Что делать с пьяным драбблом нам?

— Это не некомпетентность, Корво, это загадка. Умолкни и доедай своих угрей. Корво не особо любит угрей. Он гоняет их по тарелке. Ему пятнадцать, и он явно пережил свой последний скачок роста; похоже, он навсегда останется худым, и чем бы его ни кормили, он никогда не вымахает в того, кто смог бы остановить пулю телом. Следом за комком угря он пихает горошину. — Но там же были стражники, — возражает он. — Смотрите, вот тут сказано: «…окон не было, а офицер городской стражи охранял единственную дверь»… Леонора ловко наклоняется через стол и отбирает у него вечернюю газету. — Стражник не терял бдительности и ничего не видел, — чеканит она. Так же чётко складывает газету. Дело идёт к закату, а её униформа королевского телохранителя всё такая же безупречно отглаженная. Это внушает лёгкий трепет. — У него хорошая репутация. Не забивай голову. — Но… Леонора вскидывает идеально подстриженную бровь, и Корво пригибает голову, притворяясь, что доедает свой ужин. — Может, он был на чердаке, — подаёт голос Джессамина. — Я слышала историю о человеке, который просверлил дырку в полу чердака, а потом, когда женщина засыпала, спускал через дырку нитку и капал на неё ядом. По одной капле изо дня в день, каждую неделю, каждый месяц, долгие годы, пока наконец… — А у вашего высочества есть объяснение, как убийца мог бы перерезать кому-то горло из своего укрытия на чердаке? — ...ой. — Джессамина хмурится, а потом её лицо озаряется. — А может, он… — Смотрители занимаются расследованием, — мягко укоряет её Леонора. — А вы всё никак не доедите свой ужин. — Отец говорит, что смотрители — просто кучка малодушных отсталых солдафонов. — А советники вашего отца считают по-другому. — На губах леди-защитника мелькает улыбка. — И потом, ваш отец также говорил, что отречётся от престола и станет пиратом на Серконосе. И Корво, и Джессамина сдерживают смешки. Джессамина — оттого, что воображает Эйхорна с попугаем и деревянной ногой; Корво — оттого, что представляет, как Леонора шлёпает его по затылку свёрнутой газетой за такое. Из Леоноры бы вышел грозный пират. Она во всём такая — устрашающая. — А почему вы не с ним сейчас? — спрашивает Джессамина, поглядывая на часы в углу. Леонора хмурится. Разворачивает газету, складывает так, чтобы наверху оказался очерк о настроениях отрядов в Морли. — У вашего отца мигрень. Скверная неделя для войны. — Ох. — Джессамина моргает. — Можно я пойду? — Вы доели горох? — Можно его Корво доест? — Да. — Эй!.. Но горох летит ему на тарелку, и Джессамина исчезает за дверью, хихикая — только слышен её топот в коридоре, и только под красноречивым взглядом Леоноры Корво садится обратно и не бросается в погоню. Он начинает методично насаживать по одной горошине на каждый зубец вилки. — Она знает, когда вы ей лжёте, — бормочет он. — Не знаю как, но она знает. — Бывают дни, когда только так я могу выполнять мою работу хорошо, — тихо говорит леди-защитник. — Она поймёт, когда у неё будут собственные дети. У Корво забавно тянет под ложечкой, когда он представляет их обоих взрослыми, Джессамину — в браке и с детьми. Он жуёт крохотный кусочек угря. Оглядывается по сторонам, проверяя, не подслушивают ли их. — Он опять кровью кашлял, правда? Леонора отвечает не сразу. — Тивиец говорит, что он справится, — бормочет она. — Если будет осторожен. Он не умирает. Она умолкает, но «пока» всё равно срывается с её губ, плюхается в месиво угрей, хлеба и разваренного гороха. Корво пялится в тарелку. Он не очень умеет обращаться со словами, но он может хотя бы попытаться. — Это не некомпетентность, — начинает он. — Это… Леонора вздыхает и взъерошивает его волосы, так что он уворачивается и умолкает. — Доедай своих угрей.