just a little more

Это было однажды, случайно, по пьяни на каком-то левом бухиче. Это была просто игра, взятие на «слабо», и Дима не пальцем деланный, Дима не спасовал. «Просто попробовать. Ну не наркотики же! Ну так от травы ты отказался, молодец. Бля, да мы рядом будем, чё ты ссышь.» Пацан по имени Макс был самым настойчивым, а точнее его одного это «слабо-не слабо» ебало, остальные были уже либо слишком в говно, либо махнули рукой. И Дима сидел на полу, съежившись, и ощущал себя мелким пиздюком в детском саду, которого прижали пиздюки постарше, а надо ведь не ударить в грязь лицом, верно? Это и был, по сути, детский сад, оно все и по жизни так. И ведь, наверное, ничего страшного. Если бы это говорил кто-нибудь другой, а не этот Макс, который его видит-то в первый раз, но с начала вечера стремится задеть как-нибудь, будто ему за это в карму баблом начисляется. Дима-то мальчик умный и взрослый, и голова у него есть на плечах, но когда он на Макса смотрит, ему мозг вышибает к чертовой матери. У Макса аура тяжелая какая-то, он сидит в нескольких метрах, он ничего не делает, а смотрит — будто внутрь, будто вплотную сидит и над тобой нависает, и требует еще что-то. Если Дима это сделает, то что он ему скажет? Что «ты, Димас, еблан» или «хороший мальчик»? Или скажет «хороший мальчик» и сразу забудет, уйдет крутить телкам косяки на кухню? — Тебе понравится, я знаю, — А, нет, все же вплотную сидит. Чтобы никто не слышал, шепчет как будто, но за музыкой и вопль как шепот. Шепчет, чтобы успокоить. — Поверь, я знаю, — акцент на «я», и у Димы внутри все сводит. Знает он… ясно, а Дима тут причем? — Я буду рядом. — От него несет алкоголем за километр. — Мы уйдем, на балконе никого, всем похуй, не бойся, — как будто Дима — девчонка боязливая, которую нужно успокоить. Ему это все не надо. Но он отчего-то Голышева не отталкивает, и, если честно, уже и так не думает, видит кто что-то или не видит. Всем же похуй, говоришь? — Да почему я? — говорит, наконец, сбивчиво, потому что дыхание сбивается, потому что Макс на него смотрит так, как на девчонку, и взгляд не отрывает. Ничего не делает такого, но этим одним смущает. Голышев улыбается и ищет ответ, чтобы не тот, который у него в голове на самом деле. — Ты тут самый красивый, — говорит почти то же, что и в голове, но не то же самое. Вот только на вопрос не отвечает. — Просто доверься мне, и ты поймешь, — одним только пальцем по костяшкам проводит, но сердце выскакивает, как если бы было что-то хуже. Как хорошо, что Дима сейчас пьян, иначе бы… иначе бы что? Ему правда хочется верить этому Максу. Створки в окнах на лоджии закрыты, и ветер не дует почти. Всем правда похуй, но только не Диме. Макс жертвует ему свой ремень, а сам сидит в одних джинсах и без футболки. — Ты мне доверяешь? — Дима мотает головой, и блестящие волосы падают на лицо. — Ну, значит, доверься. Макс цепляет на его шее ремень петлей, и крашеная в черный кожа соприкасается с Диминой, человеческой, и когда петля затягивается, уже сглатывать тяжело, кадык нервно ерзает. Макс убирает волосы с его лба и целует в шею, и Фадеев в очередной раз так рад тому, что сейчас бухой. Он ведь не пидор, это так… это этот Голышев ебаный все затеял, он и виноват, а не Дима! Давление усиливается, и в голову отдает холодком, она вся как будто немеет: и губы его пухлые немеют, и лицо. Голова будто разрослась и лопнет сейчас, она, как бомба, тикает, пульсирует, как его сердце гудит от Максова душного дыхания где-то очень близко, трепыхается. Все