я бы поставил его на четвереньки, и он почему-то не сопротивлялся бы моей немного грубой, первобытной силе. Я бы трахал его пальцами и языком до полного изнеможения, а потом перевернул бы на спину. Я знаю, что оборотни так не спариваются, но я пока все еще человек. И я могу позволить себе взять его вот так: нежно, по-человечески, и в то же время жестко, подчиняясь пробуждающейся во мне новой сущности. Мне кажется, мой член стал больше — ну, конечно, ведь я — альфа-самец. Надеюсь, Северусу не будет больно. Я же вижу, как заводит его эта совершенно незнакомая ситуация. Но и пугает тоже. Зрачки у него расширены. Он стискивает зубы, когда я вхожу в него до самого основания. И в этот момент я перестаю думать о лежащем подо мной партнере. Зверь во мне хочет получить то, что ему положено по праву. Я начинаю двигаться, резко вколачиваюсь в Северуса, не обращая внимания на судорожно комкающие простыню пальцы, побелевшее лицо с капельками пота на лбу. Я — оборотень, хоть и не перекинувшийся, а он — моя добыча. Добыче должно быть больно, а иначе в чем смысл охоты? Я насаживаю его на мой огромный член и не чувствую ничего, кроме всепоглощающего желания. Если бы можно было еще вонзить зубы в эту обнаженную, с тоненькими ниточками старых шрамов шею! Но нет, этого делать нельзя. Сегодня мне будет достаточно того, как он бьется и стонет. Он не останавливает меня, хотя я, без сомнений, причиняю ему немыслимую боль. А я разгоняюсь, как бешеный гиппогриф. Он мой! Я помечаю его своим семенем, которое щедро изливается в его порванную задницу, и с победным ревом падаю на него! Мерлин, что со мной?! В своих чудовищных мечтах я только что изнасиловал самого дорого мне на земле человека! Я был с ним груб. Я порвал его. Я заставил его кричать не от наслаждения, а от безмерного страдания. Какое счастье, что его нет рядом со мной! Северус, прости меня! Ради всего святого, прости! Я сгибаюсь пополам, и меня выворачивает на каменные плиты пола. А затем начинает безудержно трясти. Каждая клеточка моего тела вопит от боли. Голова готова вот-вот лопнуть. Я успеваю заметить, как мои руки стремительно обрастают густым волосом, как ногти сменяются когтями. И теряю сознание. * * * Я прихожу в себя от того, что моя голова лежит на чьих-то коленях. Во рту все пересохло. На губах — явственный привкус крови. Надеюсь, моей собственной. Я же приказал Кричеру запереть меня. Но ведь я еще велел никого ко мне не впускать, а тут, во мраке подвала, со мной явно кто-то есть. Моим вернувшимся человеческим зрением я не могу рассмотреть его в кромешной темноте, зато узнаю запах и в ужасе отползаю и забиваюсь в самый дальний угол. — Северус, зачем ты пришел?! — Люмос, — тихо произносит он, кладет палочку с зажженным на конце огоньком на пол и осторожно, словно боясь вспугнуть, подходит ко мне. — Гарри, послушай, — он присаживается на корточки, и его лицо оказывается в опасной близости от меня, — тебе нет нужды становиться затворником. Я говорил с Люпином. Он ведет абсолютно нормальный образ жизни, за исключением пары дней, предшествующих полнолунию. А после принятия Ликантропного ты и вовсе останешься в полном человеческом сознании. Мы справимся с этим, — он протягивает ко мне руку, и я начинаю дрожать всем телом. Мне все еще слышатся его крики подо мной. Я чую запах своей спермы, смешанной с его кровью. — Северус, — выталкиваю я сквозь стиснутые зубы, — пожалуйста, уходи. — Но почему? Да, теперь ты оборотень, но ведь твои чувства ко мне не изменились? — Я изменился! — ору я и в истерике бьюсь затылком о стену. — Мне отныне нужно другое, понимаешь?! Я стал зверем! Альфа-самцом! Я никогда не лягу под тебя, а ты не согласишься быть снизу. Он все-таки делает это. Он придвигается ко мне вплотную и рывком прижимает меня к себе. — Какой ты еще ребенок, Гарри! Сверху, снизу... Какая к драклам разница! Я люблю тебя. Вот уже много лет ты — смысл всей моей жизни. А заживляющую мазь для себя я как-нибудь сварю. Если ты еще помнишь — я довольно-таки неплохой зельевар. * * * В первую же неделю нашего нового совместного существования я банальнейшим образом едва не исполняю аттракцион под названием: «сыграть в ящик». Виновником того, что я чудом не умер, является поселившийся во мне с некоторых пор зверь. Волку-подростку, оставшемуся дома без присмотра, скучно. Ему чужды осторожность и голос разума. У него есть только глас природы и зов плоти, с