тело немеет, расслабляется до уровня одноклеточного существа, и Диме уже почти похуй, что там да как будет, он только чувствует разрастающееся и распирающее изнутри возбуждение. Голышев сидит рядом и рассматривает его как бы изучающе, пока Фадеев ногами по паласу на холодном полу дергает и ищет что-нибудь в Голышеве, чтобы схватиться за него. А Макс, сидя рядом, прячется и гладит его бедро через джинсы, отчего Фадееву только хуже. И все же Дима хватает цепко его руку, и Макс вздыхает, ослабляет ремень. Дима нервно дышит, а его сердце через рот почти выскакивает. Ему снова страшно, и он будто даже протрезвел. Он теряет контроль, а от этого страшно безумно. Но это только внутри, а так он, его тело, плывет, растекается. Он чувствует шершавые пальцы на своей шее — ремень стягивают, гладят кожу, на которой теперь синяк, наверное, будет. Что он корешам говорить будет? Не спрячет шею — суицидник или, что правда, извращенец, а натянет шарф — сразу пидор, что, видимо, все же также правда. Дима фокусирует взгляд и попадает на Макса, и тот тоже на него смотрит, разглядывает, оценивает состояние. Дима чувствует, что пальцы соскальзывают с шеи на ключицы и грудь, но только продолжает на Макса смотреть, мол «чё скажешь, так задумывалось?» А Макс от силы пожимает плечами и наклоняется к нему. Дима так близко его запах слышит, что голову сносит. Он ощущает, как совсем рядом с его лицом Голышев вдыхает воздух и обратно выдыхает, посипывая, а Дима кожей все это чувствует. Макс смотрит куда-то сквозь, а Дима только на него, потому что уже никуда больше не может. Он чувствует пальцы на своем животе и боится того, не думает ли Макс, что он жирный? — Потому что ты мне нравишься, — Дима не понимает сначала, а Макс просто проговаривает мысли из головы, как по бумажке читает. — Поэтому — ты. И Фадеев тогда только понимает, что это запоздалый ответ, который значит, получается, что Дима — хороший мальчик? — Хорошо, — он пожимает плечами, неосознанно, наверное, стараясь все происходящее прочувствовать и расслабиться максимально. Расползается по полу, облокотившись о плиточную стенку, чувствуя большой пластиковый цветочный горшок совсем рядом. Фадеев млеет под Максом, у которого аура тяжелая: когда он за пару метров сидит — будто вплотную, а уж если вплотную — то будто и вовсе в тебе. Макс тогда наклоняется к нему еще ближе и целует в губы, как-то случайно причмокивая. Дима с ума сходит, Дима и не Дима уже, а кисель. Он ему отвечает, конечно же, потому что ему уже нисколько не страшно, ему просто охуенно. Хотя сердце все еще выскакивает и дышать мешает, а Голышева дыхание он чувствует у себя на губах, оно горячее и тоже немного нервное. Дима хочет посмотреть на него, но видит, что у Макса глаза закрыты, а вокруг так и нет никого, музыка так же громко играет, за окном ночные фонари горят — ничего нового, и Дима обратно смыкает веки и подается вперед.

***

Когда он Макса в следующий раз видит, тот ему подмигивает и отводит за угол, опять ничего не боясь. Голышев его никак не забыл, да и мог ли разве? А когда Макс его целовать начинает, то сжимает его шею ладонью, а Дима кладёт на нее свою, понимая, что его рука ощутимо больше и шире. Макс все понимает и сильнее давит, у Димы под ладошкой оголяются его костяшки. Он отрывается от Фадеева и, ухмыляясь ему прямо в губы, спрашивает: — Значит, понравилось? Доверяешь? — Но Дима тянется обратно к его губам и слушать ничего не хочет. Здесь Максу ответ уже не нужен, когда все и так понятно.