которыми я, Гарри, с грехом пополам пока справляюсь, малодушно сбегая спать подальше от Северуса на диван в гостиную. Середина рабочего дня. Сев, естественно, с утра пораньше отправляется в министерскую лабораторию, а я, временно находящийся в оплачиваемом отпуске — все-таки герой магической Британии, неудобно выпинывать на улицу лишь за то, что у меня теперь, как в прошлом смеялись мы с Люпином, «проблемы по пушистой части» — слоняюсь по пустому дому. Раздумываю, можно ли убить время, не убив при этом себя. Вот со вторым пунктом у меня выходит не слишком удачно. В будущем, если оно, конечно, у меня имеется при моей тяге к саморазрушению, Северусу придется обзавестись привычкой запирать от меня лабораторию. А ведь раньше я мог просиживать в ней часами, наблюдая за тем, как Снейп священнодействует над своими котлами, становясь вдруг чем-то похожим на этого маггловского скрипача-виртуоза... кажется, Паганини (1). Лаборатория всегда представлялась мне храмом, святая святых, где Северус, безусловно, являлся царем и богом в одном лице. А в эту минуту я заинтересованно уставился на оставленный под чарами стазиса небольшой котелок с голубоватой мерцающей жидкостью, и любопытный звереныш внутри меня просит — нет, требует: «Попробуй, ну же, ты ведь хочешь снова стать человеком?!» Странное чудовище! Совершенно лишенное не только разума, но и чувства самосохранения. Матерый волк, должно быть, уже разлил бы это опасное для него зелье (ага, а заодно уж порвал бы в клочки и зельевара!). Не в силах сопротивляться своему новому второму «Я», беру с полки черпак, погружаю его в голубоватую субстанцию, подношу к носу и, еще раз втянув терпкий запах, делаю два порядочных глотка. Сперва абсолютно ничего не происходит. Я сижу на высоком табурете возле разделочного стола, и внезапно смысл сотворенной только что глупости окатывает меня, будто ушат холодной воды: я выпил не до конца разработанное зелье, и сейчас один лишь Мерлин — в чем я, кстати, тоже очень сомневаюсь — ведает, как оно подействует. Меня захлестывает запоздалая паника, а вслед за тем словно весь процесс обращения запускается вспять. Мое сердце резко замедляет свой бег. Перед глазами все едет, и я с грохотом валюсь на пол, стуча зубами от охватывающего меня смертного холода. «Ну что, получил, безмозглый оборотень?» — злорадно спрашиваю я самого себя, а потом точно со стороны слышу, как стук в моей груди постепенно затихает, и я уплываю в черноту... — Гарри, очнись, Гарри! — кто-то бьет меня наотмашь по щекам. Приникает к моим губам и закачивает в опустевшие легкие воздух, а затем с силой нажимает на грудную клетку еще и еще раз. Впивается в мои губы — не для того, чтобы поцеловать, а для того, чтобы вернуть меня к жизни. Я делаю судорожный вдох и захожусь в приступе неистового кашля. Северус прижимает меня к себе и держит, пока я не перестаю дрожать и хрипеть, после чего заливает в меня несколько зелий — одно за другим. — Глупый мой волчонок, что же ты творишь? — в его голосе совершенно нет злости, лишь бесконечная нежность. Я хочу ответить ему, оправдаться — хотя чем и как тут оправдаешься? — но из горла вырывается только нечленораздельное сипение. Он поднимает меня на руки (а лет мне, между прочим, уже не восемнадцать, и вешу я чуть побольше, чем очкастый задохдлик, которым когда-то был), несет вверх по лестнице и укладывает на диване в гостиной. Он уважает мое решение не спать с ним, и я благодарен ему за это. Минут через десять ко мне возвращается способность говорить, и я задаю единственный вопрос: — Как ты узнал? — А, неважно! — отмахивается он, пытаясь снять что-то висящее на цепочке у него на шее, и болезненно морщится. — Что это, Северус? — не отстаю я. Ему все-таки удается стащить свой амулет, и я вижу у него на груди отчетливый след, как от ожога. — Артефакт, напитанный твоей кровью, — нехотя признается он. — Подает мне сигнал, когда с тобой что-то случается. Нагревается, если тебе грозит опасность. Нагревается... Ага, лучше скажи — накаляется докрасна! Больше всего на свете я сейчас хочу его поцеловать, но боюсь потерять контроль над собой. Мерлин, когда же он сварит это трижды клятое зелье?! _____________________________________ 1. Никколо́ Пагани́ни (итал. Niccolò Paganini; 27 октября 1782, Генуя — 27 мая 1840, Ницца) — великий итальянский скрипач-виртуоз и гитарист, композитор. https://ru.wikipedia.org/wiki/Паганини,_Никколо